В начале эссе представляется необходимым вкратце охарактеризовать том “Сибирь в составе Российской империи”, являющийся частью серийного проекта московского издательства “НЛО”. Книга написана коллективом из семи авторов (И. Л. Дамешек, Л. М. Дамешек, В. П. Зиновьев, А. В. Ремнёв, Н. Г. Суворова, В. П. Шахеров, М. В. Шиловский), каждый из которых является признанным специалистом по той или иной теме истории Сибири. Ответственными редакторами издания выступили А. М. Дамешек и А. В. Ремнёв. Издание не содержит никаких прямых указаний на то, кому принадлежит авторство того или иного раздела, снабжено именным указателем (С. 353-359) и включает обзорный “список основной литературы” (C. 350-352), по которому, скорее, можно составить представление об историках-сибиреведах, изучавших XVIII – XIX вв., чем об их трудах и тематике исследований. В качестве приложения приведены пять статистических таблиц (C. 345-348), которые должны отражать “этнический состав населения Сибири и Дальнего Востока XVIII – начала XX в.”. Кроме того, к работе приложен список “сибирских наместников, генерал-губернаторов и губернаторов”.^[1] На цветной вклейке приведены две карты. Одна –“Азиатская Россия в конце XIX – начале XX в.” в масштабе 1:100000000 и вторая –“Этнический состав населения Сибири на рубеже XIX – XX” в. в масштабе 1:60000000. Составитель карт не указан.
“Сибирь в составе Российской империи” имеет довольно дробную структуру, поскольку состоит из десяти глав и двух предисловий (от редколлегии серии и от редакторов). Заключения в работе нет.
Предисловие редакторов серии стремится задать определённую рамку изучения “имперской” истории. Если имперская (главным образом, государственническая) историография и созданная ею традиция концентрировались на “центре”, “государстве” и “власти”, то постколониальная историография принимает на веру стремление этой “власти сделать жизнь своих нерусских подданных как можно более несносной”. Преодоление этих двух крайностей в подходах к написанию истории региона заключается, по мнению редакторов серии, в том, чтобы не “задвигать на второй план” “проблемы взаимодействия с другими этническими группами” (С. 5). Поэтому для них “новая история империи – это именно та сложная ткань взаимодействия имперских властей и местных сообществ, которую нужно стремиться воссоздать во всей её полноте”. Новая история империи должна, прежде всего, вести речь 1) “о многообразии населения империи”, 2) “о сложных системах отношений между центром и... локальными сообществами”, 3) “об асимметричности административно-политических и правовых структур”, но в то же время 4) “о ресурсах устойчивости империи” и т.д. (Там же). Поэтому мы постараемся уделить в нашей рецензии внимание прежде всего этим аспектам книги, а такой анализ, по нашему мнению, позволит читателю самостоятельно определить ценность рецензируемого издания.
Важность темы, поднятой в данной работе, авторы обосновывают территориальной долей Сибири в составе современной Российской Федерации – 60% (по их оценке – около 10 млн. кв. км), наметившейся в последние годы тенденцией “преодоления централистской перспективы” преподавания истории (проиллюстрированной обширной цитатой из учебника А. С. Зуева) и отсутствием современного учебника для вузов по истории Сибири (С. 12). Собственно, жанр учебника для высшей школы лучше всего определяет данную книгу: обобщающий характер, сниженная дискуссионность, лёгкий стиль изложения, сочетающий занимательность с доступностью, хороший и довольно правильный язык. Авторы поставили своей задачей: 1) “обобщить уже имеющиеся результаты изучения истории Сибири”, 2) показать специфику Сибири, вытекающую из её “пространственного расположения” с точки зрения власти, 3) выявить “линии столкновения/сотрудничества власти и общества”, 3) показать специфику колонизации, 4) механизмы адаптации переселенцев, 5) показать пути формирования “сибирской идентичности”, 6) выделить роль “социокультурных механизмов”, способствовавших длительной устойчивости Российской империи и интеграции в неё Сибири (С. 12). По нашему мнению, этот список задач близок, если не тождествен тому списку задач, которые формулировали редакторы серии.
