Земля часто становится предметом раздора, так что можно сказать, что человек – животное территориальное. Кому и как распоряжаться территорией – это вопрос, формирующий отношения как на микро-, так и на макроуровне. Начиная с исторических исследований Броделя и с расцветом так называемой социологии пространства территория довольно часто рассматривается как причина или результат социальных отношений и системы общества. В данном исследовании не ставится цель рассмотреть развитие (генеалогию) форм территориального контроля. Территория и контроль над ней рассматриваются нами ни как контекст и предпосылка социальных отношений, ни как их результат, а как форма отношений, которая сама по себе является автономной самокорректирующейся системой. Именно в силу такого кибернетического подхода общему историческому контексту территориального контроля уделяется довольно мало места.^[1] Имеющиеся недостатки подхода, на взгляд автора, компенсируются новизной и перспективами, которые предоставляет кибернетический взгляд, в частности возможностями для сравнения систем территориальных отношений, которые невозможно было бы сопоставить между собой, принимая во внимание различие их генезиса. К примеру, если посмотреть на развитие заповдников России и Европы, то различия в историческом контексте сразу ставят перед нами проблему соразмерности явлений. Если принимать во внимание исторический контекст (идеологии национальных заповедных традиций, историю частного права на землю, колониальный и империалистический контексты проектов, научную составляющую заповедного движения и прочее), то заповедники России и Европы будут выглядеть настолько непохожими, отвечающими различным целям и использующими несопоставимые ресурсы, что их сравнение вообще теряет какой-либо смысл. Тем не менее заповедники России и Европы как системы отношений содержат общее ядро – главной их задачей является осуществление контроля над территорией. Именно поэтому сравнение указанных институций необходимо, поскольку оно может пролить свет не только на очевидные всем различия в контекстах территориальных отношений, но и на различия менее явные, связанные субъективным опытом переживания территории людьми, которые осуществляют контроль над ней. Главная гипотеза данного исследования заключалась в том, что люди не просто вынуждены по-разному охранять территорию в силу различных экономических, политических и прочих причин, но они и по-разному ее воспринимают и переживают в силу различной социализации.
Исследование последнего аспекта требует разработки специальной методологии, которая позволила бы включить в анализ субъективное переживание территории и отношения между различными формами опыта. Кибернетический подход Грегори Бэйтсона,^[2] на основе которого были разработаны различные исследования эпистемологий, прежде всего в рамках социальной антропологии, наиболее удачно отвечает требованиям, так как направлен на исследование соотношения взаимодействия, вовлечения и эмоционального переживания, а также способности адаптироваться. Кроме того, понятие саморегулирующейся системы позволяет рассмотреть стабильные институты, такие как заповедники, не просто как жесткие структуры, но и как меняющиеся и подвижные организмы, в которых такие нефиксируемые явления, как интенции и эмоции, играют важную роль.
Сравнивая системы между собой, необходимо посмотреть на то, (1) какого рода паттерны объединяют элементы системы, то есть на паттерны координации взаимодействия этих элементов, поскольку именно в них (а не в каком-то головном элементе системы) заложен принцип самокоррекции. Кроме того, важно исследовать, (2) как именно система справляется с парадоксами, которые образуются в результате смешения различных логических типов информации (double bind). В-третьих, необходимо исследовать (3) метакоммуникативный уровень, то есть то, как именно система обучается обучаться или же меняет свою способность меняться. Последний уровень требует особого внимания именно к исследованию участия в коллективной практике, поскольку в этом процессе заложена способность системы изменять паттерны координации взаимодействия.
Здесь необходимо заметить, что сравнение систем, внешне похожих друг на друга, таких, например, как заповедники России и Европы, необходимо проводить последовательно по указанным трем пунктам. И только такое последовательное сравнение позволит судить о том, насколько похожи или различны указанные системы. Исследование паттернов координации взаимодействия укажет на то, являются ли обозначенные системы автономными саморегулирующимися организмами. Второй пункт позволит рассмотреть, сталкиваются ли системы с парадоксами похожей природы, что даст возможность судить о том, к одному ли классу систем они относятся. Последний пункт, посвященный проблеме метакоммуникации, также позволит делать выводы о степени похожести систем, а именно об их способности к саморазвитию.
Полевое исследование, которое лежит в основе данной работы, было поддержано в разные периоды Фондом Генриха Белля и Фондом INTAS. Автор проводила включенное наблюдение в заповедниках России и Европы. Полевые экспедиции проводились в Алтайском заповеднике (республика Горный Алтай) во время участия в тренинге-семинаре по подготовке инспекторов заповедников в июне-августе 2002; в Волжско-Камском заповеднике (республика Татарстан) в феврале-марте 2004; в Джергинском заповеднике (республика Бурятия) в апреле-мае 2006; в заповеднике Зюд-Ост Рюген (Германия) в октябре 2006; в заповеднике Оршеги (Венгрия) в июне-июле 2007; а также в заповеднике Кэрнгормс (Шотландия) в ноябре 2007 года.^[3]
В анализе использовались личные наблюдения и полевые опыты автора, а также всевозможные документы, свидетельствующие о работе заповедников, такие, например, как протоколы о задержании нарушителей или ежегодные отчеты. Кроме того, автор проводила неструктурированные интервью, цитаты из которых представлены в тексте.

