МЕСТНЫЕ ЭКСПЕРТЫ И “РАЦИОНАЛЬНОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ” РЕСУРСОВ

В результате советской политики коренизации 1920-х годов и советской образовательной политики в Узбекистане и Туркменистане сформировался слой собственной интеллигенции и вырос общий образовательный уровень населения. В 1927–1928 годах на 10.000 проживавших на территории Советского Союза узбеков приходился один студент высшего учебного заведения (в Туркменистане – 0,2), в 1960–1961 годах среднее число студентов равнялось 89 (в Туркменистане – 94,6), а в 1980–1981 гг. – 160,2 (146,5). Среди занятых в народном хозяйстве специалистов с высшим образованием процент узбеков и туркменов рос чрезвычайно быстро.^[1]
С 1950-х гг. созданные в предвоенное время в Средней Азии институты начинают влиять на состоянии дел в научно-технических областях, имевших значение для хлопководства и ирригации. Так, в 1956 году число узбеков среди руководящих работников в сфере земледелия составляло от 60% до 85%.^[2] Основанный в 1934 году Ташкентский институт инженеров ирригации и механизации сельского хозяйства (ТИИИМСХ) с 1961 по 1965 год выпустил 2.529 инженеров сельского и водного хозяйства, в том числе 1.267 инженеров-представителей “коренных национальностей”.^[3] Многие из выпускников ТИИИМСХ возвращались как руководители водного хозяйства в свои деревни; другие, выбрав для себя научную карьеру, оставались в Ташкенте или других городах.
В республиканских профессиональных журналах и в академических издательствах постоянно росло количество авторов из местного населения, печатавшихся по проблемам сельского хозяйства и ирригации. С 1960-х годов они составляли как минимум половину от общего числа авторов. В послевоенный период относительно быстро складывается разветвленное сообщество экспертов, включавшее в себя представителей славянских наций (в первую очередь, русских и украинцев), евреев, туркменов, узбеков, каракалпаков, таджиков и многих других, причем чёткой зависимости между национальностями и академическими школами, институтами или научными дисциплинами установить невозможно. Теоретически двери научного мира были открыты для представителей местного населения, и они использовали предоставленную возможность, добиваясь высокого положения в обществе. Но на практике вполне могли иметь место сегрегация и дискриминация, которые, однако, не всегда проводили черту между представителями славянских наций и местным населением.^[4]
Среди республиканских партийных функционеров, отвечавших за водное и сельское хозяйство, определенный процент также составляли представители местных наций. Из приводимых ниже примеров видно, что на уровне конкретных людей границы между наукой и политикой, а также между политикой и литературной деятельностью были подвижными. Салиджан Мамарасулович Мамарасулов (1930–2005) происходил из Андижанской области, в 1953 году он закончил ТИИИМСХ и работал затем в одном из проектных институтов. С 1965 по 1977 годы он занимал должность министра водного хозяйства Узбекской республики.^[5] Шараф Рашидович Рашидов (1917–1983), занимавший с 1959 года пост первого секретаря ЦК партии Узбекистана, был также известен как писатель.^[6] Его литературные произведения посвящались, в частности, освоению целинных земель и воспевали трудовой подвиг хлопкоробов. Мухамедназар Гапурович Гапуров, как и Рашидов, возглавлял в период 1969–1985 годов ЦК Компартии Туркменской ССР. И тот, и другой символизировали стабильность кадров в брежневскую эпоху.
Если в середине 1950-х гг., на ранних этапах целинной кампании в Северной голодной степи, энтузиазм социалистических покорителей степных и пустынных земель казался безграничным, то в 1960-е годы в профессиональных кругах распространяется критический взгляд на социалистический способ хозяйствования в области мелиорации. “Рациональное использование природных ресурсов” становится ключевым и наиболее часто употребляемым понятием нового дискурса. Прежде всего, в поле критики попало нерациональное потребление дорогостоящего водного ресурса колхозами и совхозами.