Первая глава исследования посвящена “воображаемой географии”. “Процесс вхождения Сибири в состав России” сопровождался, по мнению авторов, “осмыслением Сибири как Земли Русской” (С. 13). Ссылками на ряд авторитетных географических текстов (начиная с Ю. А. Гагемейстера) авторы показывают, как понятие “Сибири” сначала расширялось, охватывая почти всю Северную Азию, а затем начало сужаться (“отпали” Средняя Азия, Дальний Восток). Сибирь показана как пугающая или манящая, целая или раздробленная, азиатская или евроазиатская, административно единая или административно обособленная. Единственным визуальным источником к этой главе является эскиз карты России, предложенной Д. И. Менделеевым (С. 19). С другой стороны, это единственная иллюстрация во всей книге (не считая вклейки), что должно придавать ей особую ценность. В конце раздела на двух страницах (из десяти) подводятся некоторые итоги процесса формирования “имперской географии Сибири”, что встречается не в каждом разделе работы. Однако эти итоги так плотно “упакованы”, что трудно изложить их кратко. Сначала территорию осваивали и отделяли, затем освоение уплотнялось, а административные механизмы унифицировались, статус территории “определялся”, а на ней создавалась инфраструктура модерна, и, наконец, регион “поглощался” империей через сеть специальных учреждений и унифицирующих институтов.
Главка о региональной идентичности рисует такой же разнобой мнений, как и предыдущий раздел о географии. Несколькими чертами набрасывается здесь концепция “областников”, которой посвящена целая глава. Не забыта и тема Сибири как “бремени”, недавно затронутая зарубежными политологами на новом исследовательском уровне.^[2] В конечном итоге авторы приходят к неутешительным выводам: “Самодержавие не умело пользоваться Сибирью, ...не имело средств для создания дорогостоящего механизма эксплуатации природных ресурсов, ...ему едва хватало средств на... удержание и управление новыми землями...”. Противоречия картины “общественного сознания”, нарисованные авторами, вели, по их мнению, к “непоследовательности правительственных действий в регионе” (С. 36).
Глава вторая, посвященная колонизации, начинается с рассмотрения “переселенческой политики” самодержавия. В качестве теоретиков процесса избраны сразу два Тернера, русский чиновник Министерства финансов и член РГО Ф. Г. Тернер, и американский историк Ф. Д. Тернер с его теорией “фронтира”, а также англоязычные историки Д. Ливен и У. Сандэрлэнд. Работы последнего используются и для иллюстрации того, что в отечественной историографии термины “колонизация” и “переселение” далеко не равнозначны и их употребление может отличаться от принятого западного канона (С. 42).^[3]
Изучение колонизационной политики авторы начинают с XVII в., отмечая, что “усиление крепостного права в центре страны не позволяло государству свободно распоряжаться зависимым крестьянским населением, поэтому подавляющее большинство прибывших в Сибирь в XVIII в. крестьян были беглыми”. Сложившееся на начальном этапе колонизации “служилое земледелие утрачивает своё значение на освоенных территориях” (С. 42-43). Все мероприятия XVIII в. характеризуются через отчёт губернатора Д. И. Чичерина (1765 г.) и сенатский указ 1799 г. Вольные переселения легализуются в начале XIX в. и в последней трети столетия приобретают характер отработанной программы: “плановое заселение при полном контроле и инициативе правительства, морские перевозки Добровольного флота (впоследствии по железной дороге. – И.С.), более активное финансовое участие казны, использование при водворении не только общинного, но и подворного (хуторского) хозяйства” (С. 47). Для характеристики процесса приводятся и обобщающие цифры: 1861–1885 гг. – примерно 300 тыс. чел., 1907–1914 гг. – свыше 2,5 млн. чел., в то время как ежегодный прирост населения в Европейской России достигал 1,5 млн. чел. (С. 48-50).
Следующий раздел посвящён колонизации как “политическому проекту”. Колонизация Сибири понималась правительством, по мнению авторов, как “крестьянская” и “народная”, как “необходимое дополнение военной экспансии” (С. 52). Видение этого процесса как экстенсивного до сих пор не утратило своей актуальности. Мало кого из современных русскоязычных читателей оставит равнодушным цитата из А. Н. Куропаткина, приводимая в книге: “Необходимо помнить, что в 2000 году население России достигнет почти 400 млн.” (С. 52). В колонизационном потоке авторы выделяют несколько видов колонизации – “крестьянскую”, “штрафную”, “казачью”, которые так или иначе были признаны правительством неудовлетворительными. Рассматривались и другие колонизационные проекты: “дворянский” и “иностранный”. Первый, впрочем, остался нереализованным, а второй постепенно сошёл на нет (С. 58, 59-61). Не забыта в этом разделе и религиозная политика (С. 62), которая в том или ином виде уже затрагивалась авторами ранее.