СРАВНЕНИЕ ПАТТЕРНОВ КООРДИНАЦИИ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ: КЛАССИФИКАЦИИ КАК МЕХАНИЗМЫ САМОКОРРЕКТИРУЮЩИХСЯ СИСТЕМ

Исследователи эпистемологий сознательно или интуитивно опирались на изучение различных систем классификации. Сам Дюркгейм в соавторстве с Моссом заметил, что процесс классификации определяет социальные отношения. Так, тотемистические системы классификации животных, растений и духов в определенном смысле описывают отношения внутри группы людей. Но природа этой гомологии так и осталась не вполне ясной. Классификация по сути создает различия, а значит и информацию, то есть разделение на разного рода классы – это элементарная предпосылка для создания системы, способной к самокоррекции. Но позднейшие исследования, в частности в области форм анимизма (Нурит Берд-Дэвид^[4]) и отношений дарения (Мэрилин Страттерн^[5]), показали, что классификации – это не статичные продукты, а подвижные характеристики отношений, меняющиеся вместе с изменениями в отношениях, и нестабильность классификаций дает возможность устанавливать отношения и выстраивать новые системы между так называемыми дивидумами (dividual persons), открытыми к отношениям агентами. Стабильные и фиксированные классификации, в свою очередь, наоборот, служат ограничением к отношениям и по большей части являются остаточными продуктами каких-либо более неэффективных отношений. Роль классификаций в цепях самокоррекции можно рассмотреть на примере систем заповедников России и Европы, поскольку различная форма классификации отчасти объясняет различия в качестве интеграции заповедников в национальной системе консервации природы.
Система классификации заповедников в странах Европы очень сложная и постоянно подвергается переработке. Практически каждый заповедник изменяет свой формальный статус на протяжении работы, либо становится подчиненным какому-либо более крупному заповеднику, либо, напротив, приобретает самостоятельность. Кроме того, существует различие между локальными, национальными и глобальными статусами. Каждый из исследуемых случаев в процессе исследования претерпевал какие-либо изменения своего статуса. Заповедник Зюд-Ост Рюген в Германии был поделен, и часть его стала самостоятельным национальным парком Ясмунд. Национальный парк Оршеги в Венгрии попал в подчинение к более крупному заповеднику. Шотландский национальный парк Кеаргрумс еще на этапе разработки сменил несколько статусов от локального резервата до общенационального парка. Такие игры с положениями и статусами, как ни странно, еще плотнее интегрируют систему заповедников, а не вносят дезориентацию, как могло бы показаться на первый взгляд. Пластичность систем классификации позволяет не только включать заповедники в национальную систему консервации природы, но и поддерживать баланс между двумя основными типами консервации в Европе: между консервацией природы и культуры.
Сама классификация в данном случае – это способ поддержания баланса, то есть элемент самокоррекции системы консервации в Европе. Если по каким-либо причинам усиливается консервация природы, обусловленная, например, подъемом в туристическом бизнесе, то тогда моментально появляются инициативы по консервации культурного ландшафта, что включает в себя и местные обычаи, и ремесла, которые в контексте туризма получают новую ценность; локальные заповедники активно включаются в движение сохранения локальной культуры и могут в этот момент изменить свой статус и даже название. Спад интереса к территории, обусловленный, например, потеплением климата и упадком горнолыжных курортов, может точно так же вызвать и спад в интересе к культурному ландшафту и уменьшение давления на природу, а как следствие – местное сообщество получает возможность достигать баланса между культурной и природной консервацией самостоятельно, и местный заповедник также может изменить свой статус.
Смена статуса заповедника в Европе не влечет серьезных кадровых изменений, а приводит к тому, что незначительно меняются обязанности каждого сотрудника. Например, рейнджеры становятся в меньшей степени охранниками и в большей степени экскурсоводами. Эти новые обязанности ни в коем случае не требуют полного перепрофилирования, а лишь незначительных изменений рутинных практик, которые не предусматривают перемен в паттернах координации взаимодействия между персоналом. Разделение обязанностей персонала сохраняется, хотя содержание работы может и меняться. Таким образом, смена статуса ведет лишь к незначительным изменениям, которые кумулятивно оказывают свое влияние на баланс между консервацией природы и культуры. Таким образом, активность заповедника пульсирует в соответствии c тенденциями инфраструктуры, а существование самого заповедника никогда не оспаривается.
Все разнообразие заповедников в Европе сводится к довольно общему виду каждого заповедника, который может проходить фазы доминирования либо культурной, либо природной консервации. При этом образ самого заповедника будет очень узнаваем и типичен, начиная от формы сотрудников, оборудования, эстетики аншлагов, сути проектов и заканчивая оформлением веб-сайтов и рекламных проспектов.