Уже в 1962 году сотрудники Туркменского научно-исследовательского института гидротехники и мелиорации (ТНИИГМ) критикуют превышение установленных планом норм затрат воды, причину которого они видели в структурных проблемах, связанных со строительством Каракумского канала. Нерациональное использование водных ресурсов в населенных пунктах, расположенных вдоль недавно построенного канала, по мнению экспертов, приводило к подъему грунтовых вод, повышению содержания соли в составе воды и уменьшению урожайности хлопка.^[7] Именно высоким забором и нерациональным расходом воды, а не недостаточным количеством коллекторов объяснялся подъем грунтовых вод в Чарджоуской области.^[8]
Выработанная тогда линия аргументации сохраняла свою силу до конца 1980-х годов (а предположительно и после 1991 года). Ее смысл сводился к тому, чтобы разоблачить и заклеймить бесхозяйственное использование дефицитных водных ресурсов. В 1973 году в газете “Правда” вышла статья “Магистрали плодородия”, в которой наряду с прочим отмечалось, что “в редких хозяйствах можно увидеть планы бережного расходования воды” и что необходимо “воспитывать у людей уважение к воде-кормилице”.^[9] Г. О. Хорст, научный сотрудник упомянутого выше ТНИИГМ, поторопился воспользоваться открывшейся возможностью и предложил материал авторитетному всесоюзному журналу “Гидротехника и мелиорация”. После того, как автору было отказано в публикации, он направил статью на имя министра водного хозяйства Узбекистана Мамарасулова. В конечном итоге текст осел в министерском архиве. Материалы статьи представляли собой подсчеты, показывавшие, что при принятом коэффициенте полезного действия в дельте Амударьи используемой воды должно хватать для орошения в два раза большей площади земли. По мнению автора, Каракалпакия вместе с Хорезмской и Ташаузской областями ежегодно забирали из реки на 7,4 миллиарда кубических метров воды больше, чем требовалось, что являлось колоссальной растратой водных ресурсов.^[10] Смысл предложения автора статьи заключался в существенном сокращении подачи воды в оросительные системы, в результате чего можно было бы добиться положительного эффекта, а именно снижения опасности осолонения местных почв, уровень которого удвоился на фоне массового строительства ирригационных систем.
Другой насущной проблемой в статье объявлялся забор поднимающихся грунтовых и невостребованных наземных вод, которые после Хорезмской и Ташаузской областей скапливались в двух коллекторах и затем отводились в Сарыкамышскую котловину в пустыне Каракумы. Речь шла приблизительно о 3 миллиардах кубических метров воды, перекачанных в последние годы в котловину мимо Аральского моря, что стало причиной снижения уровня воды и ухудшения условий судоходства и рыболовства на Арале. Решение автор видел в разработке нового проекта “Переброски воды северных рек в бассейн Аральского моря” – идея, существовавшая задолго до этого и получившая в период сталинизма новый толчок. В 1949 году так называемый “Давыдовский проект”, предусматривавший поворот сибирских рек в Среднюю Азию, возник как составная часть сталинского плана преобразований. С помощью сооружения 78-метровой плотины в месте впадения Иртыша в Обь предполагалось создать водохранилище площадью в 250 тысяч квадратных километров, из которого бы подавалась вода в Аральское и Каспийское моря, удаленные на 4.000 км.^[11] Хорст предлагал использовать предоставлявшуюся в этом случае возможность и направить сток названных двух коллекторов в Аральское море.^[12] Он опровергал догму об автоматическом увеличении количества орошаемых площадей за счет потребления большего количества оросительной воды и требовал “наконец разобраться в причинах, тормозящих рост орошаемых площадей в области, и обеспечить неуклонный быстрый прирост орошаемых площадей”.^[13] Таким образом, он не подвергал сомнению саму целесообразность увеличения орошаемых площадей и, соответственно, урожайности хлопка. Рациональное потребление водных ресурсов, по мнению Хорста, затруднялось из-за отсутствия на большинстве водозаборных пунктов измерительных приборов, в силу чего план потребления воды не мог быть проконтролирован. К тому же, как отмечал Хорст, оросительные каналы зачастую функционировали “без одежд”, т.е. без бетонного покрытия.
Подготовленные Хорстом материалы поднимали ключевые проблемы: отсутствие контроля по затратам воды на местах, превышающий в несколько раз норму потребления объем откачиваемой из Амударьи воды, потери воды в результате испарения из-за допущенных при строительстве недостатков в конструкциях каналов. Бескомпромиссность подхода и впечатляющая статистика, приводимая Хорстом, не соответствовали советским стандартам публичности, его материалы так и не стали достоянием широкой профессиональной общественности. Предположительно Хорст также выступал против увеличения возделываемых площадей за счет расширения строительства ирригационных систем. Однако данный принцип являлся ключевым для имперского, а затем и советского экстенсивного модуса освоения новых пространств. Он казался естественным не только ученым, но и ответственным лицам в Москве и в Средней Азии.
