Проблемные поля истории и филологии часто не только перекрещиваются и накладываются одно на другое, но и существенно совпадают в некоторых аспектах. Так, например, обе области знания работают с текстами и в результате получают из них информацию. Конечно, способы анализа отличаются друг от друга, но совершенно очевидно следующее. Для того чтобы понимание текста было адекватным, необходимо быть не только филологом, но и историком, и наоборот. Ведь известно, что на создание текста и его последующие интерпретации оказывают прямое влияние как литературный дискурс и традиция данного языка и сообщества, так и конкретные исторические события и условия, в которых он создавался и прочитывался. Таким образом, мы оказываемся перед антиномией: с одной стороны, фактическое и институциональное разделение на две различные науки, с другой – их очевидная взаимозависимость и взаимосвязанность.^[1] Найти пути сотрудничества двух гуманитарных наук и продемонстрировать это на конкретных примерах – такова, по мысли составителей, задача данного сборника.
Сборник составили тексты докладов, прочитанные на одноименной международной конференции в феврале 2000 года в Петрозаводске. В конференции приняли участие учёные как из различных городов России, так и из-за рубежа. Сборник включает в себя несколько разделов, составленных по обобщенно-тематическому признаку. Поскольку в рамках рецензии невозможно с одинаковой степенью подробности проанализировать даже половину представленных в издании статей, я сосредоточусь на наиболее проблемных из них и тех, которые интересны главным образом для историка.
Нарушив, однако, заданную редакторами последовательность разделов, я начну с последнего, посвященного историческому опыту в деле «междисциплинарной интеграции» образования. И это вполне закономерно: сначала обнаружить взаимодействия двух наук в прошлом, чтобы уже с некоторым багажом обратиться к текущему положению дел.
Известно, что потребности образования, как правило, следуют не только утилитарным и конъюнктурным целям, но и напрямую зависят от научной парадигмы своего времени. Образующие раздел четыре статьи, однако, практически не ставят перед собой задачи раскрытия «междисциплинарной интеграции» филологии и истории, обращаясь к различным просветительским опытам как в России, так и в Западной Европе. Первые две статьи посвящены педагогической деятельности Филиппа Меланхтона (П. Н. Котляров) и немецкому университету на рубеже XVIII – XIX веков (А. В. Ерохин) соответственно. Как и статья О. Б. Вахромеевой про женские Бестужевские курсы, они носят информационный характер, при этом по-своему раскрывая поставленные исследовательские задачи. Сообщение Т. Н. Жуковской об историко-филологическом факультете Санкт-Петербургского университета пытается наметить некоторые черты междисциплинарности, проявившиеся в образовательной и научной деятельности учреждения на рубеже XIX – XX вв. В связи с переходом от курсовой к предметной системе образования на факультете с 1906-1907 учебного года отмечая тот факт, что «именно в это время взаимодополнение филологического и исторического циклов в программах обучения могло стать реальностью», автор не идет дальше фиксации факта присутствия филологов «в составе ‘семинариев’ историков» и обратной активности историков в отношении филологических дисциплин (C. 343). А между тем, небезынтересно именно через призму возможного синтеза исторического и филологического знаний проследить (насколько это позволяют источники) становление и развитие научного творчества ряда бывших студентов факультета 1906-1912 гг., впоследствии известных ученых, таких как
В. М. Жирмунский, С. Я. Лурье, М. Д. Приселков, Б. А. Романов и многих других.
Стоит заметить, что сама дореволюционная традиция объединения исторического и филологического образования в рамках единого факультета отражает интуитивное понимание очевидной взаимосвязанности двух областей, о чем мы говорили в начале рецензии. Такой подход и в реальности способствовал гораздо более тесному сотрудничеству этих дисциплин или, по крайней мере, создавал более серьезные организационные возможности для подобного синтеза. Возможно, именно этой особенности мы обязаны появлению в конце XIX – начале XX в. плеяды крупнейших российских учёных-гуманитариев.
Теперь вернемся к предлагаемому составителями сборника порядку следования рубрик. Первая – после краткого предисловия – рубрика озаглавлена «Культурные эпохи в историко-филологических исследованиях». Тут представлен довольно пёстрый набор сообщений с подчас весьма условной принадлежностью к области «историко-филологических исследований». Так, несомненно заслуживающие внимания статья А. А. Новикова о политическом мировоззрении языческой оппозиции IV в. в Риме и статья К. Р. Кобрина о прояснении неоднозначных мест «Описания Уэльса» Геральда Камбрийского должны быть отнесены к классическим историческим исследованиям. В то время как работы
Г. Б. Гурина («Исторические лица и персональный дейксис: «Фелица» Г. Р. Державина») и Н. И. Девятайкиной («Исторические личности как ренессансные типы у Д. С. Мережковского») могут быть безо всякого колебания отнесены в разряд литературоведческих.