Российские охраняемые природные территории распределены на три четкие группы в соответствии с режимом контроля, который в них осуществляется. Финансирование особо охраняемых природных территорий зависит от того, к какой категории они относятся: к заказникам, национальным паркам или заповедникам. Переход из одной категории в другую практически невозможен. При этом различия между организациями в одной категории могут быть огромными. В одной из предыдущих статей, посвященной описанию российской заповедной системы, автор уже описывала существующее разнообразие.^[6] Анализ показал, что внутри группы заповедников существует фактически четыре подразделения, которые были обозначены как Алтайское, Волжско-Камское, Пинежское и Нижнее-Свирское. В рамках европейской системы не наблюдается подобного фактического разнообразия, хотя и имеется разнообразие формальное. В российском случае все наоборот, и это обстоятельство имеет ряд очень важных последствий для интеграции отечественной заповедной системы.
Интеграция российских заповедников в систему строится не на основе их роли в поддержании баланса между какими-либо принципами на местах, а в оценке работы заповедника по различным показателям. Поскольку все заповедники, фактически относящиеся к разным группам, но номинально считающиеся одинаковыми, оцениваются по единым стандартам, в итоге различия между ними еще более увеличиваются. Например, заповедники, не приносящие дохода от штрафов, подвергаются критике, и им ставятся в пример успешные заповедники. Критика может привести к тому, что менее успешные заповедники постараются лишний раз скрыть свои недостатки или фальсифицировать успехи. Постепенно такая практика охватывает даже успешные заповедники, а процесс отчетности приводит не к созданию общего информационного пространства, а к изоляции заповедников друг от друга и от координационного центра. Провал этой политики наглядно доказывает, что постулаты кибернетики о способности системы управляться лишь с помощью самокорректирующихся цепей реакций, на основе прозрачного коммуникативного пространства, а не с помощью головной организации, эмпирически подтверждаются. Система российских заповедников хоть и выглядит более стандартизированной и функциональной, на практике является фикцией, и каждый заповедник не только не нуждается в поддержании информационных контактов с другими, а наоборот, заинтересован в создании помех для какой-либо коммуникации.
Большинство заповедников в России было организовано в тех случаях, когда на какую-либо территорию не мог претендовать один однозначный пользователь – охотничье хозяйство, лесхоз или местное сообщество. В том случае, когда претенденты обладали примерно равными возможностями, в качестве компромисса часто организовывался заповедник. В результате практически каждая территория заповедника – это оспариваемая территория, на которую продолжают претендовать пользователи и после установления заповедного режима. Поскольку консервация природы не включена ни в какую чувствительную национальную систему, заповедник как организация на месте становится лишь еще одним претендентом на территорию. Иногда в качестве решения существующего конфликта интересов территория заповедника разделяется на сферы влияния, как это произошло в Джергинском заповеднике, где владения фактически поделены между русскими инспекторами (бывшими работниками совхоза) и местными эвенкийскими инспекторами, семьи которых в прошлом охотились на современной территории заповедника. Такие решения можно наблюдать практически в каждом заповеднике (в исследованных Волжско-Камском и Алтайском эта ситуация была налицо).
В зависимости от того, какая локальная группа более сильна, определяются и сферы деятельности их представителей. Иерархия, существующая между слоями на местах, воспроизводится и в иерархии персонала. Например, в Бурятии есть негласная иерархия народов, в которой русские находятся наверху, буряты посередине, а эвенки внизу социальной лестницы. При этом роль бурят двойственная, поскольку, будучи титульным народом, они должны имитировать собственное высшее положение. Как следствие, такую символически высокую роль, как директор заповедника, занимает бурят, но заместителем по охране и главным инспектором являются русские, которые по сути контролируют все возможные доходы от территории заповедника (сбор штрафов за проезд по дороге, пролегающей через заповедник; эскортирование туристических групп, в том числе и иностранных, и прочее). Эвенки в заповеднике осуществляют самые непрестижные работы, такие как транспортировка грузов. Таким образом, локальное распределение статусов и ролей воспроизводится в рамках заповедника – этот факт еще раз доказывает, что заповедники в России более интегрированы в локальную систему пользователей территориями, нежели в национальную систему консервации природы.