И тем не менее в профессиональных публикациях начала 1960-х годов периодически появлялись критические нотки, получавшие развитие в рамках официально разрешенных дискуссий о нерациональном потреблении естественных водных ресурсов. Однако задача повышения урожайности хлопка посредством развития мелиорации оставалась вне критики. Ответственность за расточительство в определенной степени снималась с инженеров и инженеров-гидротехников и перекладывалась на местные совхозы и колхозы, которые действительно использовали столько воды, сколько могли получить, не имея при этом никакой заинтересованности в ее рациональном, экономном использовании.

ОХРАНА ПРИРОДЫ И ЭКОЛОГИЧЕСКАЯ КРИТИКА

В конце 1950-х – начале 1960-х годов на республиканском уровне принимаются первые “законы об охране природы” (1959 в Узбекистане, 1963 в Туркменистане).^[14] Несмотря на то, что в 1970-е годы в СССР были разработаны основные природоохранные положения, к которым, в частности, относились “Основы водного законодательства Союза ССР и союзных республик” (1970), единого всесоюзного закона, который бы регулировал эту сферу, не было. Из многочисленных постановлений центра, относящихся к первой половине 1970-х годов, особого внимания заслуживает постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР “Об усилении охраны природы и улучшении использования природных ресурсов” от 29 декабря 1972 года.^[15] В 1977 году сфера охраны природы была включена в новую Конституцию СССР. Таким образом, деятельность по охране природы, как отмечалось в последующие годы многими авторами, “приняла конституционный характер”.
В то же время все более очевидными становились пределы возможного освоения ресурсов: обмеление Арала продолжалось, питающие его реки практически его не достигали. Дефицит воды во многих регионах становился все ощутимее, при этом возрастала ежегодная зависимость от количества талых горных вод, питающих в сезон реки. Все чаще употреблялось понятие “маловодье”. К началу 1980-х г. особенно устрашающая ситуация сложилась в районе впадения Амударьи в Аральское море – на территории, принадлежавшей тогда автономной Каракалпакской республике, которая традиционно считалась отсталой периферией и как таковая не привлекала особого внимания ни Ташкента, ни Москвы.^[16] Исследования, проводившиеся уже в перестроечное время, показали размах социальных и экологических последствий дефицита водных ресурсов и понижения уровня Арала – от изменения в региональном климате (усиленное проявление признаков континентального климата) до высокой заболеваемости и смертности населения Каракалпакии и Кызылординской области.^[17]
Дискурс “рационального потребления” в 1970-е дополнился еще одной дискуссией, которая разворачивалась не на страницах упоминавшихся выше сельскохозяйственных журналов обеих республик, а в журнале “Общественные науки в Узбекистане”. В 1975 году в этом печатном органе появились первые публикации об экологии. В статье А. Э. Ишмухамедова речь шла о глобальном загрязнении окружающей среды и необходимости введения утилизации отходов и побочных продуктов производства, что было выгодно одновременно с экологической и экономической точек зрения. Оставаясь в рамках дискурса “рационального потребления”, Ишмухамедов тем не менее вносил в него новые элементы.^[18] В этом же номере журнала автор другой статьи напрямую затрагивал проблему создания замкнутого экологического и производственного цикла, включающего повторную переработку и использование отходов производства. Он же усиленно пропагандировал экологические технологии.^[19] Употреблявшийся в этих статьях термин “экология” являлся абсолютно новым, создававшим некий семантический противовес официальному понятию “охрана природы”. Он демонстрировал совершенно новый уровень мышления в глобальных масштабах, когда капиталистические и социалистические страны оказываются перед лицом схожих проблем. И хотя в процитированной и других опубликованных в последующие годы статьях постоянно подчеркивалось, что социалистическое государство успешно и активно справляется с трудностями, вызванными экологическими проблемами, и что только в условиях социализма возможно решение подобных проблем (поскольку капитализм со своей бесчеловечной рыночной экономикой предполагает не только эксплуатацию человека, но и природы) – это были скорее неизбежные штампы. В реальности в научных изданиях наблюдался интерес не только к сообщениям об экологических проблемах “Запада”, но и к переводной западной литературе об охране природы.^[20]