С точки зрения авторов, “в Сибири шёл активный процесс консолидации славянского (и не только славянского) населения в ‘большую русскую нацию’” (термин заимствован из работы А. И. Миллера) (С. 69). Для подтверждения своей точки зрения они приводят статистические данные по Дальнему Востоку, которые свидетельствовали о почти полном преобладании украинского населения в первом десятилетии XX века, а сейчас показывают, что население Дальнего Востока – “русское”. Авторы отмечают, что к тридцатым годам двадцатого века “население украинских анклавов в Сибири и на Дальнем Востоке” “быстро переходило на русский язык” и “в большинстве случаев сменило и свое этническое самосознание” (С. 70). Развивая тему религиозной политики, авторы отмечают, что установка на “православное” население часто приходила в противоречие с установкой на “русское” население, поскольку старообрядцы были той частью населения, которое в силу конфессиональных причин меньше всего подвергалось “ассимиляции в иноэтнической среде” (С. 71). В конечном итоге, по мнению авторов, “русскость” победила православие, в связи с чем “новой России удалось вобрать в себя... жемчужину имперской короны – Сибирь – и благодаря этому остаться великой державой” (Д. Ливен). Возможно, этот пассаж зарубежного историка выражает методологическую квинтэссенцию не только данной главы, но и всей книги.
Третья глава работы рассматривает административную политику “самодержавия” в Сибири. В отличие от других тем, довольно значительный объём данного параграфа посвящён истории XVI – XVII вв. с освещением всех основных этапов формирования сибирской администрации. На дальнейших страницах так же аккуратно разбираются административные преобразования XVIII и XIX вв. Не оставлен в стороне и личностный компонент, хотя и широкими мазками, но даны яркие портреты всех сколько-нибудь значимых в истории Сибири администраторов: Ф. И. Соймонова, И. О. Селифонтова, И. Б. Пестеля, М. М. Сперанского и др. Эти портреты не самоценны, а работают на общую идею раздела: “К концу второго десятилетия XIX в. правительство пришло к пониманию, что проблемы восточной окраины заключаются не только в личных качествах её администраторов, но и в самой системе сибирского управления” (С. 84). Реформам М. М. Сперанского и Николаевскому царствованию отведено двадцать страниц, на которых живо и ярко описываются как процесс подготовки и проведения этой реформы, так и её результаты (раздел “Реализация реформ 1822 г.”, С. 95-105).
Четвёртая глава посвящена административной истории конца Николаевского царствования, эпохе либеральных реформ и периоду экономического подъёма конца XIX в. Авторы довольно подробно рассматривают деятельность центральных органов управления: Второго Сибирского комитета (1852–1864 гг.) (С. 107-111) и Комитета Сибирской железной дороги (1892–1905 гг.) (С. 135-137). Обзор запутанной системы местного административного устройства Сибири, карта которой была неравномерно поделена между различными бюрократическими структурами, приводит авторов работы к выводу, что “задачи административного устройства Сибири оказывались тесно связанными с общими проблемами децентрализации управления имперскими окраинами... несовпадение как в центре, так и на местах взглядов... приводило к появлению многочисленных проектов административно-территориального переустройства Сибири и сопредельных территорий” (С. 115-116). Обзор “административной политики самодержавия” предваряется социологической характеристикой высших представителей управленческого корпуса: губернаторов и генерал-губернаторов (С. 116-117). Положение их рисуется довольно мрачными красками: “на местах не удалось добиться полного единства в действиях... репрессивного аппарата”, “их финансовая самостоятельность... была сужена финансовой реформой”, “сложными и запутанными были отношения между генерал-губернаторами и Кабинетом” (С. 119), реально “положение генерал-губернатора... могло быть серьёзно осложнено противоречиями и интригами в самой Сибири”, “генерал-губернаторы не могли осуществлять главную свою функцию – надзор”, “отношения генерал-губернаторов с губернаторами оставались сложными” и т. д. (С. 120). Попытки внесения частичных улучшений и исправлений в эту систему продолжались до конца XIX в. В конечном итоге многие реформы центральной России вообще миновали Сибирь (С. 147). Заключают главу краткая оценка функциональности низовой административной структуры: “система привилегий для приезжих чиновников не только не достигала цели, но и порождала недовольство в сибирском обществе” (С. 150). Характеристикой же всего периода является, по мнению авторов главы, “внутренняя коррозия” “Сибирского учреждения 1822 г.”, оставившая в 1875 г. “одни обломки” (Б. А. Милютин) (С. 151).