Какое-либо кардинальное изменение в локальной экологии пользователей неизбежно приведет к перестановкам в заповеднике. А попытки сверху изменить характер заповедника сменами директоров и даже персонала полностью не могут быть успешными. На примере Алтайского заповедника, где директор был назначен и пришел со своей собственной командой с намерением полностью исключить заповедник из сферы претензий как местного населения, так и туристов, хорошо видно, насколько неэффективны подобные решения. В итоге был развязан конфликт, из-за которого работа заповедника была вообще полностью парализована. Здесь мы можем обратиться к примеру Волжско-Камского заповедника, в котором, напротив, извлекли пользу из его включенности в местную инфраструктуру и смогли использовать полученные ресурсы на консервацию природы.^[7]

ПАРАДОКСЫ КОНСЕРВАЦИИ

Парадоксы являются результатами смешения информации, изначально относящейся к различным логическим типам. Каждая самокорректирующаяся система сталкивается с необходимостью разводить такие типы информации, как сообщение и информация о том, как это сообщение интерпретировать или декодировать. Бэйтсон исследовал такого рода парадоксы на примере двойных связок (double binds), которые типичны для пациентов-шизофреников, чья проблема в основном и заключается в том, что вследствие своей социализации они не способны различать логические типы. Если мать ребенка постоянно атакует его противоречивыми сообщениями (ласковыми словами, произнесенными жестким тоном) о своем к нему отношении, ребенок может не научиться видеть разницу между типами информации. В консервации также есть двойная связка, относящаяся к различию между содержанием постулатов сохранения и принципами осуществления этих постулатов. Консервация природы предполагает изъятие этой природы из какого-либо хозяйственного освоения. Но в то же время само сохранение природы уже есть своего рода хозяйственное освоение, поскольку оно требует активного вмешательства людей – охраны, мониторинга, исследования и привлечения средств. Это противоречие снимается, если мы разделяем информацию на логические типы – сообщения и сообщения о сообщениях. К первому относятся постулаты консервирования, ко второму – описание способов, с помощью которых эти постулаты можно прилагать к практике. В зависимости от того, какие циклы самокоррекции существуют в системе, разрешаются подобные парадоксы. Система, в которой не существует способа разделения информации, разрушается от противоречий. Система, в которой нет опасности парадоксов, вообще не может самокорректироваться, поскольку именно наличие метакоммуникативного уровня (сообщений о том, как сообщать) позволяет создавать чувствительные к контекстам циклы. При наличии парадокса между коммуникативным и метакоммуникативным уровнем необходимо достичь консенсуса в вопросе о том, какой именно уровень информации воспринимается, а какой игнорируется. В заповедниках России и Европы решения этого вопроса абсолютно противоположны. В Европе взаимодействие в системах строится на базе сообщений о постулатах, а способы осуществления постулатов маскируются. В России же, напротив, взаимодействие основано на фальсификации способов консервации при консенсусе по поводу самих постулатов. Тем не менее оба этих решения можно объединить под слоганом “Консервация как ‘ничегонеделание’”; в европейском случае задача состоит в том, чтобы изобразить “ничегонеделание”, а в российском – скрыть.
Деятельность заповедников в Европе постоянно балансирует между мерами по консервации природы и консервации культуры, при этом самое важное – это не нарушить существующего баланса. Как следствие, усилия работников заповедника в большой степени направлены на то, чтобы сделать свои действия как можно более незаметными. Притом, что не существует четкого порядка, какие именно меры необходимо применять, а важно оставаться верным более абстрактному принципу консервации (принципу, охватывающему как сохранение природы, так и сохранение культуры под эгидой сохранения наследия), двойная связка консервации здесь разрешается с помощью генерализации. Консервация как таковая предполагает сохранение чего-то в неизменяемом виде, и необходимо прежде всего бороться с ее собственными эффектами. Так, в шотландском заповеднике специальным образом прокладывают тропинки через холмы, по которым могли бы гулять туристы и при этом не замечать, что тропинки имеют бетонное основание, предохраняющее окружающий ландшафт от эрозии. Здесь задача состоит в оформлении тропинки таким образом, чтобы она выглядела естественно вытоптанной, чтобы туристы не заметили подмены и не отправились на несанкционированный поиск какой-либо настоящей и аутентичной тропинки. В венгерском заповеднике Оршеги существует неофициальное распоряжение не задерживать никого за несанкционированный кемпинг, хотя при этом везде расставлены предупреждения о запретах. В итоге сотрудникам нужно выбирать специальное время для сбора мусора и обустройства территории так, чтобы не пересекаться с туристами. Рейнджеры остаются невидимыми, и прямые встречи с ними чрезвычайно редки. В немецком заповеднике Зюд-Ост Рюген также затрачивается много усилий на поддержание территории заповедника в неизменяющемся виде, при этом сами эти усилия не афишируются: например, основные обходы рейнджеры проводят в районе 7-8 утра, когда основная масса отдыхающих и посетителей заповедника еще спит. С этим обстоятельством былo связано даже недовольство, которое сотрудники высказывали по поводу федерального изменения законодательства об условиях работы в лесу. Был введен некий закон, который сотрудники называли “Темные часы”, запрещающий рейнджерам выходить в лес на работу до 9 часов утра. Практически все сотрудники заповедника чувствовали неловкость в связи с изменениями, поскольку, помимо того, что они хотели раньше освобождаться после работы, они не желали пересекаться на работе с туристами и посетителями и быть заметными.