Советский дискурс глобальной цивилизационной критики был близок актуальным на тот момент западным экологическим дискурсам, также исходившим из того, что модерность в сочетании с индустриализацией и массовым потреблением неизбежно создает серьезные экологические проблемы.^[21] Впрочем, от Запада Советский Союз отличало то обстоятельство, что протест ограничивался исключительно кругом экспертов. Широкое общественное движение в защиту окружающей среды смогло оформиться только в годы перестройки.^[22] В Советском Союзе, в том числе в Узбекской и Туркменской республиках, действовало “Общество охраны природы”, официально считавшееся массовой организацией. К 1974 году в Узбекистане оно объединяло 2.759.000 членов, т.е. приблизительно каждого пятого жителя республики.^[23] Однако большинство членов Общества принадлежали к нему лишь формально. Такие “безобидные” мероприятия, как конкурсы певчих птиц (играющих особую роль в культуре Узбекистана) или посадка деревьев на школьных участках, составляли стандартный репертуар деятельности Общества. По-настоящему животрепещущих тем, касающихся загрязнения и нерационального потребления оросительной воды, Общество поначалу не ставило, поскольку представляло собой не форум критически настроенной общественности, а вспомогательную ячейку при государстве.^[24]
Новый уровень критики в рассматриваемых профессиональных публикациях был достигнут в 1980 году, когда в поле зрения экспертов попала не только тема растраты водных ресурсов, но также и специфика монокультурной хлопковой экономики, и проблемы севооборота хлопка.^[25] Активно формулируются требования ввести обсуждавшиеся в начале 1970-х годов “биометоды”, направленные на борьбу с вредителями хлопчатника;^[26] указывается на прямую зависимость между повышением процента соли в почвах и сокращением урожайности хлопка.^[27] Действительно урожайность хлопчатника, постоянно растущая согласно официальной статистике, к 1980-м годам упала именно вследствие экологических проблем.
В 1980-е годы общие экологические вопросы и отдельные аспекты природозащитной деятельности окончательно утвердились в научных дискуссиях. Один из авторов того времени, сотрудница Института философии и права АН УзССР, в своей статье указывала на целый ряд экологических проблем, в том числе – на грозившее исчезновение отдельных видов животных и неправильное обращение с минеральными удобрениями. И. Хашимова подвергала резкой критике доминировавший до сих пор дух освоения: “Одной из серьезных экологических проблем является сегодня наступление на пустыню… В связи с освоением новых земель дефицит воды все более будет возрастать”.^[28]
Невозможно установить четкую связь различных направлений критического дискурса с конкретными организациями, дисциплинами или этнической/национальной принадлежностью авторов. По большому счету, все критики обвиняли инженеров и гидрологов, возводивших оросительные сооружения и системы по отводу воды и в своей массе вплоть до 1980-х годов безоговорочно поддерживавших освоение новых сельскохозяйственных площадей. Критика чаще всего касалась нерационального использования водных ресурсов и отсутствия измерительных приборов. Наряду с этим, эксперты-экономисты настаивали на введении хозрасчета и системы учета в сфере потребления воды.^[29] Биологи предлагали альтернативные методы по защите сельскохозяйственных культур или жёстко критиковали нанесенный животному миру вред. Но самая резкая критика в отношении политики освоения и возделывания земельных площадей, допущенных экологических нарушений и цивилизации в целом исходила, как правило, от представителей общественных наук и Общества охраны природы.
С перестройкой эта критика приобрела размах и остроту. К уже звучавшим голосам присоединилось узбекское Общество охраны природы, обличавшее существовавшие нарушения и местных функционеров. Его представители отмечали, что потери воды вследствие испарения, фильтрации и устарелых технологий полива ежегодно составляли 8 миллиардов кубических метров. Из этого следовал вывод, что из-за косности мышления некоторых руководителей Узбекистану приходится расплачиваться потерей воды объемом в целую реку. Кроме того, из предоставленных правительством средств на защиту и сохранение полей Минсельхозом УзССР были использованы только 17 процентов.^[30]
Тем не менее даже в перестройку в ответ на экологическую критику не последовало практических мер. Ни “биометоды” как альтернатива токсичным инсектицидам, уничтожающим насекомых-вредителей, ни контрольно-измерительные приборы в местах забора воды на каналах так и не были введены в масштабах, достойных упоминания. Потери воды оставались на прежнем уровне, поскольку потребность в ее экономном использовании отсутствовала. Из-за технических недостатков в конструкциях оросительных каналов потери воды в результате испарения и фильтрации оставались, как и прежде, огромными.^[31] Предприятия ковыляли, как обычно, далеко позади установленных планов по внедрению систем очистки воды и газоочистительных установок. Комплексное законодательство по охране окружающей среды попросту игнорировалось или не применялось ответственными лицами, о чем настойчиво писали разочарованные критики.