Интересную тему поднимает статья Л. В. Миллер «Сотворение кумира», посвященная формированию образа исторической личности в художественной литературе. Автор сосредоточена на художественном способе «бытования» образов людей прошлого, однако делает подчас очень рискованные высказывания исторического характера. Например, обсуждая схожесть литературных образов Петра Первого и И. В. Сталина, она пишет: «…обе империи, созданные в результате такой формы власти, рухнули практически в одночасье» (С. 84). Вряд ли такой комментарий можно воспринимать как научное утверждение, это в большей степени взгляд со стороны и – хотелось бы добавить – тоже через призму художественного дискурса, присущего уже самому автору сообщения. Однако любопытна данная статья другим, а именно постановкой проблемы соотношения реальности и текста. Как я уже отмечал, обе дисциплины – филология и история – работают с текстами. Но если текст в филологии связан с другим текстом (или их множеством), то история – как описание реального прошлого – работает с текстом, отсылающим к миру действительному. Миллер оговаривает, что в данной работе «исследуются отношения не между текстом и действительностью, но между текстом и художественным дискурсом». Перед нами филология: текст в контексте других текстов. Мы же, как историки, зададим себе вопрос: насколько возможно вообще исследовать «отношения между текстом и действительностью»? Ведь известно, насколько проблематична для исторической науки сама претензия на соответствие реальности.
Следующие за статьей Миллер материалы «развивают» именно проблематику познания в исторической науке. В центре этой области начиная с 1970-х гг. находится концепция известного американского историка или, скорее, теоретика исторической науки – тропология Хайдена Уайта (Hayden White). Для него, во-первых, условны и приблизительны любые факты о прошлом, а во-вторых, так же ненадежны и любые интерпретации, построенные на этих фактах. Они ненадежны не только в силу сомнительности фактов (поскольку те суть лишь «словесные пропозиции»), но и в силу определенных дискурсивных стратегий интерпретаторов-историков. В своей известной книге «Метаистория: историческое воображение в Европе XIX века»^[2] Уайт на примере исторической науки XIX века излагает возможные варианты таких стратегий работы с историческими фактами и связывает эти стратегии с теорией литературных тропов.^[3] Значение предлагаемого тропологией взгляда на историческую науку не подлежит сомнению, но часто его видят совсем не там, где оно действительно есть. Некоторые историки сочли работу по вскрытию дискурсов исторических сочинений попыткой разрушить историю как науку, как диверсию, которая полностью заставляет пересмотреть основания собственной науки. И потому в связи с этим нередко пишут о так называемом «постмодернистском вызове».^[4] Однако поводов для глобальных ревизий здесь намного меньше. Тропология подтвердила то, что историки (да и не только они) знали и раньше, а именно: условность и постоянную недостаточность интерпретации фактов прошлого, а то и самую настоящую тенденциозность, и при всём при том самые настоящие и искренние претензии на научность полученного результата. Здесь достаточно вспомнить советскую историографию, где идеология однозначно определяла весь дискурс исторической науки в СССР. Относительность любой интерпретации очевидна, и можно лишь выяснять характер и структуру этой относительности. Этим и занимается Уайт.
Статья И. А. Калинина обращает внимание читателей на близость между историографией (т. е. исторической наукой как таковой) и утопией. Историография при этом понимается именно в рамках тропологии Уайта, воспринятой в наиболее радикальном философском измерении. Т. е. история оказывается дискурсивно порожденным и потому не собственно научным текстом. «И утопия, и историография имеют дело с недоступными непосредственному опыту предметами: отсутствующим пространством (у-топией) и ‘отсутствующим’ временем (прошлым). Таким образом, и первая, и вторая неизбежно испытывают недостаток в референте, подлежащем верификации» (C. 87). Разница между утопией и историографией только в различных риторических стратегиях, используемых ими. Как отмечалось выше, философский пафос подобных «открытий» в значительной степени умеряется истиной об относительности любой интерпретации. Собственно, именно эта истина и поддерживает существование исторической науки, поскольку история, как правило, строится на переинтерпретации ранее интерпретированных фактов прошлого. Это всегда анализ заново, это всегда переработка, это всегда умение увидеть то же самое под новым углом зрения, в иной перспективе.
