В начале ХХ века Северная Америка стала домом для десятков тысяч эмигрантов из Центральной и Восточной Европы, которые покинули Старый Свет в силу экономических или политических причин. Динамично развивавшаяся Америка остро нуждалась в людских ресурсах, и эмигранты в значительной степени заполнили этот пробел. С другой стороны, сама Америка, бывшая продолжением англо-саксонской политической традиции, не была готова к такому наплыву новых людей. Нередко прибывшие европейцы казались американцам и канадцам малообразованными крестьянами с европейской окраины. В такой ситуации перед американскими и канадскими интеллектуалами встала задача выработки отношения общества к своим новым согражданам.^[1] История американской и канадской литературы знает несколько примеров, когда писатели обращались к проблемам адаптации европейских эмигрантов. Можно упомянуть книги Ралфа Коннора «Иностранец», «Человек из Клэнгэрри», «Небесный пилот»,^[2] Марты Остензо «Дикие гуси»,^[3] Морли Кэллохан «И унаследует землю они»,^[4] Синклера Росса «Немного о себе и доме моем»,^[5] Маргрэт Лоурэнс «Усмешка Господня».^[6] Если в этих произведениях читатели встречаются с героями славянского происхождения, с неким Иваном, Антоном Кловачем, Анной Прыходой, Стивом Куланичем, то в романе Эптона Синклера – с литовскими эмигрантами.
Роман американского писателя Эптона Билла Синклера (Upton Beall Sinclair)^[7] «Джунгли» («The Jungle»),^[8] вышедший в 1905 году, представляет собой книгу о тяжелой судьбе первых американских литовцев.^[9] Приехавшие в Америку в поисках лучшей жизни литовские эмигранты попадают в условия крайней нищеты и жестокого угнетения. Трагически складывается судьба героя романа Юргиса Рудкуса. Он проходит путь от рабочего до бездомного, скатываясь вниз по социальной лестнице: чикагские бойни, тюрьма, улица – основные этапы американской жизни Рудкуса. Его жена, Уна, умирает во время преждевременных родов, а полуторагодовалый сын Антанас остается один и трагически гибнет, утонув в уличной грязи. Страдают и родственники Юргиса – Мария стала проституткой, Кристофорас умирает, его брата Станиславоса загрызли крысы. Отчаявшийся Юргис случайно попадает на митинг социалистов и именно в новом учении находит для себя путь к спасению. Такова сюжетная линия романа, которому посвятил свое небольшое (чуть более ста страниц), но интересное исследование литовский историк Гедрюс Субачюс.^[10]
Исследователи, занимающиеся историей литовского литературоведения, вероятно, согласятся с тем, что оно знает несколько ярких исследователей, которые и в советский период проявляли немалую свободу в интерпретации текстов. Появление книги Субачюса подтверждает, что современное литовское литературоведение продолжает лучшие традиции литовской материковой и диаспорной исследовательских традиций.^[11] Субачюс написал небольшую, но информативную книгу. Для него как литовского автора, по его собственному признанию, очень актуальным был вопрос, почему американский писатель решил написать книгу именно про литовцев. Анализируя интервью и биографии Синклера, Субачюс приходит к выводу, что выбор был случаен и на месте литовцев могли оказаться эмигранты из любого другого уголка Восточной Европы (P. 3). Cудьба первых литовских эмигрантов была типичной, но, с другой стороны, именно литовцы фигурировали в большинстве первых статей в американской прессе о «новых американцах». Однако вовсе не Синклер был открывателем «американской Литвы» для американской публики – более вероятно, что инициатором «литовского» проекта являлся американский журналист Эрнест Пул.^[12]
Книга Субачюса – не первая попытка осмыслить роман Синклера, до него это уже пытались сделать некоторые литовские интеллектуалы. Например, Алфонсас Шешплаукис полагал, что выбор Синклера был чисто рациональным и писатель руководствовался той значительной ролью, которую на том этапе начали играть литовцы в развитии некоторых отраслей американской экономики.^[13] Антанас Мустейкис вообще указывал на бессмысленность дискуссий вокруг того, почему именно литовцы оказались героями «Джунглей».^[14] В работах Антанаса Венцловы мы найдем и попытку чистого литературоведческого анализа^[15] в межвоенной независимой Литве, и социально детерминированный дискурс,^[16] характерный для работ этого литовского интеллектуала в советский период.
Для Субачюса же роман интересен скорее как текст, который оказался глубоко интегрированным в историю литовского опыта в Америке. Об этой интегрированности свидетельствуют и несколько переводов романа с английского на литовский язык.^[17] Подход Субачюса интересен тем, что он несколько отличается от исследований, в центре внимания которых, как правило, националистические сантименты и концепты.
С другой стороны, Субачюс констатирует, что читал роман по-литовски (судя по тексту исследования, он одинаково хорошо ориентируется и в английском оригинале, и в литовском переводе), постоянно помня о том, что он, как и герои книги, литовец. Несмотря на то, что Синклер был достаточно известным американским писателем, Субачюс столкнулся с тем, что в среднем только 10–20% его американских студентов, специализирующихся в литуевистике, читали роман. Он также отмечает, что в самой Литве роман известен в первую очередь среди специалистов по истории американской литературы. Интересно и его признание: он знал, что у его родителей имелось литовское издание 1948 года, и когда попросил отца прислать ему книгу, обнаружил, что страницы… так и не были разрезаны (P. 87).