Пятая глава объясняет феномен “местного самоуправления” слабостью центральной власти: “Центральная власть, присоединяя новые территории, вынуждена была делать ставку на местные общества и традиционные институты самоуправления, используя их в качестве низового звена власти, наделяя их властными полномочиями и сохраняя за ними определенную степень самостоятельности и базовые принципы формирования...” (С. 155). Поэтому “при определении территориальной основы местного самоуправления”, “в отличие от европейских государств, где границы и состав местных обществ действительно определялись по территориальному признаку, в России государство формировало местное общество исходя из сословной принадлежности населения” (С. 156). Основываясь на этих принципах, авторы анализируют реформу Е. П. Кашкина (1782 г.), указ 1833 г. и др. мероприятия (С. 160-172) и приходят к выводу, что “после включения в состав крестьянского общества всех основных групп сельского земледельческого населения в качестве перспективной задачи уже со второй половины XIX в. стала осознаваться необходимость объединения в рамках местного низового общества... не только крестьянского, но и всего земледельческого населения” (С. 179). Рассматривая в следующем параграфе развитие институтов местного самоуправления, авторы приходят к выводу, что начиная с XVII в. “крестьянские выборные играли роль дополнительного бесплатного аппарата правительственной администрации” (С. 179). Авторами выявлена тенденция: “распространение единой управленческой модели на уже освоенное и ещё осваиваемое пространство региона зависело от степени адаптации переселенцев к данной территории”. Усиление роли государства способствовало “развитию инфраструктуры региона”, свою роль играли “коронное чиновничество, хозяйственная практика, инкорпорированные органы самоуправления, школы и прочие институты социальной сферы” (С. 198), т. е. авторы предлагают объяснения, уже получившие определённое признание в историографии. Интересно, что они отмечают два направления модернизации “крестьянского самоуправления”: его бюрократизацию – “рост числа чиновников (крестьянских начальников, уездной полиции, переселенческих чиновников)” и специализацию – “появление так называемых ‘специалистов’ (агрономов, землемеров, ветеринаров, фельдшеров, учителей и проч.)”. Компаративные исследования показывают, что достигнутый уровень бюрократизации и специализации был далеко не достаточным.^[4]
С точки зрения современных приоритетов историографии, самыми интересными в данном исследовании должны быть признаны главы шестая и седьмая, посвящённые взаимоотношению русского и “аборигенного” населения Сибири. Причём с первых же слов авторы пытаются учесть эти современные тенденции: “ко времени прихода русских в Сибирь её огромные, кажущиеся на первый взгляд незаселёнными (курсив. – И.С.) территории были освоены и обустроены местными народами. Но это мироустройство представляло иной тип, отличный от сложившегося в Европейской части России” (С. 201). Исследователи этой темы не могут игнорировать как вопросы осмысления (и иногда оценки) данного процесса, так и сравнительные аспекты, в частности краткое обсуждение положения индейцев в США (С. 203). Авторы не дифференцируют свой американский пример по времени, не проводят параллели с Канадой, хотя и упоминают её, не сравнивают ситуацию в Сибири и, скажем, в Поволжье или Предкавказье (территории между Чёрным и Каспийским морями), а сразу переходят к представлению существующих в литературе и публицистике точек зрения (включая сравнение Сибири с Алжиром и проч.), кроме того, упоминают “областнические” взгляды на проблему (С. 205). Авторы отмечают два аспекта: “приведённые цифры, разумеется, не означают, что у всех народностей Сибири прослеживается тенденция к увеличению численности” и “отнюдь не каждый факт сокращения численности аборигенов следует рассматривать как вымирание, известную роль в подобных случаях играли процессы миграции и ассимиляции, особенно усилившиеся по мере притока в Сибирь русского населения” (С. 207). На первоначальном этапе эта инкорпорация проходила в форме превращения аборигенного населения в “плательщиков ясака”, но уже с XVIII в. возникает вопрос о превращении их в “потенциальных хлебопашцев” (С. 209). Решение этого вопроса в правовом отношении обусловливалось тем, что “империя исходила из постулата о признании верховного права собственности на все сибирские земли за государством и Кабинетом, поэтому земля отводилась аборигенам не в собственность, а в пользование” (С. 213). Серьёзную роль этот фактор сыграл с началом массовых переселений, когда “земельные излишки инородцев” требовали “обращать в переселенческий фонд” (А. В. Кривошеин). Такие “земельные отрезки” составляли от 25 до 47 % дореформенного землепользования аборигенов (в целом по Сибири 29%) (С. 214). Ни тактика крещения аборигенов, ни идея призывать их на военную (или хотя бы тыловую) службу, по мнению авторов книги, себя не оправдали (С. 219-224).
