Картина брошенного, проржавевшего рыбацкого баркаса на изъеденной солью почве во многом узнаваема: именно так выглядят места, где Аральское море превратилось в сушу, а вместо богатого рыбой водного пространства простирается соляная степь. Начавшееся в 1960-е годы обмеление Арала стало следствием экстенсивного орошения хлопковых полей Узбекистана и Туркменистана. Его результат потрясает своими масштабами и известен как одна из крупнейших экологических катастроф XX века.^[1]
Обычно история орошения земель и сельского хозяйства в регионе (если она вообще писалась) рассказывалась с конца: мегаломания советской политики неминуемо вела к катастрофе.^[2] В настоящей статье предпринимается альтернативная попытка рассказать эту историю с начала. Отправной точкой такого рассказа будет период завоевания региона Российской империей в 1860–1880-е годы и установление там колониального господства. Российское завоевание обозначило для региона начало модерности, понимаемой в нашем случае, прежде всего, как последовательная деятельность государства по реализации просвещенческих представлений о возможности трансформации общества и природы.^[3]
Основное внимание в статье уделяется территориям современных Узбекистана и Туркменистана, которые оказались особенно глубоко затронутыми последствиями имперской политики по орошению почв. Речь пойдет о появлении экспертов и зарождении и развитии модерного экспертного знания и дискурсов, сфокусированных на проблемах орошения и возделывания хлопковых полей. Экономика оросительного земледелия входила в первоочередные приоритеты российских завоевателей и являлась предметом исследования многочисленных почвоведов, географов, инженеров и прочих специалистов. В статье также затрагивается проблема прямой преемственности между имперским и советским периодами, которая, как правило, не рассматривалась в исследованиях, останавливавшихся или начинавшихся на хронологической границе 1917 года.
Обращение к истории центральноазиатского региона в составе Российской империи неизбежно предполагает вопрос: каким способом формировалось колониальное знание и какую функцию оно несло для колониальной власти. Российская империя пока еще слабо включена в компаративную исследовательскую дискуссию о колониальном знании, о способах и формах, посредством которых западные ученые навязывали свои решения колониям, удовлетворяя потребности имперских правительств. Другим аспектом обсуждаемой темы является ассимилирование этого знания местным населением и превращение его в резервуар собственного влияния (empowerment).^[4] Многие эксперты, изучавшие Центральную Азию в имперский период, продолжили свои исследования в советское время, и в их мотивациях и подходах прослеживается четкая преемственность. В советское время в Центральной Азии возникли многочисленные исследовательские и образовательные институты. Их деятельность в контексте советской национальной политики c 1940-х годов привела к коренизации экспертного сообщества. Местные специалисты участвовали в советской модернизации, в 1950-е – 1960-е годы радикально трансформировавшей сельское хозяйство и систему орошения в регионе. Однако уже начиная с 1960-х годов в профессиональных публикациях стала появляться и постепенно набирать силу критика советской модерности, основанная отчасти на экономической, а позднее также и на экологической аргументации. Я постараюсь показать, что эта критика не зависела от национального происхождения тех, кто ее высказывал. Заключительная часть статьи посвящена анализу функционирования этого критического дискурса, в том числе его историографическому осмыслению и политическим последствиям.
Исследование основано преимущественно на русскоязычных и западноевропейских источниках и литературе. Такое ограничение оправдывается тем, что в имперский период взгляды колонизаторов о Туркестане высказывались преимущественно на русском языке; “модерные” научные труды по географии, выращиванию хлопка и орошению полей также писались если не на русском, то на западноевропейских языках. В советский период местные специалисты, как это будет показано ниже, включались в качестве экспертов и политических функционеров в дискуссии о модернизации региона, однако языком, преобладавшим в научной области, оставался русский. В случае, если научные труды публиковались на узбекском или туркменском языках, они, как правило, переводились на русский, а профессиональные журналы выходили одновременно на двух языках.^[5] Доминирование русского языка в научно-технической сфере было настолько значительным, что его последствия в Узбекистане и Туркменистане ощутимы до сих пор. Так, оросительные системы в Узбекистане и по сей день именуют “сооружениями”. Соответственно, использование текстов на русском и европейских языках не ведет к искажению и опосредованию взглядов местного населения, тем более что целью настоящей статьи является изучение научных дискурсов, а также аграрной и инфраструктурной политики. Однако я стремилась по возможности привлекать работы специалистов по региону, содержащие сведения о реакциях и представлениях местного сельского населения.^[6]

КОЛОНИАЛЬНОЕ ГОСПОДСТВО И ПУСТЫННЫЕ ПРОСТОРЫ ТУРКЕСТАНА

Одной из причин завоевания южной Центральной Азии была так называемая Большая игра (Great Game) – геополитическое противостояние Российской и Британской империй. Помимо этого, определенную роль играли экономические интересы (хлопок) и представления о цивилизаторской миссии России среди центральноазиатских народов. Наконец, как подчеркивал немецкий историк Дитрих Гайер, решающим фактором стало желание компенсировать слабость имперских позиций на Западе демонстрацией силы на Востоке.^[7] Не последнюю роль в этой истории сыграло также высшее военное командование, проявлявшее порой на местах большую целеустремленность, чем того желал Петербург.^[8]
В 1867 году было сформировано Туркестанское генерал-губернаторство как административный оплот российского колониального господства в крае.^[9] Параллельно были образованы протектораты Бухарский эмират и Хивинское ханство, а в 1876 году ликвидировано Кокандское ханство.^[10] Только что завоеванный новый и своеобразный регион (обозначавшийся чаще всего как край) нуждался в управлении и подчинении, шаг за шагом здесь устанавливалось и укреплялось имперское господство, оставлявшее местному населению достаточную свободу в юридической и религиозной сферах. Новая администрация имела дело преимущественно с мусульманским населением, но в культурном и этническом плане оно было гетерогенным, испытавшим в своем историческом развитии персидское и тюрко-монгольское культурное и языковое влияние. Это население состояло из оседлых и кочевых племен (прежде всего туркменов) с вкраплениями различных промежуточных форм.
Процесс возделывания и выращивания дорогостоящего хлопка-сырца форсировался частными предпринимателями с западных территорий Российской империи (центрами хлопчатобумажного производства являлись, прежде всего, Москва и Лодзь), а также государственными учреждениями. Хотя в Туркестане хлопок выращивался уже в течение нескольких столетий, он тем не менее играл второстепенную роль среди представленных в регионе агрокультур. С началом Гражданской войны в Америке прервались экспортные поставки хлопка из Соединенных Штатов, и правительству и предпринимателям Российской империи стало ясно, насколько велика их зависимость от внешнего, особенно американского, экспорта. Одновременно, как и во многих других странах, в России росла динамика развития текстильной промышленности.^[11] Постоянный рост потребности в хлопке подпитывал представления о необходимости расширения производства хлопка внутри империи и о желательности полного перехода к независимому от экспорта снабжению хлопком. Прирост возделываемых под хлопок площадей и урожая был достигнут благодаря частным и государственным инвестициям, в особенности – Министерства земледелия. Сыграло роль и введение новых (американских) сортов хлопка, а также подпитывавшийся кредитной политикой рост интереса крестьян к возделыванию хлопковых полей. В 1857 году поставки из Туркестана составляли лишь 6,5% от общей потребности российской промышленности в хлопке.^[12] С 1910 года доля российского хлопка составляла 50% от всего поступавшего хлопкового сырья. Большая часть отечественного хлопка происходила из Ферганы и других территорий Туркестанского края.^[13] Только между 1900 и 1913 годами площадь, занимаемая хлопковыми полями, возросла с 250 000 до 500 000 десятин.^[14] Определенную роль во включении туркестанского рынка в общеимперский и в его расширении сыграло проведение новой железнодорожной ветки “Ташкент – Оренбург”, строительство которой завершилось в 1906 году.
По сей день в Туркменистане и Узбекистане земледельческие работы во многих местах невозможны без искусственного орошения, поэтому оросительные системы, их сооружение и ремонт сохраняют первостепенную роль в экономическом хозяйстве и общественном устройстве. В сухом континентальном климате источником воды для орошения являются в основном реки, берущие своё начало в простирающихся на юге и юге-востоке горных массивах Памира и Тянь-Шаня и снабжающие долины в весенние и летние периоды талой горной водой. Особо важную роль играют самые крупные реки региона – Сырдарья, Амударья и Зерафшан (см. илл. 1). От рек прокладываются оросительные сооружения, которые через многоуровневые каналы доставляют воду на поля. Поскольку реки вместе с водой несут большое количество взвеси, то построенные из глины и земли каналы требовали ежегодного очищения, для чего каждая из использовавших воду общин представляла одного человека, принимавшего участие в организованных подобно ритуалу работах. Орошение играло важную роль в системе властных отношений и управления краем.^[15]

<img src=http://abimperio.net/pics/obert1.jpg>

Илл. 1. Бассейн Аральского моря (источник: Stefan Klötzli: Umweltzerstörung und Politik in Zentralasien. Eine ökoregionale Systemuntersuchung. Bern, 1997. S. 100).