Как представляется, более фундаментальным вопросом в этих спорах об объективности/субъективности/художественности исторической науки следует считать проблему, общую для любой области знания. Это знаменитая «вещь в себе» Иммануила Канта. Учитывая, что предмет никогда не дан нам непосредственно, а только как феномен, любые суждения о нём должны делаться с оглядкой на это. А тем более в исторической науке, где предметами являются факты о событиях прошлого. Факты же никогда не бывают абсолютно полными и достоверными.^[5] Поэтому любая дискуссия по вопросам методологии и гносеологии в истории должна учитывать эту поправку или, скорее, удел человеческого познания. Оглядка на непознаваемость «вещи в себе» Канта способна в положительном направлении корректировать самые смелые высказывания о «ненаучности» дискурса исторического знания.
Однако, помимо указанного аспекта, Калинин приводит разбор семиотического подхода к истории, представленного в статьях Б. А. Успенского «История и семиотика» и «Historia sub specie semioticae» (название доклада обыгрывает название статьи Успенского – «Historia sub specie utopiae»). Автор статьи указывает на ограниченность семиотического подхода в версии Успенского, для которого история оказывается взаимодействием текста и антитекста, и противопоставляет ему более сдержанную и более привычную позицию Ю. М. Лотмана, которая во многом совпадает с видением истории, отстаиваемым самим Калининым.^[6]
Как кажется, более продуктивно для исторической науки применять тропологический подход Уайта к осмыслению историографии (уже в привычном «техническом» смысле – как истории самой исторической науки), к выявлению исследовательских стратегий для лучшего понимания и оценки трудов того или иного историка.^[7] Тем самым тропология оказывается инструментом самопознания истории, своего рода критическим самоанализом науки. Образец такого отношения к подходу Уайта мы и находим в статье А. В. Антощенко, который исследует научный дискурс известного историка П. Г. Виноградова. Автор прослеживает динамику перехода от одной риторической практики к другой (в данном случае: от органицизма к контекстуализму) в развитии отношения историка к событиям в России первых двух десятилетий XX в., в качестве источника используя публицистические и энциклопедические статьи П. Г. Виноградова. В данном случае конкретно историческое применение тропологического метода (в отличие от философского абстрагирования, характерного для сообщения Калинина) оказывается оправданным и позволяет успешно структурировать в определенном измерении научный дискурс выбранного историка.
Интересным материалом открывается следующий, второй раздел, «История и лингвистика: пересечение контекстов». В статье «Взгляд на язык в истории культуры» П. А. Клубков предлагает расширить границы традиционного для филологических специальностей университетского курса «История лингвистических учений», включив в него обращение к тем опытам и формам языкознания, которые остались в стороне от магистрального русла развития современной академической лингвистики.^[8] Темы, предлагаемые автором для рассмотрения (например, «язык в религиозном мировоззрении», «традиция языкового коллекционирования в Европе XVI-XVIII вв.»), представляются интересными не только в рамках истории языкознания, но и в рамках общей истории культуры и научных представлений общества в разные эпохи его развития. Можно предположить, что подобный взгляд на историю представлений о языке даже больше необходим историкам, поскольку эти представления отражают не столько научный уровень знания (в современном понимании), сколько ментальность и общее самосознание людей того времени. А значит, рассмотрение этого аспекта послужит в качестве еще одного кирпичика в деле воссоздания картины мира человека прошлого.
Как и в первом разделе, здесь присутствуют и сугубо филологические (совместная работа
О. А. Абраменко и А. И. Рыко, посвященная языковым особенностям списка Псковской летописи), и сугубо исторические исследования (работы А. И. Килина и Э. Анттикоски о судьбах карельского языка в первой половине ХХ века). В целом, материалы этого раздела посвящены языку в истории, его специфике, употреблению и функциям, разбираемым на конкретных примерах. Так, О. И. Варьяш рассматривает термины и понятия средневекового права на примере португальских актов XIII – XIV веков. Типологически близкие работы представили также И. И. Шилова-Варьяш и К. А. Левинсон на испанском и немецком материале соответственно. В статье «К изучению славянской погребальной терминологии» Ф. Р. Минлос удачно сопоставляет языковые данные с археологическими. В работе вышеупомянутого Килина карельский язык выступает одновременно и инструментом, и жертвой в игре политических интересов между СССР и Финляндией.
Интересный и заслуживающий самого пристального внимания подход предложен в статье Е. Н. Геккиной «Словарь одного события: думские выборы в зеркале пиара». Может быть, именно в этом материале более всего оправдались надежды на междисциплинарность в рамках заявленной темы конференции. И хотя формально (и в особенности на момент конференции и публикации) тема доклада не столько историческая, сколько социокультурная или политологическая, всё же необходимо признать большое перспективное значение изложенного автором подхода для сугубо исторических исследований. В чём состоит этот метод и его задача? Задачей является отражение исторического события через составление специального словаря, а методом – формирование словника с лексемами, описывающими «не только ключевые или специфичные моменты события, но и универсальные или периферийные его стороны» (C. 172). Помимо того, что таким словарем могут быть охвачены все вербализованные аспекты события, он предоставляет богатую возможность изучать различные дискурсы избранного события – то, как событие озвучивается и осмысливается. Показательным примером анализа события с помощью подобного словаря стало исследование автором выборов в Государственную Думу 1999 г. через призму видения одного из активных участников этого события – пиар-организаций.