В российских заповедниках ситуация иная, поскольку финансирование формально зависит от успеха прохождения проверки, которая осуществляется комиссией из какого-либо центрального управления (районного, областного или федерального), а также по итогам годового отчета. При этом действительные доходы зависят в основном от того, как заповедник поставит себя в локальном контексте в качестве посредника между несколькими альтернативными претендентами на заповедную территорию. Для сохранения своего легального статуса очень важно оставлять различного рода следы деятельности по консервации территории: следы разметки территории, проводимые для каких-либо исследований, протоколы о задержании, желательно с рапортами и документами о проведенных заседаниях суда, различного рода сообщения в прессе и договоры о проведении научно-исследовательской деятельности. При этом суть самой деятельности зависит скорее от локального контекста, а не от стандартных и универсальных задач консервации природы, поставленных центральными организациями. Все, что хоть каким-то образом может свидетельствовать о работе заповедника, очень аккуратно собирается. В некоторые моменты складывается ощущение, что работа заповедника, собственно, и направлена на сбор подобного рода артефактов. Отношения с сотрудниками заповедника можно строить только на основании прибавления к их запасам доказательств их деятельности, контакты с внешней средой документируются – составляются протоколы или подписываются договоры. Например, каждый мой визит в отечественные заповедники был оформлен в рамках договора о совместном сотрудничестве и проведении какой-либо совместной научно-исследовательской деятельности. На самом же деле, конечно, никакой совместной исследовательской деятельности не было. Например, в заповеднике Джерга был подписан договор о том, что я проводила фотосъемку во время ихтиологической экспедиции, и хотя ни в какой экспедиции я в итоге не участвовала, договора было достаточно для того, чтобы мое пребывание на территории заповедника не вызывало никаких проблем.
Точно так же строятся и отношения между сотрудниками внутри заповедника. Например, все в том же заповеднике Джерга инспектор был обязан записывать состояние погоды несколько раз в день. Таким образом, он не мог свободно покидать кордон. Во многом эта мера была направлена на то, чтобы контролировать инспектора, который жил и работал на кордоне, расположенном в нескольких десятках километров от главного офиса. Но на практике головной офис был удовлетворен тем, что раз в месяц инспектор сдавал журнал с записями о погоде, а тот факт, что этот журнал вел вовсе не инспектор, а дядя инспектора, никого не беспокоил.
Такого рода коммуникация, когда проверяемая сторона предоставляет доказательства деятельности, а проверяющая сторона принимает эти доказательства, позволяет сторонам сохранять свободу и автономию друг от друга, а следовательно, не включаться в ответные реакции на действия друг друга. Централизованная система заповедывания в России строится на подобного рода буферных зонах, позволяющих изолировать элементы формальной системы друг от друга. Сами эти элементы подчеркивают свою причастность к общей системе только в рамках своих отношений с другими организациями и агентами. Внутри системы отношения между элементами неважны, и никакого влияния один элемент на другой не оказывает. Если использовать метафоры, то такого рода система скорее напоминает колонию, нежели единый организм. Постоянные смены руководства в головном органе, таким образом, практически никак не сказываются на работе локальных заповедников, которые включены в локальные контексты и в этом находят стабильность. Процедуры проверки основываются на показухе, своеобразном публичном спектакле, который разыгрывают члены проверяющей комиссии и представители проверяемой организации. В рамках данного спектакля участников интересует качество доказательств работы, а не сама работа. Такое четкое разделение информации на логические типы и игнорирование одного из них – решение проблемы двойной связки, позволяющее не разрушать существующую систему консервации, пусть и не связанную сильными отношениями между элементами.

“КОНТРОЛЬ НАД ТЕРРИТОРИЕЙ”: ПРАКТИКА И КАТЕГОРИЯ

Если вернуться к эпистемологии Эмиля Дюркгейма, то необходимо заметить, что связь между практикой и категорией лежит в основании цикла познания и социального вовлечения. Совместная практика позволяет человеку получить качественно отличный от его индивидуальной деятельности опыт, который переживаются даже после окончания самой коллективной практики. Эмоциональная вовлеченность вызывает желание интерпретации и категоризации для того, чтобы обосновать стремление к совместной деятельности. Этот цикл, охватывающий практику, категоризацию и вновь практическую деятельность, можно сравнить с идеей самокорректирующихся кругов в разумных системах. Если обратиться к исследованиям развития, осуществленным такими авторами, как Жан Пиаже, то к данному циклу можно добавить еще и процессы ассимиляции и аккомодации, которые необходимы для того, чтобы интегрировать в такого рода циклы, то есть первичную схему, новые практики и новые категории.^[8] В зависимости от того, какая именно коллективная практика лежит в основе несущей категории всей системы, определяется, как именно эта категория переживается, с каким именно эмоциональным вовлечением она связана. Последнее качество определяет характер всей системы. Иначе говоря, коллективная практика, которая легла в основу процессов ассимиляции и аккомодации, определяет, как именно система способна меняться, тот способ, с помощью которого она интегрирует новые элементы, то есть процесс генезиса системы и есть тот самый паттерн, который соединяет и интегрирует систему, есть ее качество и способность творить себя. Именно поэтому в данной части будет рассмотрено, как именно исполняется практика, которая породила базовую для заповедников категорию “контроль над территорией”. Необходимо сразу заметить, что и в европейских, и в российских заповедниках эта категория признается основной и системообразующей. Важно исследовать, какие именно практики стоят за процессом генезиса данной категории, так как малейшие различия могут привести к образованию систем, лишь внешне схожих друг с другом. В настоящем исследовании высказывается предположение, что именно различия в осуществлении “контроля над территорией” ведут к развитию европейских и российских заповедников в столь различных направлениях. В то же время наличие в различных системах консенсуса по поводу центральной роли категории “контроль над территорией” определяет тот факт, что столь различные институты формально относятся к одному классу – заповедники (или природные резерваты). Этот критерий лег в основу данного сравнительного исследования.