Таким образом, в поддержании оросительных систем были заинтересованы и представители имперской власти в регионе, и хлопковые предприниматели. Традиционная сложная система организации оросительных работ в местных и региональных масштабах оставалась фактически неизмененной, а главная задача виделась в высвобождении новых площадей под хлопок. Предприниматели (группы предпринимателей) заключали с местными властями протекторатов договоры об орошении или получали от российского правительства концессии. Само же государство действовало по традиционному сценарию, предполагавшему объявление незаселенных земель своей собственностью, или приобретало их у кочевников.^[16] В дискуссиях, развернувшихся на страницах журналов в 1910-х годах, активно оспаривалась роль частного капитала и предпринимательства в Туркестанском крае. В то время как одни авторы придерживались мнения о необходимости присутствия частного капитала как гаранта освоения и развития региона, а также повышения эффективности выращивания хлопка, другие призывали к полному отказу от “спекулянтской” инициативы.^[17] Вопросы о земле и водных ресурсах обсуждались очень живо, однако в их решении не происходило практически никаких подвижек. Так, активно дебатировавшийся новый закон об использовании водных ресурсов в Туркестане оставался в Думе для дальнейших консультаций вплоть до начала Первой мировой войны.
Завоеванный Туркестанский край, его местные общества и культуры оставались для его покорителей иноземными и чуждыми. Одним из излюбленных символов экзотизации была укрытая длинными одеждами и паранджой мусульманская женщина. Известный учёный-ориенталист Н. П. Остроумов описывал ее как “напоминающую собою что-то полумертвое и таинственное”.^[18] Местные природные условия и ресурсы также оставались после завоевания малоизведанными. Хотя уже со времен царствования Петра I
организовывались российские экспедиции в районы, которые впоследствии стали объединять под названием Туркестан,^[19] процесс изучения “края” по-настоящему начался только с его фактического присоединения. Путешественники и исследователи, предпринимавшие поездки по региону с последующим предоставлением отчетов, организовывавшие экспедиции и сбор научного материала, получали поддержку со стороны правительства в Петербурге либо от генерал-губернатора Туркестана в Ташкенте. Некоторые из них действовали по прямому поручению колониальной власти, заинтересованной в получении основательных и подробных описаний местных природных ресурсов и населения. Модерная модель государственного управления Туркестаном требовала наличия точных карт и статистических данных.^[20] Большое внимание уделялось также исследованиям, связанным с расширением строительства оросительных систем и развитием хлопководства. Для этого проводились крупномасштабные топографические, геодезические, гидрологические, гидрогеологические и другие работы.^[21] Значительная роль отводилась почвоведению, поскольку необходимо было знать, в каких районах почвы являются наиболее пригодными для строительства оросительных каналов. Практика создания отчетов и описаний региона, как политически, так и научно ориентированных, постепенно сформировала устойчивые описательные нарративы.
Несмотря на то, что ландшафты Узбекистана и Туркменистана как в прошлом, так и сегодня включают оазисы и горные массивы, огромные территории принадлежат пустыне и степи.^[22] Российским колонизаторам и посещавшим Туркестанский край ученым – выходцам из Центральной России или Центральной Европы – простиравшиеся за горизонт бесконечные пустынные и степные ландшафты казались чуждыми и опасными. Если степь являлась территорией, которая уже заняла свое место в стратегических, административных и научных представлениях элиты Российской империи, пустыня в составе имперского пространства представляла собой совершенно новый феномен, который ассоциировался с опасностью.^[23] Хотя образ завораживающей пустынной экзотики не был чужд путешественникам и ученым, реальные отчеты о путешествиях по пустыне содержали описания пугающего своей безжизненностью участка пути, преодолеть который можно было только достигнув следующего города или определенной цели маршрута.
В представлениях колонизаторов (включая экспертов) доминировал определенный мотив: пустыня, как и степь, является огромным пространством, которое вполне можно было бы превратить в пригодную для использования – прежде всего имперской властью – территорию. В описаниях часто встречались такие прилагательные, как “пустынный” и “безжизненный”, подчеркивавшие непригодность региона в настоящем и потенциальную возможность превращения пустыни в освоенную и заселенную местность в будущем. Несмотря на то, что у чиновников, экспертов и промышленников могло быть разное понимание специфики региона и целей его освоения и изучения, они использовали схожие характеристики природных ресурсов Туркестана. В 1874 году член Казанского отделения общества для содействия русской промышленности и торговле А. Быковский в отзыве о значении искусственного орошения для Туркестана писал:

“В Туркестанском крае невозделываемой земли огромное пространство… К сожалению, огромное пространство земли, и при таком великолепном климате, почти безводно. За исключением двух рек: Сыр-Дарьи и Аму-Дарьи, малых рек, впадающих в верховье последней, и ничтожных ручейков, текущих с гор во время таяния льдов, большая часть пространства безводна и безлесна. Дожди бывают случайно…. Если прибавить к этому отсутствие путей сообщения, так как передвижение производится на верблюдах караванами, и встречаются порядочные пространства песков, то можно себе вообразить – сколько нужно настойчивости и труда, чтобы извлечь из этой страны ее богатства.”^[24]

Если трезвая и прагматичная оценка Быковского имела целью обеспечение эксплуатации ресурсов, то во многих других документах подобные высказывания мотивировались цивилизаторской миссией, в которую верили многие имперские деятели. Подразумевалось, что благодаря орошению пустынные и степные районы превратятся в плодородные и культивированные. Вода должна была преобразить не только высушенную солнцем почву, но и весь регион и его население. Вода, согласно общим представлениям, несла с собой культуру: она создавала условия для земледелия, а земледелие, в свою очередь, связывалось с оседлым образом жизни, что однозначно воспринималось как высшая ступень по сравнению с кочевым укладом. В многочисленных описаниях современников цветущие, возделанные поля противопоставлялись безжизненной пустыне. Идея превращения пустыни в “цветущий сад” звучала как некая магическая формула, воплощавшая в себе волю колонизаторов к преобразованиям и веру в успех. Соответствующие взгляды постепенно набирали популярность и к концу имперского периода были распространены повсеместно.^[25]
Научные исследования концентрировались, в первую очередь, на освоении Голодной степи. Существовал и целый ряд проектов, предусматривавших проведение оросительного канала через пустыню Каракум, ныне находящуюся на территории Туркменистана. Предполагалось, что именно здесь когда-то протекала река Амударья в направлении к Каспийскому морю, поэтому эксперты рекомендовали использовать старое русло реки или построить новый канал, проекты которого также разрабатывались.
В 1912 году министр земледелия писал в отчете о поездке в Туркестан и перспективах возделывания земельных угодий в пустыне Каракум:

“Но задачи здесь предстоят грандиозные. Лучший для хлопководства по обилию тепла, солнца и обширности целинных земель, Закаспийский край, покинутый своей великой рекой [Аму-Дарьей. – Ю.О.], теперь мертв; в нем орошается и возделывается, благодаря речкам Мургабу и Теджену – только одна пятисотая часть поверхности.
Оживление Закаспийского края, проведение к еще жизнеспособному центру воды, сквозь сотни верст песчаных безлюдных пустынь, связано однако с такими трудностями и затратами, что осуществление этого плана… приходится предоставить будущему.”^[26]