Важно отметить особенность этого словаря, которая состоит в том, что составитель его выступает в качестве собирателя лексем и не привносит в него никакой «собственной» информации, т. е. не интерпретирует материал, по крайней мере на стадии формирования словника. Поэтому такой подход может рассматриваться в качестве своеобразной доинтерпретационной обработки источников по определенной теме. С одной стороны, это уже анализ, отражающий дискурс события, выраженный в его лексической оснащённости и передающий способы говорения и осмысления события. С другой стороны, этот анализ (при условии добросовестности формирования словника) практически лишён «исследовательского произвола», вольности процесса интерпретации.^[9]
Название следующего раздела исчерпывающе говорит само за себя: «Литературный памятник как исторический источник – исторический источник как литературный памятник». Два первых материала, «Образ прошлого у Аммиана Марцеллина» Р. У. Ибатуллина и «Провидение и библейские образы в сочинениях шведских подданных о России конца XVI – начала XVII века» А. В. Толстикова, соответствуют скорее второй половине диады – «исторический источник как литературный памятник». Оба исследования касаются культурных архетипов^[10] определенных эпох, причем архетипы рассматриваются в качестве способов созидания текста.
Работа Ибатуллина рассматривает использование позднеримским писателем в его «Истории» exempla (примеров) «для оценки и осмысления деятелей и событий», о которых автор ведёт повествование. В данном случае в качестве культурных архетипов (которые и составляют материал exempla) выступают исторические деятели и события, причем как римского прошлого, так и соседних стран и областей. В результате исследования соотношений между различными группами таких архетипов (они были дифференцированы по принципу государственно-географическому) автор указывает на причастность Марцеллина к общей тенденции постепенной рецепции событий имперской римской истории в качестве «хрестоматийных». Кроме того, автор демонстрирует различные целевые модусы применения exempla древним историком (от панегирика до жёсткой сатиры).
Менее удачной представляется работа Н. В. Пак «Древнерусские жития св. Николая Мирликийского как исторический источник». Рассматривая случай ошибочной атрибуции древнерусскими книжниками так называемого «Слова о милостыне» св. Николаю, автор статьи не только не вносит ничего нового в изучение предложенного сюжета (а лишь ссылается на предшествующие работы), но даже не пытается оправдать заявленное название сообщения. Касательно второго можно отметить: во-первых, «Слово о милостыне» не входит в состав жития св. Николая, хотя и непосредственно следует за ним, и потому не вполне корректно ссылаться на «житие». А во-вторых, Пак так и не показал, в чём состоит потенциал текста как исторического источника. Напротив, приводятся нерелевантные утверждения о том, что «сюжет имеет древние, дохристианские корни» или что «Слово о милостыне внесло свой вклад в формирование русского образа ‘Николы Милостивого’», однако в чём состоит этот вклад, читателю приходится догадываться самому. А чтобы совсем обескуражить читателя, автор ссылается на рассказ Н. С. Лескова «Александрит», где «Слово о милостыне» используется в качестве одного из источников. Таким образом (немыслимым для читателя, но видимо вполне логичным для исследователя), «исторический» источник превращается в источник «литературный».^[11]
Из других сообщений, вошедших в данный раздел, следует отметить статью А. В. Пигина, в которой рассматриваются старообрядческие видения в исторической перспективе, и статью Ю. В. Кагарлицкого о русской проповеди XVIII века.^[12]
Подводя итог, стоит отметить прежде всего важность и даже необходимость проведения подобных научных встреч. Несмотря на то, что не все материалы прямо соответствуют тематике конференции – предполагаемому историко-филологическому синтезу, тем не менее, в отдельных случаях можно найти не просто ремесленное совмещение двух гуманитарных специальностей для решения научной задачи, но и примеры по-настоящему эвристического междисциплинарного подхода. В заключение приведу смелые слова Вяч. Вс. Иванова: «Вместо традиционно наследуемых и охраняемых условных границ между ними (научными дисциплинами. – С. А.) наступит время исследований по проблемам, а не по установленному условному размежеванию сфер занятий. Можно надеяться, что от принятой сейчас традиционной и весьма консервативной классификации знаний уже скоро останутся одни воспоминания».^[13]