Контроль над территорией в европейских заповедниках очень часто делегирован, передается туристам или местным жителям. Работники заповедника придерживаются политики невмешательства и лишь информирования, предпочитая сохранять дистанцию между собой и территорией. Например, здесь сотрудника можно видеть скорее на машине, проезжающего по главным трассам через заповедник, нежели передвигающегося пешком. В первую очередь такая политика связана с тем, что заповедник как система взаимодействий в Европе скорее интегрирован в отношения между различного рода общественными движениями, связанными с поддержанием баланса между консервацией природы и культуры. В таком случае заповедник – это не самостоятельная замкнутая система, а скорее стрелка некоего чувствительного прибора, указывающего на то, какой именно вектор в данный момент у консервации относительно ориентации на сохранение природы или культуры. Задача заповедника – сохранять эту свою легкость и не быть связанным с локальным контекстом, дабы не оказывать собственного влияния на территорию.
Такой подход может быть следствием того, что именно из практики туристического любования выросла сама идея заповедывания природы в Европе, которое, в свою очередь, основано на идее коллекционирования – впечатлений и трофеев. Например, еще викторианская традиция любования орликами (хищными птицами, похожими на орлов) привела к организации в Шотландии первых протозаповедников, которые позволяли наладить охрану птиц и их гнезд от разорения. Опасность составляли повышенный интерес к птицам и мода на собирание коллекций из их яиц. Браконьерство, с которым боролись такие первые заповедники и с которым продолжают бороться заповедники практически всего мира, задает образ и принцип существования заповедника. Браконьеры, ориентированные на то, чтобы собрать редкие трофеи, не пользуются ими сами, а продают их. Следовательно, они включают территорию заповедника, на которой охотятся, во внешние циклы взаимодействия. В таком случае охрана заповедника также больше не ориентируется на местные контексты, отчуждается от территории подобно тому, как отчуждается от территории местный житель, когда включается в цепочки по перепродаже трофеев в другую страну на нелегальном рынке. Когда спрос на трофеи диктуется снаружи и не является частью локального взаимодействия, территория заповедника перестает быть окружающим миром, а становится лишь местом заработка. Точно такой же подход перенимают и рейнджеры, занимающиеся отловом браконьеров.
В этом отношении погоня за сбором туристических впечатлений также является своеобразным браконьерством, поскольку редко представляет собой непосредственное переживание, чаще всего оно бывает отсроченным. Туристы, согласно уже давно сложившейся традиции, в пути тратят свое время в основном на сбор впечатлений, фотографирование и видеосъемку видов, составление заметок и покупку сувениров. Такая цель не позволяет туристам полностью сконцентрироваться на переживаниях здесь и сейчас, поскольку тогда они, захваченные эмоциями, вряд ли смогут впоследствии реконструировать события и рассказать об увиденном. А ведь именно за впечатлениями, которыми можно поделиться с теми, кто остался дома и в путешествие не отправлялся, порою и затевается подобного рода поездка. Таким же образом рейнджеры, ориентированные на работу с туристами, отстраняются от локального контекста, например превращают собственные воспоминания о месте в лекции и экскурсии, как это происходит в заповеднике Зюд-Ост Рюген. Там же экскурсоводы-рейнджеры помогают туристам овладевать навыками сбора, например объясняют, какие именно камни на берегу моря являются окаменелостями. Толпы туристов ходят вдоль берега и собирают эти окаменелости, запасы которых каждый год возобновляются благодаря зимним бурям, выносящим новые камни на берег.
Любование видами и сбор предметов для коллекционирования лежали в основе как научного, так и общественного подхода к заповедыванию природы в Европе и, как следствие, определили подход к идее “контроля над территорией”. Контролировать здесь также значит наблюдать и собирать, но собирать не для непосредственного употребления, а для того, чтобы собранное переместить в другой контекст (максимально удаленный) и выручить на этой трансакции прибыль. Находится в какой-то точке и при этом мыслями быть в совершенно другом месте – такое состояние является схемой, на которую ложатся все остальные восприятия и взаимодействия в рамках европейского заповедника. И именно на воспроизведение такой схемы настроена вся система заповедывания в Европе. Такой генезис определяет слабую степень интегрированности в местный контекст и постоянную потребность в привлечении сторонних контекстов, чем более удаленных и экзотических, тем лучше. Именно поэтому заповедники в европейском случае испытывают постоянную необходимость координировать свою деятельность с общественными движениями и наиболее успешно используют те, которые отвечают за самое экзотичное – глобальные природоохранные движения, ставящие на одну доску как тропические джунгли, так и прибрежные полосы Европы.