В приведенном фрагменте особенно наглядно представлена характерная оппозиция “безжизненной” пустыни “несущей жизнь” воде. Не менее характерна и оценка территории (“поверхности”) как ресурса. При этом автор отчета выражал определенный скепсис в отношении скорого осуществления грандиозных планов. Наряду с Кривошеиным другие авторы также высказывали целый ряд критических замечаний.^[27] И тем не менее энтузиазм в связи с масштабным освоением и орошением земельных площадей доминировал. В мышлении экспертов и политических деятелей быстро утвердилось простое логическое заключение: строительство водных каналов и оросительных сооружений автоматически обеспечивает расширение площадей культурных земельных угодий. Спустя некоторое время, уже в советский период, эта логика легла в основу гигантских проектов преобразования пустыни.
Восприятие Центральной Азии и ее природы объединяло не только различных представителей и уполномоченных российской колониальной власти. Их произведения органично включались в европейский околонаучный транснациональный дискурс о Туркестане и Центральной Азии, который отличали многоязычие и чувство европейского цивилизационного превосходства. В этом дискурсе активно цитировались путевые записки путешественников, чье видение заимствовалось и варьировалось. Так, например, на многих европейских авторов оказали влияние описания венгерского тюрколога и исследователя стран Средней Азии Армина (Германа) Вамбери (1832–1913).^[28] Довольно много немецкоязычных авторов – как подданных Российской империи, так и немецкоговорящих стран – писали труды по проблемам возделывания хлопка, по географии и земледелию в Туркестане. Среди них в первую очередь следует упомянуть Александра Петцольда, профессора Дерптского университета, специалиста по вопросам земледелия. В 1871 году он совершил путешествие в Центральную Азию и подробно описал ее флору и фауну.^[29]
Удачным примером транснационального характера дискурса о Центральной Азии являются труды географа и климатолога профессора А. И. Воейкова (1842–1916), работавшего в основном в Санкт-Петербурге. Его студенческие годы прошли в Петербургском и в ряде немецких университетов. В Гёттингене состоялась защита его первой докторской диссертации, которая с 1870-го года и вплоть до его смерти неоднократно переиздавалась на французском, русском и немецком языках. Как человек, объехавший полсвета, он обладал широкими интересами. Уже в преклонном возрасте, в 1912 году, он предпринял многомесячное путешествие в Среднюю Азию, результатом которого стала монография “Русский Туркестан” (“Le Turkestan Russe”). На русском языке были опубликованы только отдельные фрагменты этой работы.^[30] В своих исследованиях Воейков уделял первостепенное внимание вопросу о влиянии человека на окружающую среду. С одной стороны, вмешательство человека в природу он рассматривал как наносящее вред и ущерб. Характеризуя практику вырубки лесов, которая не сопровождалась мерами по борьбе с эрозией почв, Воейков подчеркивал “жадность и преступную небрежность человека”.^[31] С другой стороны, применительно к природным феноменам, которые он считал опасными, он пропагандировал принцип divide et impera.^[32] Его позиция по вопросу об искусственном орошении земель в Средней Азии вполне укладывалась в описанную выше оценку стран с сухим и теплым климатом – здесь Воейков видел почти неограниченные возможности для преобразовательной деятельности человека. В 1909 году он писал:

“…XX столетие, несомненно, будет свидетелем нового небывалого расцвета искусственного орошения, а вместе с тем и жизни в теплых странах земного шара, которым недостает пока лишь орошения для широкого расцвета сельского хозяйства.^[33]
Хозяйство в теплых сухих климатах потому особенно удобно, что вся вода во власти человека. Он дает ее столько, сколько нужно.”^[34]

Особые перспективы для Туркестанского края он усматривал в водных ресурсах Амударьи, за счёт которых, по его мнению, представлялось возможным орошать миллионы десятин земли.^[35]
Помимо восприятия пустыни и степи как потенциальных гигантских сельскохозяйственных ресурсов, публикации европейских ученых единодушно принижали значение аграрного опыта местного населения, оценивая эту сферу в рамках профессионального знания и компетентности российских и западных инженеров и специалистов сельского хозяйства. Вопреки реальной практике на местах в этих работах вообще не предусматривалась возможность каких-либо заимствований европейцев у местного населения. Напротив, постулировалось, что инженеры, вооруженные техническими знаниями, помогут Туркестану перейти в новую эру, совершить рывок в современность, в новый технологический мир. Существовавшие в то время местные оросительные сооружения колонизаторы ассоциировали с изнурительным ручным трудом, вызывавшим у них пренебрежение.
Один из наиболее крупных оросительных проектов был реализован в Мургабском имении, где российские инженеры соорудили три крупные плотины на реке Мургаб в пустыне Каракум, в результате чего стало возможным орошение 25.000 десятин земли. Этот проект считался образцовым и олицетворял идеальные представления колонизаторов о модерности, которую они стремились принести в Туркестан:

“По сравнению с туземными арыками, которые создавались веками, ощупью, первобытно, которые всегда подчинены рекам и постоянно разрушаются стихийной силой течения, требуя для поддержания и ремонта напряженных усилий туземного населения… – новейшие сооружения инженерного искусства кажутся чудом. Они, как нельзя лучше, отвечают изменившимся условиям бытового и государственного уклада, когда труд человека бережется и ценится, когда он проникается разумом и вооружается капиталом. Плотины Мургаба и только они одни – наглядно рисуют в Туркестане великое будущее ирригации, повелевающей водяной стихией и не требующей от населения ни рабского, безсчетного труда, ни жертв здоровьем и жизнью. Здесь и только здесь бурная горная река, прочно скованная железом и камнем, покорно несет свои воды по указанным ей инженерною наукою десяткам каналов без малейшаго сопротивления и отдает, при помощи электрической станции, избыток своих сил и энергии на приведение в действие целого ряда заводов, по тянущимся от нея на десятки верст проводам.”^[36]

Предполагалось, что с приходом “инженерного искусства” ход времени ускорится. Победа техники над изнурительным ручным трудом повлечет за собой повышение общего уровня жизни и формирование современного индивидуума. Цитата передает характерное для того времени представление о покорении природы, воплощенной в образе “бурной” реки, при помощи технических сооружений (илл. 2).

<img src=http://abimperio.net/pics/obert2.jpg>

Илл. 2. Вододеление. В пропаганде противопоставлялся тяжелый ручной труд «туземцев» в традиционном орошении мощным советским сооружениям «инженерного типа» (источник: Ирригация Узбекистана. Ташкент, 1959).

К 1914 году окончательно оформились и закрепились модели восприятия и аргументации, которые впоследствии характеризовали советскую политику. Прежде всего, существовал консенсус о том, что туркестанские степи и пустыни являли собой неиспользованные ресурсы, подлежавшие освоению. Благодаря развитию инфраструктуры и российской колонизации они могли приобрести ценность.^[37] Освоение несколько пугающего, но в то же время “отсталого” пространства, привнесение туда (пусть отчасти в собственном воображении) современной инфраструктуры и хозяйственной техники, стремление “продуктивно” использовать имеющиеся ресурсы и ориентация на экспертные дискурсы – все это было характерно не только для Туркестанского края в Российской империи, но и сопровождало западноевропейские колониальные завоевания, входя в репертуар властных практик Нового времени. Таким образом, в противоположность утверждавшейся в ранних исследованиях имперской истории оппозиции континентальных и морских империй можно говорить о сходстве российского колониализма в Центральной Азии с западной колониальной политикой.^[38] Российские имперские чиновники и эксперты видели в других колониальных державах – и особенно в Британской империи – конкурентов. Они усматривали параллели между ситуацией в Туркестане и организацией хлопкового производства в Британской империи и охотно, хотя без особой огласки, заимствовали опыт последней.^[39] Российская империя являлась колониальной державой не только по структуре своего политического господства, но и по формам потребления природных ресурсов, по ощущению собственной цивилизаторской миссии и культурного превосходства. Российские политики воспринимали международную конкуренцию колониальных держав как политический контекст деятельности их империи. Не случайно в новейших работах по истории империй, в том числе и в Восточной Европе, уделяется пристальное внимание межимперскому обмену идеями и экспертами, а также схожести самосознания имперских элит. Эксперты и ученые не были просто поставщиками решений и знаний, удовлетворяющих заказ имперских правительств.^[40] Напротив, в случае Туркестана я бы вела речь о базовом, принципиальном процессе согласования политических целей и научных представлений, политики и науки в рамках крупных колониальных проектов. Веру в то, что регион должен быть освоен, категоризирован и структурирован, разделяли все те, кто был включен в его управление и экономику. Экономическая и цивилизационная сторона орошения и “культивирования” земель в Центральной Азии также не вызывала серьезных разногласий. Более того, начиная с XX века государственная поддержка исследовательских проектов в регионе только возрастала.