Роман, выдержавший пять изданий на литовском языке, словно выпал из сокровищницы текстов, конституирующих современную литовскую культуру и национальное сознание. Почему? Отвечая на этот вопрос, Субачюс высказывает предположение, что в советское время он рассматривался не как литературное, а как идеологическое произведение. С другой стороны, у советских литовцев было столько своих проблем, что они не смогли найти места для проблем своих американских соотечественников. Иными словами, в Литовской ССР не было психологической предрасположенности к чтению «Джунглей» (Pp. 86-89).
По мнению Субачюса, роман интересен и в контексте реконструкции повседневной истории американских литовцев, особенно тех его фрагментов, которые посвящены, например, литовской свадьбе. По его словам, свадебная церемония, для названия которой в самом тексте романа Синклер использовал два литовских слова славянского («veselija») и балтского («aczaviuas») происхождения, описана достаточно реалистично и создает у читателя впечатление о том, как далеко распространялось влияние литовской народной традиционной культуры, привнесенной (точнее, автоматически перенесенной в силу того, что эмигранты просто не знали другой модерновой культурной традиции) литовцами.
В романе мы находим срез не только подлинно бытовой, но и языковой культуры первых американских литовцев, что помогает современным исследователям составить представление о развитии литовской антропонимии в Америке. Субачюс указывает на то, что большинство литовских фамилий героев «Джунглей» звучит вполне по-литовски, в соответствии с нормами литовского правописания того времени («Graiczunas», «Kuszleika», «Berczynskas», «Szedvilas», «Jasaitis»). Субачюс также предполагает, что прототипом Юргиса Рудкуса был американский литовский политик Каролис Руткис,^[18] хотя в источниках мы можем найти информацию о трех Руткисах, прибывших из Литвы и живших в США в начале ХХ века (Pp. 38-41). Интересно предположение о том, что имя главного героя было выбрано намеренно: Синклер якобы пытается акцентировать внимание на созвучии между словами «Jurgis» и «Jungle» (P. 85), подчеркивая, что, с одной стороны, сами литовские эмигранты были неведомы в Америке, казались американцам «джунглями», которые следовало освоить, с другой, для литовцев Америка была таким же непонятным миром.
Согласно Субачюсу, роман интересен в контексте языковой полемики в рамках литовского национального движения в начале ХХ века. Синклер использовал буквенные сочетания «cz» и «sz» для обозначения литовских звуков «č» и «š». Эти сочетания свидетельствуют о том, что у американских литовцев в то время отсутствовала единая орфографическая норма (так литовские газеты в Америке постепенно отказывались от правил, возникших под польским влиянием, в пользу новых, более литовских).^[19]Субачюс полагает, что носители литовского языка, с которыми контактировал Синклер в процессе написания романа, были нередко двуязычны (они знали литовский и польский языки), и это существенно повлияло на языковые нормы, которые мы фиксируем в произведении (Pp. 24-26). Контакты с литовскими эмигрантами, по мнению некоторых исследователей, привели к тому, что Синклер обрел элементарные знания литовского языка. Об этом, в частности, писал Алгирдас Будрецкис в 1976 году.^[20] Что касается другого аспекта языковой составляющей романа, то она связана с тем, как литовцы осваивали английский язык. В «Джунглях» они достаточно быстро начинают говорить по-английски, что, по мнению Субачюса, не совсем верно: первые литовцы в США жили в относительной изоляции, в литовских сообществах, работали вместе с такими же литовскими эмигрантами, что в ряде случаев освобождало их от быстрого освоения нового для них языка (Pp. 18-19).
Cмешение различных методов и то, как автор рецензируемой книги легко ориентируется в проблемах, которые в одинаковой степени принадлежат и истории литературы, и собственно истории литовцев в Америке, делает его работу не только интересно читаемой, но и подтверждает, что нормальное современное гуманитарное исследование должно быть полидисциплинарным.^[21] Поэтому, кроме языкового среза, роман интересен и как текст, где фигурируют относительно локализованные «места памяти» – это и чикагские бойни, и чикагские рабочие кварталы начала ХХ века. Анализ этого аспекта – одна из наиболее сильных сторон монографии. В этом ряду особо выделяются «салон Бежинского» и «салон Кушлейко» – своеобразные центры, в которых собирались литовские эмигранты в первые годы ХХ столетия. Оба эти заведения, конечно, не дожили до настоящего времени, что делает роман важным источником для исследователей локальной мультиэтнической истории Чикаго (Субачюс полагает, что, к примеру, свадебная католическая церемония, красочно описанная Синклером, проходила также в Чикаго, в литовской церкви Святого Георгия в Бриджпорте).
Подводя итоги, отметим, что подход, предложенный Субачюсом, кажется продуктивным: именно благодаря сочетанию методов исторического и литературоведческого исследования можно плодотворно подойти к изучению целого комплекса проблем, среди которых национальная идентичность, историческая память, история диаспор. Книга интересна и как своеобразное филологическое окно в историю литовской эмиграции, если еще и принять во внимание, что автором анализируемого Субачюсом текста был не литовец, а американец, который пытался осмыслить ранние этапы литовского диаспориального опыта в Америке. Анализ текста романа позволяет выйти и на другие проблемы, что делает возможным изучение истории литовского зарубежья в контексте микроистории и/или интеллектуальной истории.
Однако мы можем указать и на некоторые слабые стороны данного исследования. Вероятно, объем книги мог бы быть несколько больше, что позволило бы затронуть аналогичные аспекты в истории всей североамериканской (и, в частности, канадской) англоязычной литературы. А обращение к проблеме влияния творчества Синклера на литовских писателей-эмигрантов также могло бы значительно расширить академический вклад работы Субачюса в историографию.