В российских заповедниках, напротив, основную работу инспекторы выполняют, обходя пешком вверенные им для охраны территории. При этом они вовсе не обязательно пользуются основными и главными дорогами, а предпочитают свои собственные пути, известные только им тропы и переправы. Здесь и сотрудники заповедника, и посетители (как легальные, так и нелегальные) если вынуждены пользоваться картой, то нанесенные на нее официальные дороги – это не маршруты, которых стоит придерживаться (как это интерпретируется в европейском случае), а лишь ориентир. Люди в лесу предпочитают идти чуть в стороне от главной дороги, используя последнюю как ориентир на местности, такой же объект, как река, мост или вершины гор. Такое отличное отношение к дорогам, по сравнению с европейскими посетителями заповедников, связано с тем, что базовая практика, из которой появилась идея заповедывания, была вовсе не туристическим любованием, а охотой и собирательством. Первый заповедник был организован в устье реки Баргузин еще в 1916 году, и его целью было создать резерват для соболя, чтобы он мог воспроизводиться и расселяться по соседним районам, где его добывали охотники. Впоследствии практически у каждого заповедника в качестве обоснования его создания была та или иная связь с практиками местного населения по отлову, добыче, собирательству или рубке. Заповедник ограничивал эти практики ради возможности продолжать их в соседних районах. Таким образом базовой схемой, на которой держится заповедная система в России, в частности и категория контроля над территорией заповедников, являются охота и собирательство, которые очень плотно укоренены в практики локального сообщества. Для эффективного существования заповедника он должен интегрироваться в локальные сети и практики и скорее бороться за сохранение дистанции от центра. Существование заповедника в России – это борьба за автономию в условиях централизованной системы, которая в сущности своей поощряет локальную интеграцию заповедников и базируется на ней. То есть по сути своей, провозглашенная централизованной, она таковой не является.
Если в европейских заповедниках рейнджеры контролируют территорию, объезжая ее по основным дорогам на автомобиле, то отечественные инспекторы контролируют дорогу, устраивая пост или засаду на ней. Эта стратегия особенно привлекательна для неместных инспекторов (по большей части русских, приехавших из городов), ориентирующихся также на задержание неместных нарушителей (тех, кто принимает решение проехать через территорию заповедника, направляясь куда-либо, и по пути воспользоваться возможностью собрать что-нибудь или кого-нибудь отстрелить). Во всех трех заповедниках, где я проводила исследование, можно было наблюдать своеобразное разделение территории заповедника между местными и неместными инспекторами, при этом неместные получали контроль над участками с главными дорогами, а местные отвечали за территории, отрезанные от цивилизации. Например, в Джергинском заповеднике существовало два кордона, один из которых находился на въезде в заповедник на старой Бамовской дороге, которой пользовались иногда, чтобы попасть из одного района в другой, а второй находился недалеко от эвенкийских заимок, отрезанный от всех дорог четырьмя реками без мостов. На первом работали практически исключительно русские, которые жили в русском поселке (в котором и находился главный офис заповедника) в нескольких десятках километров от кордона. На этом кордоне был журнал, в который заносились данные о машинах, проезжающих по старой Бамовской дороге, перегороженной шлагбаумом. Въезд и выезд стоили определенную сумму денег, которая называлась штрафом, но по форме это напоминало систему платных дорог, поскольку штраф был не очень большой и никаких прочих административных мер к нарушителю не применялось. На втором кордоне работали исключительно местные эвенки и буряты, живущие не менее чем в нескольких километрах от кордона. Эти инспекторы практически никогда не взимали никаких штрафов и манипулировали тем фактом, что они отрезаны и недоступны, так что проверки их деятельности были чрезвычайно редки. Местные жители и инспектора исполняли минимальный набор чисто формальных функций, демонстрирующих подконтрольность – например, главному инспектору на этом участке было необходимо выходить на связь по рации несколько раз в день. По причине того, что техника была очень старая и связь была ужасно плохая, никаких конкретных рапортов передавать было не нужно, а просто шумом обозначить исполнение предписания. Создание подобных шумов в прямом и переносном смысле было главной задачей сотрудников этого кордона. Центральный офис принимал такие шумы за достаточный для отчетности факт коммуникации и не требовал ничего сверх того. Точно так же строились отношения между главным офисом заповедника и районными структурами управления. И в свою очередь далее по вертикали управления осуществлялся точно такой же паттерн коммуникации, который мы бы назвали показухой.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Противоречивая суть экологического движения была описана в книге Роя Вагнера “Изобретение Культуры”,^[9] в которой он, опираясь частично на методологию Бэйтсона, коснулся проблемы двойных связок (double bind), которые порождает современная культура. Главной идеей культуры является поиск чего-то истинного, находящегося в сердце феномена. Следуя этой логике, культура проводит самоанализ и самокритику и упускает из виду, что создание таких зон истинного ядра и критического окружения не приближает к пониманию процессов существования культуры, а лишь воспроизводит эти процессы. На примере экологических движений и инициатив можно наблюдать, как разворачивается описанное противоречие в действии. Экологические движения – это своеобразная критика культуры с апелляциями к природе. Но, ограждая природу от культуры, например создавая заповедник, экологи не замечают, как воспроизводят паттерн этой культуры – они исключают ядро (то, что они воспринимают как суть вещей) из взаимодействия с остальными элементами культуры. Точно такой же логики придерживаются их соперники, которые помещают в круг особой охраны технологию. В итоге противоборство не ведет к изменению ситуации. А тот факт, что дикая природа, которую бдительно охраняют экологи, является продуктом культуры, от которой эту природу оберегают, остается незамеченным. Более того, такими изоляционистскими действиями экологи ограничивают возможности культуры меняться.