СОВЕТСКАЯ ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЗИЯ И ПРЕОБРАЗОВАНИЕ ПРИРОДЫ

После Октябрьской революции и прихода к власти большевиков в 1920-е годы новый режим демонстративно дистанцируется от колониального прошлого царской России и использует антиколониальную риторику. Однако по большому счету политика большевиков во вновь образованных республиках Туркменистан и Узбекистан в сравнении с царской не изменилась. Точнее, большевики продолжили линию на реализацию программных целей, сформулированных еще в последней трети XIX века. Обеспечение хлопком должно было стать независимым от заграничных поставок, а главным “хлопковым оазисом” Советского Союза предстояло стать Узбекистану. Экономические преобразования сопровождались нациестроительством на основе предварительно проведенного деления населения Туркестана по (псевдо)этническим критериям.^[41] Планы использования природных ресурсов оставались без изменений: как и прежде, высшей целью объявлялось освоение “безжизненных” пространств при помощи техники и инженерных сооружений – только теперь оно осуществлялось под лозунгом социалистического строительства. Новый режим наследовал менталитет “освоения” в рамках цивилизаторской миссии и идеи прогресса.
Подобная преемственность не должна удивлять с учетом того, что значительная часть дореволюционных экспертов смогла продолжить работу в советский период. Так, почвовед Николай Александрович Димо (1873–1959), с 1908 года занимавшийся проблемами орошения Голодной степи и в 1910–1917 гг. возглавлявший работы по изучению почв в рамках экспедиции Отдела земельных улучшений Министерства земледелия в районе бассейна реки Амударьи, в первое время после Октябрьской революции руководил Бюро естественно-исторических исследований при Управлении ирригационных работ в Туркестане (ИРТУР), в создании которого участвовал лично. В 1920–1931 годы он стоял во главе Среднеазиатского научно-исследовательского института почвоведения и геоботаники.^[42]
Ирригатор Федор Петрович Моргуненков приблизительно с 1910 года разрабатывал проект орошения берегов Каспийского моря с помощью отвода вод из Амударьи и создания в Туркестане искусственного озера в Сарыкамышской котловине. Он верил, что реализация проекта превратит “край в русскую Калифорнию и русский Египет”.^[43] Моргуненков выразил готовность поставить свои научные исследования на службу советскому режиму. В конце 1920-х годов он разработал проект Каракумского канала, строительство которого началось уже в 1950-е годы. Восхвалявшая роль русских ученых публикация 1968-го года объявляла Моргуненкова “одним из основоположников теории и практики советской ирригации”.^[44]
Среди множества других примеров преемственности между имперским и советским периодами, выразившейся в деятельности конкретных людей, достоин упоминания Г. К. Ризенкампф, сыгравший важную роль в оросительной политике 1920–1930-х годов.^[45]
Наряду с очевидной преемственностью с имперским периодом, раннесоветское время было отмечено еще одной важной тенденцией – превращением местных обществ Средней Азии в социалистические (хотя это “превращение” постоянно сталкивалось с отчаянным сопротивлением и серьезными препятствиями).^[46] К середине 1920-х годов относится начало земельно-водной реформы. Более поздний ее этап совпал с принудительной коллективизацией сельского хозяйства,^[47] кампанией по его механизации и введению новых агрономических техник, нацеленных на повышение урожайности хлопка.^[48] Отныне Москва представляла среднеазиатские республики как членов большой советской семьи братских народов и социалистической многонациональной империи. На проходившей в Москве в 1939 году Всесоюзной сельскохозяйственной выставке успехи социалистического Узбекистана демонстрировались в отдельном павильоне. Путеводитель по выставке описывал его следующим образом:

“Крепки и нерушимы узы дружбы, связывающей многомиллионные народы великой Страны социализма... Громадный путь прошел Советский Узбекистан за годы Советской власти.
...[П]од руководством великой партии Ленина-Сталина, благодаря помощи русского народа Узбекистан из бывшей царской колонии превратился в одну из передовых республик Советского Союза. Давно уже узбекский народ сбросил с себя вековую отсталость, насаждавшуюся царями, помещиками, капиталистами, муллами, баями.”^[49]

Модернизация, широкое строительство оросительных систем и рост площадей хлопковых полей риторически кодировались в свойственном имперскому периоду стиле (“оживление мертвой степи”), но осмысливались как советские нововведения на благо народа.

“На фотоснимках показывается, как реконструкция ирригационной сети преобразила земли Советского Узбекистана. Вода оживила мертвые степи, превратила их в цветущие сады, прекрасные хлопковые поля, дающие высокий устойчивый урожай хлопчатника.
Строительство ирригационных каналов превратилось в Узбекистане во всенародное дело.”^[50]

“Всенародное дело” перекликалось с начавшейся в это же время, в конце 1930-х годов, реализацией первых масштабных проектов строительства советских ирригационных систем. Как “народное строительство” или “могучее народное движение за воду” описывалось повсеместное возведение крестьянами каналов вручную, без помощи техники.^[51] Самым крупным и самым известным из начатых в тот период проектов стал Большой Ферганский канал в Узбекистане, пересекающий плотно заселенную Ферганскую долину от рек Карадарья и Нарына через Коканд до реки Сырдарья. Согласно опубликованным в печати данным, на строительных работах была задействована “160-тысячная армия колхозников, инженеров, техников и людей других специальностей”.^[52] Канал длиною в 270 км возвели всего за полтора месяца, что отмечалось как самый крупный успех в истории республики. Согласно пропаганде того времени, именно канал превратил республику в настоящую советскую территорию. На фоне хаоса, созданного коллективизацией, он был видимым воплощением советской власти в регионе, которая теперь признавалась населением, участвовавшим в строительстве. В 1940 году по всей Центральной Азии возникли менее крупные инфраструктурные сооружения (например, Верхний Зеравшанский канал на реке Зеравшан в Самаркандской области), которые также восхвалялись как результат “народных движений”.^[53] В репортажах о строительстве каналов неизменно присутствовала риторика оживления и освоения пустыни.
Во время Второй мировой войны, когда призывники из Средней Азии воевали в рядах Советской армии, производительность хлопкового хозяйства ощутимо снизилась, а строительство инфраструктуры было фактически заморожено.^[54] За этим последовала неизбежная фаза восстановления, длившаяся до 1948 года. В хлопководстве вновь возродился сталинистский командный стиль.^[55]
С конца 1940-х годов тема преобразования природы становится ведущей не только в масштабах всего Советского Союза, но и в Средней Азии. В 1949 году в Москве вышло новое издание избранных сочинений упоминавшегося выше географа Воейкова. Редактор издания, В. Покшишевский, в предисловии давал сталинистскую по духу интерпретацию научного вклада Воейкова, превращая этого публиковавшегося на многих языках ученого-полиглота в “русского до мозга костей”. По мнению Покшишевского, Воейков не обладал революционным мировоззрением, его взгляды интерпретировались им как “умеренный либерализм помещичье-буржуазной России”. Однако, как отмечал комментатор, в своих научных достижениях Воейков все же приблизился к материалистическому мировоззрению и “инстинктивно очень близко подошел… к диалектическому пониманию”.^[56] В предисловии подчеркивались идеи Воейкова о преобразовании природы на благо человека (чтобы “дать людям в руки оружие”) с целью “бороться с природой, извлекать из нее пользу”.^[57] Интерпретированные в таком ключе идеи Воейкова как нельзя лучше перекликались с характерной для 1950-х гг. пропагандой “великого преобразования природы в СССР”. Толчком для упомянутой пропагандистской кампании послужил “сталинский план преобразования природы”^[58] конца 1940-х годов, предусматривавший, наряду с лесозащитными мероприятиями, строительство искусственных озер, гидроэлектростанций и, наконец, преобразования географического ландшафта и климата в масштабах всего Советского Союза.^[59] Мысли Воейкова о роли лесов в осушении почв и об их влиянии на климатические условия в целом, не говоря уже о его призыве к преобразованию природы, удачно вписывались в эту программу.
Особенности динамики развития земледелия и орошения на территориях Узбекистана и Туркменистана в рамках советских трансформационных программ начали проявляться уже после смерти Сталина, в годы правления Хрущева. Именно тогда развернулось “наступление на пустыню”, предполагавшее освоение полупустынных территорий Голодной степи между Узбекистаном и Казахстаном. План 1956 года предусматривал возделывание 300.000 гектаров целины, строительство на этих землях городов и совхозов, дорогостоящих оросительных каналов, предназначавшихся в первую очередь для возделывания хлопка.^[60] Приезд на стройки тысяч молодых людей из Средней Азии и других частей Советского Союза сопровождался риторикой романтики неизведанного, знакомой по целинным кампаниям в Сибири и Казахстане.