Обсуждая в седьмой главе вопросы места “аборигенного” населения Сибири в административной системе, авторы указывают, что на начальном этапе “правительство руководствовалось при выстраивании взаимоотношений с аборигенами края” тем, что “основную задачу здесь московские цари видели в уплате ясака натурой”, поэтому “финансовые соображения определяли позиции центральной власти в вопросах землепользования аборигенов” (С. 226), что, по мнению авторов, отличало русский колонизационный опыт от подобного опыта европейских народов (С. 228). Центром всей главы об административном устройстве является обсуждение “Устава об управлении инородцами” 1822 г. – он “стал первым в России сводом комплексного регионального законодательства”, хотя и “имел ряд недостатков, на что в ходе его реализации не раз указывали сибирские чиновники различного ранга” (С. 233). В дальнейшем развитии административной системы управления инородцами авторы выделяют только этап, ознаменовавшийся вступлением в силу в 1898 г. закона о крестьянских и инородческих начальниках (С. 242).
Восьмая глава об индустриальном развитии и экономической политике начинается с указания, что на протяжении XVIII в. крупная промышленность была монополизирована казной, а население удовлетворяло свои нужды “посредством домашнего, ремесленного и мелкотоварного кустарного производства” (С. 244). Государственное (и кабинетское) хозяйство развивались экстенсивно, так что если в 1770 г. на одного занятого (включая как “мастеровых”, так и “приписных крестьян”) приходилось 55 г добытого серебра в год, то к 1860 г. этот показатель сократился до 10,3 г (C. 247). Параллельно с этим в Сибири наблюдался рост числа лиц, работающих по найму, рост числа крупных промышленных заведений и числа работающих в них. Авторы рассматривают процессы развития “капиталистического предпринимательства” в золотодобыче, рыболовстве и транспорте (С. 248-249). Либеральные реформы подстегнули промышленное развитие Сибири. Во втором параграфе данной главы приводятся численные данные о размерах гужевого извоза, о развитии пароходств и золотодобычи. Показана роль местной и экспортной торговли и железнодорожного транспорта (С. 254-255, 259). В начале XX в. обозначилось превращение Сибири и Дальнего Востока в основных индустриальных партнёров Монголии, Западного и Северного Китая, сокращение посреднической торговли сибирских купцов (С. 296).
Ссылка, которой посвящена девятая глава, является важной страницей в истории Сибири как в количественном, так и в качественном отношении. По мнению авторов, “самодержавие так и не смогло установить баланс между колонизационным и карательным назначением ссылки” (С. 281). В качественном отношении “рост числа ссыльных, бродяг и беглых, а также причисление ссыльнопоселенцев в казённые селения нарушали сложившиеся традиции и порядки” (С. 284). Показано также, какую огромную роль в истории Сибири сыграла революционная ссылка: декабристы, поляки, народники, социалисты-революционеры, социал-демократы и др. (С. 288-299).
Последняя глава работы посвящена сибирскому движению за автономизацию, т. н. “областникам”. Рассматриваются не только история движения, но и теоретические взгляды наиболее крупных представителей движения (Г. Н. Потанин, Н. М. Ядринцев, С. С. Шашков и др.) (С. 302-326). Показано участие представителей “областнического” движения в революциях 1905 (С. 329-330) и 1917 г. (С. 332).
Поскольку работа не имеет заключения, таковым могут считаться выводы последней главы: “Есть два способа управлять такими громадными территориями, как Россия. Первый – когда большую роль играет местное самоуправление, избранное населением и отчасти контролируемое центром. Второй путь – централизаторский, когда сверху донизу – жесткая административная вертикаль, решающая все вопросы и подменяющая местное самоуправление. Запад пошёл первым путём. В России довольно долго (до конца XVII в.) города, окраины, в том числе Сибирь, норовили выбирать воевод, сами управлять своими делами. Однако к началу XVIII в. центр сокрушил старинные вольности и воцарилась сверхцентрализация, усиливающаяся на каждом витке развития государства. Но рынок и демократия не могут эффективно развиваться в этих условиях. Поэтому децентрализация, регионализация управления – объективная закономерность процесса реформирования российского общества” (С. 333).
Отметим, что в работе нет специального историографического раздела, что было бы весьма полезно, если книга позиционирует себя как учебник. Также авторами совершенно не рассматривается проблематика присутствия регулярной армии в Сибири.
Подводя итог, можно сказать, что книга написана в спокойном ключе, в рамках традиционных подходов, на основе устоявшихся в сибирской историографии взглядов и с опорой на широкий пласт исследований за последние полвека. Она “венчает” пласт многолетних исследований авторов, которым удалось удачно согласовать свои точки зрения на сибирскую историю. Она легко читается, написана живым и ясным языком и может быть рекомендована всем интересующимся историей Сибири как введение в проблему. Перевод книги на английский язык был бы полезен широкому кругу читателей разного уровня, проживающих в диапазоне от Лондона и Нью-Дели до Бостона и Галифакса.