Данное эмпирическое исследование показало, что заключения Роя Вагнера имеют основание быть принятыми всерьез. Постулаты экологических движений не позволяют активистам замечать, что заповедники являются продуктами той культуры, в рамках которой они организованы. А значит, заповедное движение не критическое и не оппозиционное, а наоборот, требующее постоянного укрепления связей с производящей их культурой. Более того, именно те практики, для борьбы с которыми были созданы заповедники, являются первичными схемами для сотрудников заповедника. Это не значит, что сотрудники сами браконьерствуют или собирают коллекции из редких видов, но это значит, что они воспроизводят паттерны, лежащие в основе браконьерства и коллекционирования. В итоге заповедник поддерживает условия (социальные и природные) для исполнения подобных практик, а следовательно, и сами практики. Во многих уголках земли без заповедников не было бы и браконьеров. Именно потому, что заповедники и те, чью деятельность они должны ограничивать, являются частями одной системы, необходимо искать ситуации баланса между ними. Стабильность для заповедника – это не фиксированный рост популяций редких видов, а сбалансированные (постоянно колеблющиеся между оптимальными минимумом и максимумом) отношения между редкими видами и людьми. Необходимо включать людей в анализ существования заповедника, причем нельзя дискриминировать никого. Так же, как невозможно принимать политику борьбы за эндемические виды, сторонниками которой являются многие международные и национальные гуманитарные организации. Они придерживаются идеи изоляционизма, но предлагают накладывать изолирующий патерналистский купол не только на виды растений и животных, но и на местных жителей.
Режим контроля над территорией – это процесс, в ходе которого может возникать система отношений между различными пользователями этой территории. Такой симбиоз определяет как облик места, в частности заповедника, так и уровни интеграции, то есть набор пользователей, связанных по поводу этого места. Достижение баланса между разными интересами является динамическим процессом, в ходе которого может образовываться система. Сравнение заповедников России и Европы показало, что в зависимости от того, какая именно практика лежала в основе первых инициатив по созданию заповедников, определяются последующий облик и структура организации. Европейские заповедники держатся на поиске баланса между тенденциями к консервации природы или культуры, предпочитая скрыть свою конкретную деятельность на месте и сделать видимым свое участие в международных экологических и гуманитарных движениях. Российские заповедники – сравнительно изолированные организации, которые стараются сохранять свою автономию от формально управляющего ими центрального ведомства. На практике российские заповедники значительно плотнее связаны с локальными контекстами и направлены на поддержание баланса между интересами разных локальных пользователей. В итоге, несмотря на формально одинаковые цели и общие задачи, российские и европейские заповедники формируют различные системы, отношения внутри которых строятся на различных паттернах взаимодействия по поводу территории. Здесь мы можем видеть слабость правил и ролей, формально разделяемых обеими системами, но практически бесполезных для описания процессов, проходящих в заповедниках.
В последнее время огромное количество работ в социологии и антропологии посвящается исследованию пространств и правил взаимодействия в различных местах. Еще с 60-х годов, ознаменованных микроисследованиями публичного поведения, принята аксиома о том, что пространство создается людьми, а правила поведения задают разметку пространства, то есть значительная доля исследователей отталкивается от идеи конструирования социального пространства. С моей точки зрения, в этой позиции есть как сильные, так и слабые стороны. Безусловным плюсом такого подхода является привлечение понятия “социальные отношения” в рассмотрение пространственных отношений. Но слабым моментом является сфокусированность на концепции правила и роли. Никто не будет спорить с тем фактом, что мы воспринимаем различия между местами в соответствии с нашими представлениями о допустимом поведении в этих местах. Но концепция роли и правил не объясняет нам, откуда берется чувство места и его эмоциональное переживание. Она также не способствует пониманию процесса генерации места как сложного процесса, объединяющего как переживания людей, воспринимающих это место, так и изменения в его облике. Данное исследование имеет своей целью исследовать процесс существования места с использованием различных методов, заимствованных как из социологии, так и из культурной антропологии.