<img src=http://abimperio.net/pics/obert3.jpg>

Илл. 3. Строительство нового совхоза в Голодной степи (источник: Ожившая легенда. Воспоминания ветеранов освоения Голодной степи. Гулистан, 2002. С. 80-81).

Довольно скоро планы по строительству дорог, населенных пунктов и оросительных каналов уперлись в проблему отсутствия дренажной системы. Окончательного решения этой проблемы найдено не было, и она дебатируется до сих пор.^[61] Тем не менее на уровне пропаганды и в восприятии инженеров и партийных функционеров, задействованных в целинной кампании, освоение Северной голодной степи оставалось грандиозным проектом, демонстрировавшим не только возможности социалистической советской системы, но и превосходство человека над строптивой природой.^[62]
Советская магистраль модерности, ориентированная на покорение, регулирование и освоение, пробивала себе путь не только в Голодной степи. В 1950–1960-е годы еще радикальнее, чем в период сталинизма, всё земледелие было подчинено диктату политики повышения показателей урожайности; в массовом порядке сооружались ирригационные системы, причем ставка делалась на их масштабность. На поля было выброшено колоссальное количество химических удобрений. Чтобы облегчить работу сельхозтехнике, активно применялись дефолианты.^[63] Широкое строительство оросительных систем проводилось с опережением сроков при одновременном призыве к экономии средств. В результате каналы, дно которых должно было быть полностью забетонировано, сооружались только с частичным бетонным покрытием (см. илл. 4). Уже в 1940-е годы начались работы по созданию больших и малых водохранилищ, предназначавшихся для регулирования течения рек и равномерного водообеспечения земледельческих работ.

<img src=http://abimperio.net/pics/obert4.jpg>

Илл. 4. Так выглядели возведенные каналы не только в пропаганде германско-советской дружбы (источник: Die Usbekische Sozialistische Sowjetrepublik. Moskau & Berlin, 1966. Bildteil S. 16-17).

С 1954 года флагманом становится гигантский проект по сооружению Каракумского канала в Туркменистане, планирование которого уходит своими корнями в имперский период. Канал подавал воду из Амударьи через территорию оазисов Мургаб и Теджен, вдоль горного массива Копетдаг. При фактической протяженности в 1300 километров канал так и не был доведен до города Красноводска на Каспийском море, как это предполагалось по плану. Пропагандистские клише гласили, что канал воплотил “вековую мечту туркменского народа о воде”.^[64] Действительно, он обеспечивал пустыню огромным количеством воды и имел колоссальное значение для развития земледелия в последующие десятилетия. Еще в 1980-м году 60% земельных угодий Туркменистана орошались водами Каракумского канала.^[65] В то же время именно Каракумский канал в значительной степени ответствен за обмеление Арала, поскольку им забирается огромное количество воды из Амударьи, питающей Аральское море.

МЕСТНЫЕ ЭКСПЕРТЫ И “РАЦИОНАЛЬНОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ” РЕСУРСОВ

В результате советской политики коренизации 1920-х годов и советской образовательной политики в Узбекистане и Туркменистане сформировался слой собственной интеллигенции и вырос общий образовательный уровень населения. В 1927–1928 годах на 10.000 проживавших на территории Советского Союза узбеков приходился один студент высшего учебного заведения (в Туркменистане – 0,2), в 1960–1961 годах среднее число студентов равнялось 89 (в Туркменистане – 94,6), а в 1980–1981 гг. – 160,2 (146,5). Среди занятых в народном хозяйстве специалистов с высшим образованием процент узбеков и туркменов рос чрезвычайно быстро.^[66]
С 1950-х гг. созданные в предвоенное время в Средней Азии институты начинают влиять на состоянии дел в научно-технических областях, имевших значение для хлопководства и ирригации. Так, в 1956 году число узбеков среди руководящих работников в сфере земледелия составляло от 60% до 85%.^[67] Основанный в 1934 году Ташкентский институт инженеров ирригации и механизации сельского хозяйства (ТИИИМСХ) с 1961 по 1965 год выпустил 2.529 инженеров сельского и водного хозяйства, в том числе 1.267 инженеров-представителей “коренных национальностей”.^[68] Многие из выпускников ТИИИМСХ возвращались как руководители водного хозяйства в свои деревни; другие, выбрав для себя научную карьеру, оставались в Ташкенте или других городах.
В республиканских профессиональных журналах и в академических издательствах постоянно росло количество авторов из местного населения, печатавшихся по проблемам сельского хозяйства и ирригации. С 1960-х годов они составляли как минимум половину от общего числа авторов. В послевоенный период относительно быстро складывается разветвленное сообщество экспертов, включавшее в себя представителей славянских наций (в первую очередь, русских и украинцев), евреев, туркменов, узбеков, каракалпаков, таджиков и многих других, причем чёткой зависимости между национальностями и академическими школами, институтами или научными дисциплинами установить невозможно. Теоретически двери научного мира были открыты для представителей местного населения, и они использовали предоставленную возможность, добиваясь высокого положения в обществе. Но на практике вполне могли иметь место сегрегация и дискриминация, которые, однако, не всегда проводили черту между представителями славянских наций и местным населением.^[69]
Среди республиканских партийных функционеров, отвечавших за водное и сельское хозяйство, определенный процент также составляли представители местных наций. Из приводимых ниже примеров видно, что на уровне конкретных людей границы между наукой и политикой, а также между политикой и литературной деятельностью были подвижными. Салиджан Мамарасулович Мамарасулов (1930–2005) происходил из Андижанской области, в 1953 году он закончил ТИИИМСХ и работал затем в одном из проектных институтов. С 1965 по 1977 годы он занимал должность министра водного хозяйства Узбекской республики.^[70] Шараф Рашидович Рашидов (1917–1983), занимавший с 1959 года пост первого секретаря ЦК партии Узбекистана, был также известен как писатель.^[71] Его литературные произведения посвящались, в частности, освоению целинных земель и воспевали трудовой подвиг хлопкоробов. Мухамедназар Гапурович Гапуров, как и Рашидов, возглавлял в период 1969–1985 годов ЦК Компартии Туркменской ССР. И тот, и другой символизировали стабильность кадров в брежневскую эпоху.
Если в середине 1950-х гг., на ранних этапах целинной кампании в Северной голодной степи, энтузиазм социалистических покорителей степных и пустынных земель казался безграничным, то в 1960-е годы в профессиональных кругах распространяется критический взгляд на социалистический способ хозяйствования в области мелиорации. “Рациональное использование природных ресурсов” становится ключевым и наиболее часто употребляемым понятием нового дискурса. Прежде всего, в поле критики попало нерациональное потребление дорогостоящего водного ресурса колхозами и совхозами.
Уже в 1962 году сотрудники Туркменского научно-исследовательского института гидротехники и мелиорации (ТНИИГМ) критикуют превышение установленных планом норм затрат воды, причину которого они видели в структурных проблемах, связанных со строительством Каракумского канала. Нерациональное использование водных ресурсов в населенных пунктах, расположенных вдоль недавно построенного канала, по мнению экспертов, приводило к подъему грунтовых вод, повышению содержания соли в составе воды и уменьшению урожайности хлопка.^[72] Именно высоким забором и нерациональным расходом воды, а не недостаточным количеством коллекторов объяснялся подъем грунтовых вод в Чарджоуской области.^[73]
Выработанная тогда линия аргументации сохраняла свою силу до конца 1980-х годов (а предположительно и после 1991 года). Ее смысл сводился к тому, чтобы разоблачить и заклеймить бесхозяйственное использование дефицитных водных ресурсов. В 1973 году в газете “Правда” вышла статья “Магистрали плодородия”, в которой наряду с прочим отмечалось, что “в редких хозяйствах можно увидеть планы бережного расходования воды” и что необходимо “воспитывать у людей уважение к воде-кормилице”.^[74] Г. О. Хорст, научный сотрудник упомянутого выше ТНИИГМ, поторопился воспользоваться открывшейся возможностью и предложил материал авторитетному всесоюзному журналу “Гидротехника и мелиорация”. После того, как автору было отказано в публикации, он направил статью на имя министра водного хозяйства Узбекистана Мамарасулова. В конечном итоге текст осел в министерском архиве. Материалы статьи представляли собой подсчеты, показывавшие, что при принятом коэффициенте полезного действия в дельте Амударьи используемой воды должно хватать для орошения в два раза большей площади земли. По мнению автора, Каракалпакия вместе с Хорезмской и Ташаузской областями ежегодно забирали из реки на 7,4 миллиарда кубических метров воды больше, чем требовалось, что являлось колоссальной растратой водных ресурсов.^[75] Смысл предложения автора статьи заключался в существенном сокращении подачи воды в оросительные системы, в результате чего можно было бы добиться положительного эффекта, а именно снижения опасности осолонения местных почв, уровень которого удвоился на фоне массового строительства ирригационных систем.
Другой насущной проблемой в статье объявлялся забор поднимающихся грунтовых и невостребованных наземных вод, которые после Хорезмской и Ташаузской областей скапливались в двух коллекторах и затем отводились в Сарыкамышскую котловину в пустыне Каракумы. Речь шла приблизительно о 3 миллиардах кубических метров воды, перекачанных в последние годы в котловину мимо Аральского моря, что стало причиной снижения уровня воды и ухудшения условий судоходства и рыболовства на Арале. Решение автор видел в разработке нового проекта “Переброски воды северных рек в бассейн Аральского моря” – идея, существовавшая задолго до этого и получившая в период сталинизма новый толчок. В 1949 году так называемый “Давыдовский проект”, предусматривавший поворот сибирских рек в Среднюю Азию, возник как составная часть сталинского плана преобразований. С помощью сооружения 78-метровой плотины в месте впадения Иртыша в Обь предполагалось создать водохранилище площадью в 250 тысяч квадратных километров, из которого бы подавалась вода в Аральское и Каспийское моря, удаленные на 4.000 км.^[76] Хорст предлагал использовать предоставлявшуюся в этом случае возможность и направить сток названных двух коллекторов в Аральское море.^[77] Он опровергал догму об автоматическом увеличении количества орошаемых площадей за счет потребления большего количества оросительной воды и требовал “наконец разобраться в причинах, тормозящих рост орошаемых площадей в области, и обеспечить неуклонный быстрый прирост орошаемых площадей”.^[78] Таким образом, он не подвергал сомнению саму целесообразность увеличения орошаемых площадей и, соответственно, урожайности хлопка. Рациональное потребление водных ресурсов, по мнению Хорста, затруднялось из-за отсутствия на большинстве водозаборных пунктов измерительных приборов, в силу чего план потребления воды не мог быть проконтролирован. К тому же, как отмечал Хорст, оросительные каналы зачастую функционировали “без одежд”, т.е. без бетонного покрытия.
Подготовленные Хорстом материалы поднимали ключевые проблемы: отсутствие контроля по затратам воды на местах, превышающий в несколько раз норму потребления объем откачиваемой из Амударьи воды, потери воды в результате испарения из-за допущенных при строительстве недостатков в конструкциях каналов. Бескомпромиссность подхода и впечатляющая статистика, приводимая Хорстом, не соответствовали советским стандартам публичности, его материалы так и не стали достоянием широкой профессиональной общественности. Предположительно Хорст также выступал против увеличения возделываемых площадей за счет расширения строительства ирригационных систем. Однако данный принцип являлся ключевым для имперского, а затем и советского экстенсивного модуса освоения новых пространств. Он казался естественным не только ученым, но и ответственным лицам в Москве и в Средней Азии.
И тем не менее в профессиональных публикациях начала 1960-х годов периодически появлялись критические нотки, получавшие развитие в рамках официально разрешенных дискуссий о нерациональном потреблении естественных водных ресурсов. Однако задача повышения урожайности хлопка посредством развития мелиорации оставалась вне критики. Ответственность за расточительство в определенной степени снималась с инженеров и инженеров-гидротехников и перекладывалась на местные совхозы и колхозы, которые действительно использовали столько воды, сколько могли получить, не имея при этом никакой заинтересованности в ее рациональном, экономном использовании.