Ситуацию усугубила политическая нестабильность. В октябре 1983 года скончался чрезвычайно популярный в республике первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана Ш. Р. Рашидов. Его смерть связывали с начавшимся в тот год так называемым “хлопковым делом” – масштабной акцией Москвы по расследованию экономических преступлений местной партийной номенклатуры. Сотни высокопоставленных чиновников лишились своих постов по обвинению в коррупции и “очковтирательстве”. По этому же делу был осужден зять Брежнева, заместитель министра внутренних дел Юрий Чурбанов. К 1986 году на три четверти изменился состав республиканского ЦК партии. Некоторые партийные чиновники были арестованы или даже приговорены к смертной казни.^[32] Наряду с прочими обвинениями, в этой истории речь шла о манипуляции показателями урожайности хлопка. С одной стороны, достоянием гласности стали повседневные практики советской действительности, о которых было частично известно по меньшей мере с начала 1950-х годов. С другой стороны, коррупционный процесс может рассматриваться как результат дилеммы, перед которой оказалась узбекская экономика и политика: на истощенных и засоленных почвах при постоянном загрязнении оросительной воды повышение урожайности хлопчатника не представлялось возможным.
“Хлопковое дело” сказалось не только на партийной элите, но и на всем местном населении. Москва усилила свою антирелигиозную и русификаторскую политику, для чего на местах были посажены доверенные кадры. Ответный агрессивный узбекский национализм проявился незамедлительно в период перестройки. Рост националистических настроений продолжался до середины 1990-х годов и привел к массовой эмиграции этнических русских из республики.^[33]
На этом фоне часть экспертов и ответственных лиц, прежде всего инженеры, гидротехники и государственные функционеры, высказывались за план поворота сибирских рек в Среднюю Азию как меру по преодолению насущного дефицита воды. Они упорно придерживались принципов и ценностей советской модернизации, которая к этому моменту достигла своего предела. В рамках перестроечных экологических дискуссий противники поворота рек также получили возможность для представления своих позиций. Особенно активно протест выражали писатели. 8-й съезд Союза писателей был посвящен в том числе и экологической тематике. Сразу после этого, в августе 1986, союзное правительство приняло постановление, отменявшее дальнейшее планирование поворота рек. В соответствующем постановлении правительства Узбекской республики ученые и государственные организации призывались к скорейшей разработке проектов по эффективному использованию действующих оросительных систем. Во всех областях потребления воды в текущей пятилетке предполагалось достичь 15-20%-ой экономии.^[34] Члены Союза писателей отмечали отказ от проекта поворота рек как огромный успех, результат их многолетних усилий, однако неясно, что именно явилось решающим толчком для постановления правительства.
Независимость Туркменистана и Узбекистана после распада советской империи создала новые условия функционирования сельского хозяйства, развития инфраструктуры и развертывания экологических дискуссий. В Узбекистане прошла постепенная приватизация сельского хозяйства и были образованы водопотребительские объединения. Однако до сих пор благодаря правительственной “мягкой версии центрального планирования” основные секторы экономики, и в том числе хлопководство, находятся в собственности государства.^[35] Узбекистан остается одним из крупнейших производителей хлопка в мире, занимая пятое место после Китая, США, Индии и Пакистана. Он же является вторым после США экспортером хлопка.^[36] Поэтому этот сектор экономики сохраняет огромное значение для правительства. В хлопководстве на местах реалии остаются прежними – вплоть до предписанных норм поставок и использования труда студентов и школьников при сборе урожая осенью.