ОХРАНА ПРИРОДЫ И ЭКОЛОГИЧЕСКАЯ КРИТИКА

В конце 1950-х – начале 1960-х годов на республиканском уровне принимаются первые “законы об охране природы” (1959 в Узбекистане, 1963 в Туркменистане).^[79] Несмотря на то, что в 1970-е годы в СССР были разработаны основные природоохранные положения, к которым, в частности, относились “Основы водного законодательства Союза ССР и союзных республик” (1970), единого всесоюзного закона, который бы регулировал эту сферу, не было. Из многочисленных постановлений центра, относящихся к первой половине 1970-х годов, особого внимания заслуживает постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР “Об усилении охраны природы и улучшении использования природных ресурсов” от 29 декабря 1972 года.^[80] В 1977 году сфера охраны природы была включена в новую Конституцию СССР. Таким образом, деятельность по охране природы, как отмечалось в последующие годы многими авторами, “приняла конституционный характер”.
В то же время все более очевидными становились пределы возможного освоения ресурсов: обмеление Арала продолжалось, питающие его реки практически его не достигали. Дефицит воды во многих регионах становился все ощутимее, при этом возрастала ежегодная зависимость от количества талых горных вод, питающих в сезон реки. Все чаще употреблялось понятие “маловодье”. К началу 1980-х г. особенно устрашающая ситуация сложилась в районе впадения Амударьи в Аральское море – на территории, принадлежавшей тогда автономной Каракалпакской республике, которая традиционно считалась отсталой периферией и как таковая не привлекала особого внимания ни Ташкента, ни Москвы.^[81] Исследования, проводившиеся уже в перестроечное время, показали размах социальных и экологических последствий дефицита водных ресурсов и понижения уровня Арала – от изменения в региональном климате (усиленное проявление признаков континентального климата) до высокой заболеваемости и смертности населения Каракалпакии и Кызылординской области.^[82]
Дискурс “рационального потребления” в 1970-е дополнился еще одной дискуссией, которая разворачивалась не на страницах упоминавшихся выше сельскохозяйственных журналов обеих республик, а в журнале “Общественные науки в Узбекистане”. В 1975 году в этом печатном органе появились первые публикации об экологии. В статье А. Э. Ишмухамедова речь шла о глобальном загрязнении окружающей среды и необходимости введения утилизации отходов и побочных продуктов производства, что было выгодно одновременно с экологической и экономической точек зрения. Оставаясь в рамках дискурса “рационального потребления”, Ишмухамедов тем не менее вносил в него новые элементы.^[83] В этом же номере журнала автор другой статьи напрямую затрагивал проблему создания замкнутого экологического и производственного цикла, включающего повторную переработку и использование отходов производства. Он же усиленно пропагандировал экологические технологии.^[84] Употреблявшийся в этих статьях термин “экология” являлся абсолютно новым, создававшим некий семантический противовес официальному понятию “охрана природы”. Он демонстрировал совершенно новый уровень мышления в глобальных масштабах, когда капиталистические и социалистические страны оказываются перед лицом схожих проблем. И хотя в процитированной и других опубликованных в последующие годы статьях постоянно подчеркивалось, что социалистическое государство успешно и активно справляется с трудностями, вызванными экологическими проблемами, и что только в условиях социализма возможно решение подобных проблем (поскольку капитализм со своей бесчеловечной рыночной экономикой предполагает не только эксплуатацию человека, но и природы) – это были скорее неизбежные штампы. В реальности в научных изданиях наблюдался интерес не только к сообщениям об экологических проблемах “Запада”, но и к переводной западной литературе об охране природы.^[85]
Советский дискурс глобальной цивилизационной критики был близок актуальным на тот момент западным экологическим дискурсам, также исходившим из того, что модерность в сочетании с индустриализацией и массовым потреблением неизбежно создает серьезные экологические проблемы.^[86] Впрочем, от Запада Советский Союз отличало то обстоятельство, что протест ограничивался исключительно кругом экспертов. Широкое общественное движение в защиту окружающей среды смогло оформиться только в годы перестройки.^[87] В Советском Союзе, в том числе в Узбекской и Туркменской республиках, действовало “Общество охраны природы”, официально считавшееся массовой организацией. К 1974 году в Узбекистане оно объединяло 2.759.000 членов, т.е. приблизительно каждого пятого жителя республики.^[88] Однако большинство членов Общества принадлежали к нему лишь формально. Такие “безобидные” мероприятия, как конкурсы певчих птиц (играющих особую роль в культуре Узбекистана) или посадка деревьев на школьных участках, составляли стандартный репертуар деятельности Общества. По-настоящему животрепещущих тем, касающихся загрязнения и нерационального потребления оросительной воды, Общество поначалу не ставило, поскольку представляло собой не форум критически настроенной общественности, а вспомогательную ячейку при государстве.^[89]
Новый уровень критики в рассматриваемых профессиональных публикациях был достигнут в 1980 году, когда в поле зрения экспертов попала не только тема растраты водных ресурсов, но также и специфика монокультурной хлопковой экономики, и проблемы севооборота хлопка.^[90] Активно формулируются требования ввести обсуждавшиеся в начале 1970-х годов “биометоды”, направленные на борьбу с вредителями хлопчатника;^[91] указывается на прямую зависимость между повышением процента соли в почвах и сокращением урожайности хлопка.^[92] Действительно урожайность хлопчатника, постоянно растущая согласно официальной статистике, к 1980-м годам упала именно вследствие экологических проблем.
В 1980-е годы общие экологические вопросы и отдельные аспекты природозащитной деятельности окончательно утвердились в научных дискуссиях. Один из авторов того времени, сотрудница Института философии и права АН УзССР, в своей статье указывала на целый ряд экологических проблем, в том числе – на грозившее исчезновение отдельных видов животных и неправильное обращение с минеральными удобрениями. И. Хашимова подвергала резкой критике доминировавший до сих пор дух освоения: “Одной из серьезных экологических проблем является сегодня наступление на пустыню… В связи с освоением новых земель дефицит воды все более будет возрастать”.^[93]
Невозможно установить четкую связь различных направлений критического дискурса с конкретными организациями, дисциплинами или этнической/национальной принадлежностью авторов. По большому счету, все критики обвиняли инженеров и гидрологов, возводивших оросительные сооружения и системы по отводу воды и в своей массе вплоть до 1980-х годов безоговорочно поддерживавших освоение новых сельскохозяйственных площадей. Критика чаще всего касалась нерационального использования водных ресурсов и отсутствия измерительных приборов. Наряду с этим, эксперты-экономисты настаивали на введении хозрасчета и системы учета в сфере потребления воды.^[94] Биологи предлагали альтернативные методы по защите сельскохозяйственных культур или жёстко критиковали нанесенный животному миру вред. Но самая резкая критика в отношении политики освоения и возделывания земельных площадей, допущенных экологических нарушений и цивилизации в целом исходила, как правило, от представителей общественных наук и Общества охраны природы.
С перестройкой эта критика приобрела размах и остроту. К уже звучавшим голосам присоединилось узбекское Общество охраны природы, обличавшее существовавшие нарушения и местных функционеров. Его представители отмечали, что потери воды вследствие испарения, фильтрации и устарелых технологий полива ежегодно составляли 8 миллиардов кубических метров. Из этого следовал вывод, что из-за косности мышления некоторых руководителей Узбекистану приходится расплачиваться потерей воды объемом в целую реку. Кроме того, из предоставленных правительством средств на защиту и сохранение полей Минсельхозом УзССР были использованы только 17 процентов.^[95]
Тем не менее даже в перестройку в ответ на экологическую критику не последовало практических мер. Ни “биометоды” как альтернатива токсичным инсектицидам, уничтожающим насекомых-вредителей, ни контрольно-измерительные приборы в местах забора воды на каналах так и не были введены в масштабах, достойных упоминания. Потери воды оставались на прежнем уровне, поскольку потребность в ее экономном использовании отсутствовала. Из-за технических недостатков в конструкциях оросительных каналов потери воды в результате испарения и фильтрации оставались, как и прежде, огромными.^[96] Предприятия ковыляли, как обычно, далеко позади установленных планов по внедрению систем очистки воды и газоочистительных установок. Комплексное законодательство по охране окружающей среды попросту игнорировалось или не применялось ответственными лицами, о чем настойчиво писали разочарованные критики.
Ситуацию усугубила политическая нестабильность. В октябре 1983 года скончался чрезвычайно популярный в республике первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана Ш. Р. Рашидов. Его смерть связывали с начавшимся в тот год так называемым “хлопковым делом” – масштабной акцией Москвы по расследованию экономических преступлений местной партийной номенклатуры. Сотни высокопоставленных чиновников лишились своих постов по обвинению в коррупции и “очковтирательстве”. По этому же делу был осужден зять Брежнева, заместитель министра внутренних дел Юрий Чурбанов. К 1986 году на три четверти изменился состав республиканского ЦК партии. Некоторые партийные чиновники были арестованы или даже приговорены к смертной казни.^[97] Наряду с прочими обвинениями, в этой истории речь шла о манипуляции показателями урожайности хлопка. С одной стороны, достоянием гласности стали повседневные практики советской действительности, о которых было частично известно по меньшей мере с начала 1950-х годов. С другой стороны, коррупционный процесс может рассматриваться как результат дилеммы, перед которой оказалась узбекская экономика и политика: на истощенных и засоленных почвах при постоянном загрязнении оросительной воды повышение урожайности хлопчатника не представлялось возможным.
“Хлопковое дело” сказалось не только на партийной элите, но и на всем местном населении. Москва усилила свою антирелигиозную и русификаторскую политику, для чего на местах были посажены доверенные кадры. Ответный агрессивный узбекский национализм проявился незамедлительно в период перестройки. Рост националистических настроений продолжался до середины 1990-х годов и привел к массовой эмиграции этнических русских из республики.^[98]
На этом фоне часть экспертов и ответственных лиц, прежде всего инженеры, гидротехники и государственные функционеры, высказывались за план поворота сибирских рек в Среднюю Азию как меру по преодолению насущного дефицита воды. Они упорно придерживались принципов и ценностей советской модернизации, которая к этому моменту достигла своего предела. В рамках перестроечных экологических дискуссий противники поворота рек также получили возможность для представления своих позиций. Особенно активно протест выражали писатели. 8-й съезд Союза писателей был посвящен в том числе и экологической тематике. Сразу после этого, в августе 1986, союзное правительство приняло постановление, отменявшее дальнейшее планирование поворота рек. В соответствующем постановлении правительства Узбекской республики ученые и государственные организации призывались к скорейшей разработке проектов по эффективному использованию действующих оросительных систем. Во всех областях потребления воды в текущей пятилетке предполагалось достичь 15-20%-ой экономии.^[99] Члены Союза писателей отмечали отказ от проекта поворота рек как огромный успех, результат их многолетних усилий, однако неясно, что именно явилось решающим толчком для постановления правительства.
Независимость Туркменистана и Узбекистана после распада советской империи создала новые условия функционирования сельского хозяйства, развития инфраструктуры и развертывания экологических дискуссий. В Узбекистане прошла постепенная приватизация сельского хозяйства и были образованы водопотребительские объединения. Однако до сих пор благодаря правительственной “мягкой версии центрального планирования” основные секторы экономики, и в том числе хлопководство, находятся в собственности государства.^[100] Узбекистан остается одним из крупнейших производителей хлопка в мире, занимая пятое место после Китая, США, Индии и Пакистана. Он же является вторым после США экспортером хлопка.^[101] Поэтому этот сектор экономики сохраняет огромное значение для правительства. В хлопководстве на местах реалии остаются прежними – вплоть до предписанных норм поставок и использования труда студентов и школьников при сборе урожая осенью.
Живая дискуссия среди экспертов, которая в перестроечный период охватила широкие слои общественности, резко оборвалась после распада Советского Союза. Институции и профессиональные органы были реорганизованы, а исход славянского населения оставил ощутимые пустоты (хотя некоторые представители нетитульных наций остались верны своей центральноазиатской родине и своим профессиям). На этом фоне усилилась индигенизация экспертных дискуссий, хотя некоторые темы остались неизменными с конца 1980-х годов. Так, например, в актуальных дискуссиях экспертов вновь возникла идея отвода сибирских рек, а в обсуждении преимуществ и недостатков построенных еще в советское время многочисленных водохранилищ легко распознать знакомые по прошлому периоду противоборствующие позиции.^[102] Сегодня экологические дискуссии разворачиваются в рамках проектов, разрабатывающихся совместно с западными организациями.^[103]