Живая дискуссия среди экспертов, которая в перестроечный период охватила широкие слои общественности, резко оборвалась после распада Советского Союза. Институции и профессиональные органы были реорганизованы, а исход славянского населения оставил ощутимые пустоты (хотя некоторые представители нетитульных наций остались верны своей центральноазиатской родине и своим профессиям). На этом фоне усилилась индигенизация экспертных дискуссий, хотя некоторые темы остались неизменными с конца 1980-х годов. Так, например, в актуальных дискуссиях экспертов вновь возникла идея отвода сибирских рек, а в обсуждении преимуществ и недостатков построенных еще в советское время многочисленных водохранилищ легко распознать знакомые по прошлому периоду противоборствующие позиции.^[37] Сегодня экологические дискуссии разворачиваются в рамках проектов, разрабатывающихся совместно с западными организациями.^[38]

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Модерный дискурс экспертов, привнесенный российским колониальным господством, характеризовал “туземные” общества, образ жизни и экономические уклады как домодерные (отсталые, примитивные и т.п.) и потому не представляющие ценность с точки зрения современного знания и прогресса. Программа преобразований колонизаторов была направлена на утверждение власти государственных имперских институтов, на технологизацию и механизацию, на изменение экономической структуры и создание товарного сельского хозяйства. В основе колониального господства лежали комплексные преобразовательные проекты, хотя только некоторые из них были воплощены в жизнь. Тем не менее первые экспериментальные станции и поля олицетворяли модерность в сельском хозяйстве. В хлопковом хозяйстве большие успехи были достигнуты, в первую очередь, благодаря экономическим стимулам, а не принуждению. В крае были построены также типовые оросительные системы. Источником и контекстом реализации этих проектов был транснациональный дискурс экспертов. Географы, ориенталисты и сельскохозяйственные специалисты исследовали и давали экспертную оценку региону, однако их категории фундаментально отличались от категорий местного населения и фактически не учитывали их.
Описанные в статье планы по модернизации инфраструктуры региона Центральной Азии соответствуют доминирующей тенденции модерности 1880–1960 гг., суть которой, по словам немецкого историка Дирка ван Лака, “в Европе и Америке [определялась] необходимостью глобального освоения пространства и ресурсов… стремлением к интеграции даже самых отдаленных территорий”.^[39] Анализ развития орошаемого хлопководства в Центральной Азии свидетельствует о том, что здесь мы сталкиваемся с процессами, аналогичными процессам модернизации во многих частях мира.
В советскую эпоху новые, а порой и старые эксперты адаптировали существовавшие оценочные модели и аргументацию к новой идеологической системе. Дискурс освоения целины, расширения и реорганизации хлопководства советизировался и отдалялся от западных дискурсов. К нему подключалось все большее количество местных экспертов, прошедших через советскую систему образования, однако это не приводило к ревизии содержательной стороны модернизационного дискурса. Экспертное сообщество и спектр научных дисциплин все более дифференцировались, наряду с агрономами вопросы орошаемого хлопководства обсуждались советскими биологами, гидротехниками и гидрогеологами. Даже в сталинский период они демонстрировали наличие противоположных точек зрения и предлагали разные варианты решения проблем. По сравнению с обсуждением актуальных политических или некоторых исторических тем в сфере сельскохозяйственной модернизации Средней Азии можно констатировать наличие относительно большего свободного пространства для индивидуальных или институциональных инициатив и формирования общественного мнения. Дискуссии среди ученых и специалистов на конференциях и в профессиональных публикациях можно рассматривать как квазипубличное пространство, располагавшее определенной автономией внутри советской системы и особыми структурами и правилами. Подобные фрагментарные квазипубличные пространства, формировавшиеся на основе профессиональной принадлежности их участников, можно считать типичными для “обществ советского типа”.^[40]
Критические возражения экспертов в Узбекистане и Туркменистане лишь в минимальной степени влияли на конкретные решения, поскольку их предложения выходили за рамки возможного в границах системы или стопорились неповоротливостью мышления ответственных политических функционеров. В связи с этим встает вопрос о функциях экспертной общественности: являлись ли ее форумы разрешенными режимом пространствами свободы для интеллигенции, выполнявшими функцию предохранительного клапана? Была ли легитимация этих форумов отражением того, что власть признавала наличие определенных проблем? Или они развивались совершенно независимо от политики режима, в рамках сугубо научно-институциональных процессов? Живые экологические дискуссии велись в советское время не только в Центральной Азии, но и на общесоюзном уровне. Карл Шлёгель, описавший их в 1984 году, оптимистически усматривал в них “потенциал к автокоррекции советской системы”.^[41] Имелся ли такой же потенциал у дебатов в Центральной Азии?