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Модерный дискурс экспертов, привнесенный российским колониальным господством, характеризовал “туземные” общества, образ жизни и экономические уклады как домодерные (отсталые, примитивные и т.п.) и потому не представляющие ценность с точки зрения современного знания и прогресса. Программа преобразований колонизаторов была направлена на утверждение власти государственных имперских институтов, на технологизацию и механизацию, на изменение экономической структуры и создание товарного сельского хозяйства. В основе колониального господства лежали комплексные преобразовательные проекты, хотя только некоторые из них были воплощены в жизнь. Тем не менее первые экспериментальные станции и поля олицетворяли модерность в сельском хозяйстве. В хлопковом хозяйстве большие успехи были достигнуты, в первую очередь, благодаря экономическим стимулам, а не принуждению. В крае были построены также типовые оросительные системы. Источником и контекстом реализации этих проектов был транснациональный дискурс экспертов. Географы, ориенталисты и сельскохозяйственные специалисты исследовали и давали экспертную оценку региону, однако их категории фундаментально отличались от категорий местного населения и фактически не учитывали их.
Описанные в статье планы по модернизации инфраструктуры региона Центральной Азии соответствуют доминирующей тенденции модерности 1880–1960 гг., суть которой, по словам немецкого историка Дирка ван Лака, “в Европе и Америке [определялась] необходимостью глобального освоения пространства и ресурсов… стремлением к интеграции даже самых отдаленных территорий”.^[104] Анализ развития орошаемого хлопководства в Центральной Азии свидетельствует о том, что здесь мы сталкиваемся с процессами, аналогичными процессам модернизации во многих частях мира.
В советскую эпоху новые, а порой и старые эксперты адаптировали существовавшие оценочные модели и аргументацию к новой идеологической системе. Дискурс освоения целины, расширения и реорганизации хлопководства советизировался и отдалялся от западных дискурсов. К нему подключалось все большее количество местных экспертов, прошедших через советскую систему образования, однако это не приводило к ревизии содержательной стороны модернизационного дискурса. Экспертное сообщество и спектр научных дисциплин все более дифференцировались, наряду с агрономами вопросы орошаемого хлопководства обсуждались советскими биологами, гидротехниками и гидрогеологами. Даже в сталинский период они демонстрировали наличие противоположных точек зрения и предлагали разные варианты решения проблем. По сравнению с обсуждением актуальных политических или некоторых исторических тем в сфере сельскохозяйственной модернизации Средней Азии можно констатировать наличие относительно большего свободного пространства для индивидуальных или институциональных инициатив и формирования общественного мнения. Дискуссии среди ученых и специалистов на конференциях и в профессиональных публикациях можно рассматривать как квазипубличное пространство, располагавшее определенной автономией внутри советской системы и особыми структурами и правилами. Подобные фрагментарные квазипубличные пространства, формировавшиеся на основе профессиональной принадлежности их участников, можно считать типичными для “обществ советского типа”.^[105]
Критические возражения экспертов в Узбекистане и Туркменистане лишь в минимальной степени влияли на конкретные решения, поскольку их предложения выходили за рамки возможного в границах системы или стопорились неповоротливостью мышления ответственных политических функционеров. В связи с этим встает вопрос о функциях экспертной общественности: являлись ли ее форумы разрешенными режимом пространствами свободы для интеллигенции, выполнявшими функцию предохранительного клапана? Была ли легитимация этих форумов отражением того, что власть признавала наличие определенных проблем? Или они развивались совершенно независимо от политики режима, в рамках сугубо научно-институциональных процессов? Живые экологические дискуссии велись в советское время не только в Центральной Азии, но и на общесоюзном уровне. Карл Шлёгель, описавший их в 1984 году, оптимистически усматривал в них “потенциал к автокоррекции советской системы”.^[106] Имелся ли такой же потенциал у дебатов в Центральной Азии?
Отвечая на этот вопрос, следует прежде всего напомнить о том, что с момента завоевания Туркестана именно эксперты вместе с имперской бюрократией мечтали об освоении грандиозной по своему размаху и “пустынности” территории и об оживлении культуры при помощи орошения. Те же эксперты формировали взгляды и перспективы на культурное завоевание региона и стимулировали дух его “освоения”. В этом случае, как правило, не возникало противоречий между политическими максимами и взглядами экспертов, хотя, безусловно, имелись расхождения в оценках отдельных проектов или вопросов.
Как до, так и после октябрьской революции политические власти формулировали конкретные задачи, над решением которых усердно трудились эксперты и ученые. В качестве примера можно сослаться на селекционные испытания особо производительных сортов хлопка или создание дренажных систем. Наряду с этим, эксперты имели собственные интересы, темы и проекты и предлагали решения, которые воспринимались политиками несвоевременно или игнорировались ими, как, например, случилось с разрабатывавшимися учеными с 1960-х годов “биометодами” по уничтожению вредителей.
Одновременно экспертные дискуссии зависели от постоянной конкуренции между институтами и исследовательскими группами за финансирование, престиж и научное признание. Примером такой дискуссии можно считать обсуждение наиболее рациональной системы дренажа. С одной стороны, живое обсуждение этого вопроса свидетельствовало о наличии свободных пространств для научных экспертов, особенно в моменты, когда решения и действия политических властей зависели от экспертного знания. С другой стороны, это обсуждение мотивировалось конкуренцией между многочисленными институтами, занимавшимися разработкой одинаковых или схожих проблем.
Однако в советский период абстрактные эксперименты экспертов ограничивались рамками социалистической идеологии и системы. Их основополагающие элементы, такие как плановая экономика, колхозная система или превосходство советской модерности над традиционными методами хозяйствования, не подвергались сомнению. Даже когда в 1960-х годах экономисты и инженеры-гидротехники стали задевать основы социалистической системы в дебатах о рациональном использовании воды, они тем не менее оставались в рамках официально санкционированного дискурса “расточительного использования общественного достояния”.
Фундаментальное недовольство и критика системы в кругах специалистов становятся впервые заметными с 1970-х годов. С тех пор они набирали силу, принимая форму универсальной критики цивилизации, включая советскую, или непосредственно критики советской политики (насаждение монокультур, хищническая эксплуатация природных ресурсов и т.д.). В 1980-х годах и в особенности в период перестройки эти дебаты обретали все более широкий резонанс, привлекали многочисленную публику и велись на страницах ежедневных газет.
Таким образом, представление о науке и экспертах, которые стоят на службе режима и исполняют его распоряжения, не вполне адекватно. Сказанное относится в равной мере к местным среднеазиатским экспертам и к их коллегам из европейской России и других регионов СССР, что не отменяет факта наличия специалистов и ученых, сохранявших приверженность советской модели модернизации даже после распада Советского Союза.
Можно было бы предположить, что экологические дебаты в нерусских республиках являлись частью растущего антисоветского национализма. Более ранняя литература по истории этих республик противопоставляла местный политический и лингвистический национализм русскоязычной просоветской конформистской позиции. Однако применительно к экологическому дискурсу в Узбекистане и Туркменистане этот тезис не работает. Несмотря на то, что в статье я смогла лишь кратко представить критику сельскохозяйственной политики и более глобальный цивилизационный экологический подход, ни тот, ни другой не демонстрируют признаков национального самосознания и не содержат антиколониальной риторики. В силу различных причин советские ученые, эксперты и политические функционеры не видели повода для фундаментальной критики советской системы, в то время как в дореволюционный период вообще сложно говорить о сформировавшейся национальной идентичности, противопоставлявшей себя русским колонизаторам.
Субверсивность дискурсов проявлялась не в неком скрытом национализме, а в критике советской модернизационной версии использования природных ресурсов, менталитета “завоевания” природы и романтики гигантских проектов. Кризис модерности 1960–1970-х годов не был специфической проблемой Средней Азии, являясь частью общего кризиса как западной, так и социалистической модерности. Однако в Средней Азии с особой наглядностью проявилась цена модернизации, воплощением которой стали обмеление Аральского моря и проблемы хлопковой экономики.