Отвечая на этот вопрос, следует прежде всего напомнить о том, что с момента завоевания Туркестана именно эксперты вместе с имперской бюрократией мечтали об освоении грандиозной по своему размаху и “пустынности” территории и об оживлении культуры при помощи орошения. Те же эксперты формировали взгляды и перспективы на культурное завоевание региона и стимулировали дух его “освоения”. В этом случае, как правило, не возникало противоречий между политическими максимами и взглядами экспертов, хотя, безусловно, имелись расхождения в оценках отдельных проектов или вопросов.
Как до, так и после октябрьской революции политические власти формулировали конкретные задачи, над решением которых усердно трудились эксперты и ученые. В качестве примера можно сослаться на селекционные испытания особо производительных сортов хлопка или создание дренажных систем. Наряду с этим, эксперты имели собственные интересы, темы и проекты и предлагали решения, которые воспринимались политиками несвоевременно или игнорировались ими, как, например, случилось с разрабатывавшимися учеными с 1960-х годов “биометодами” по уничтожению вредителей.
Одновременно экспертные дискуссии зависели от постоянной конкуренции между институтами и исследовательскими группами за финансирование, престиж и научное признание. Примером такой дискуссии можно считать обсуждение наиболее рациональной системы дренажа. С одной стороны, живое обсуждение этого вопроса свидетельствовало о наличии свободных пространств для научных экспертов, особенно в моменты, когда решения и действия политических властей зависели от экспертного знания. С другой стороны, это обсуждение мотивировалось конкуренцией между многочисленными институтами, занимавшимися разработкой одинаковых или схожих проблем.
Однако в советский период абстрактные эксперименты экспертов ограничивались рамками социалистической идеологии и системы. Их основополагающие элементы, такие как плановая экономика, колхозная система или превосходство советской модерности над традиционными методами хозяйствования, не подвергались сомнению. Даже когда в 1960-х годах экономисты и инженеры-гидротехники стали задевать основы социалистической системы в дебатах о рациональном использовании воды, они тем не менее оставались в рамках официально санкционированного дискурса “расточительного использования общественного достояния”.
Фундаментальное недовольство и критика системы в кругах специалистов становятся впервые заметными с 1970-х годов. С тех пор они набирали силу, принимая форму универсальной критики цивилизации, включая советскую, или непосредственно критики советской политики (насаждение монокультур, хищническая эксплуатация природных ресурсов и т.д.). В 1980-х годах и в особенности в период перестройки эти дебаты обретали все более широкий резонанс, привлекали многочисленную публику и велись на страницах ежедневных газет.
Таким образом, представление о науке и экспертах, которые стоят на службе режима и исполняют его распоряжения, не вполне адекватно. Сказанное относится в равной мере к местным среднеазиатским экспертам и к их коллегам из европейской России и других регионов СССР, что не отменяет факта наличия специалистов и ученых, сохранявших приверженность советской модели модернизации даже после распада Советского Союза.
Можно было бы предположить, что экологические дебаты в нерусских республиках являлись частью растущего антисоветского национализма. Более ранняя литература по истории этих республик противопоставляла местный политический и лингвистический национализм русскоязычной просоветской конформистской позиции. Однако применительно к экологическому дискурсу в Узбекистане и Туркменистане этот тезис не работает. Несмотря на то, что в статье я смогла лишь кратко представить критику сельскохозяйственной политики и более глобальный цивилизационный экологический подход, ни тот, ни другой не демонстрируют признаков национального самосознания и не содержат антиколониальной риторики. В силу различных причин советские ученые, эксперты и политические функционеры не видели повода для фундаментальной критики советской системы, в то время как в дореволюционный период вообще сложно говорить о сформировавшейся национальной идентичности, противопоставлявшей себя русским колонизаторам.
Субверсивность дискурсов проявлялась не в неком скрытом национализме, а в критике советской модернизационной версии использования природных ресурсов, менталитета “завоевания” природы и романтики гигантских проектов. Кризис модерности 1960–1970-х годов не был специфической проблемой Средней Азии, являясь частью общего кризиса как западной, так и социалистической модерности. Однако в Средней Азии с особой наглядностью проявилась цена модернизации, воплощением которой стали обмеление Аральского моря и проблемы хлопковой экономики.