Публикуемые в настоящем номере Ab Imperio рецензии, особенно обзор И. Соколовского, подробно обсуждают каждую главу книги под редакцией А. Ремнева и Л. Дамешека, и к ним мы и отошлем читателя, заинтересованного в такого рода изложении. Появление настолько полного и профессионального труда по истории Сибири можно только приветствовать. Работа написана относительно легким, но профессиональным языком, и основана на значительном материале. Кроме того, в ней делается попытка привлечь новые историографические веяния и применить к сибирскому материалу наработки исследований в области истории империи.
В свою очередь, хотелось бы обратить внимание на несколько проблем, высвеченных публикацией первого в постсоветское время столь значительного обзора сибирской истории. Следует отметить, что сами авторы ставят себе достаточно амбициозную задачу представить на суд читателей книгу, отражающую современную историографию, книгу, которая может послужить заменой как методологически устаревшим текстам советской эпохи, в частности многотомной истории Сибири под редакцией А. П. Окладникова или собранию трудов С. В. Бахрушина,^[1] так и созданным в постсоветское время обзорам. Авторы “Сибири в составе Российской империи” полагаются на некоторые теоретические позиции, которые изложены во введении к сборнику. В частности, авторы введения (“От редколлегии серии” – в редколлегию входят
А. И. Миллер, А. В. Ремнев, и А. Рибер) говорят о “новой истории империи”, понимаемой как “сложная ткань взаимодействия имперских властей и местных сообществ, которую нужно стремиться воссоздать во всей полноте”.^[2] Такое восприятие “империи” в целом достаточно традиционно, и “империя” в нем выступает как система связей и отношений между неким “центром” и еще более размытыми “окраинами”. И хотя авторы введения отмечают, что в имперской системе отношений число акторов больше двух, на деле речь всегда сводится к обсуждению того, чего хотел центр и как местные силы реагировали на политику центра. Если, например, на западных окраинах Российской империи взаимоотношения между имперским центром и местными сообществами были многомерными, то в Сибири подобный структурный подход приводит к принципиальной дихотомии “центр – регион”. У такого понимания империи, как представляется, есть только одна логика: национальная. Ведь как политика “центра,” так и реакция “окраин” рано или поздно “модернизируется” и приобретает черты национализирующей, и недаром ключевой категорией ее описания в обсуждаемой книге становится концепция “большой русской нации”, как она виделась в XIX веке. Проблемы, высвечиваемые эссенциалистским пониманием империи как структуры властных отношений, становятся особенно очевидными при попытке описать сибирский опыт через “новую историю” империи и “большую русскую нацию.” С неизбежностью нарратив сибирской истории, основанный на этих предпосылках, фокусирует внимание на “территории власти,” на “освоении и присвоении” пространства и на “сравнении” распространения территории имперской власти в Сибири с “подобными” феноменами, например в Северной Америке.

* * *

Когда Вольтеру понадобился пример для иллюстрации тезиса о зависимости цивилизации от географических условий, его взгляд совершенно естественным образом упал на самые отдаленные и пустынные владения Российской империи – Сибирь: “Дайте Сибири и Камчатке, у которых вчетверо больше земли, чем Германия, Кира в качестве государя, Солона в качестве законодателя, герцога де Сюлли или Кольбера в качестве суперинтенданта финансов, герцога Шуазеля министром войны и мира и Ансона в качестве адмирала – и они умрут там с голоду, несмотря на весь свой гений”. Столь кавалерийское обращение фернейского отшельника с ее имперскими владениями не устроило Екатерину, и в ответ Вольтеру она сообщила, что, несмотря на малую заселенность, территории Сибири между 63 и 47 параллелями весьма плодородны и полны богатств:

“Généralement les productions de la nature, en Sibérie, sont d’une richesse extraordinaire: témoin la grande quantité de mines de fer, de cuivre, d’or, et d’argent, les carriers d’agates de toutes couleurs, de jaspe, de cristaux, de marbre, de talc, etc., etc., qu’on y trouve… Il y a des districts entiers couverts de cèdres d’une épaisseur extraordinaire, aussi beaux que ceux du mont Liban, et des fruitiers sauvages de beaucoup d’espèces différentes… On trouve dans le nord de la Sibérie, a plusieurs toises sous terre, des ossements d’éléphants, qui, depuis fort long-temps, n’habitent plus ses contrées…”^[3]

Этот обмен, состоявшийся между одним из основателей современной традиции и российской императрицей, в полной мере отразил взгляд на Сибирь, прежде всего как на географический, природный феномен. Сибирь могла быть пустынной, промерзлой окраиной мира, погруженной во тьму полярных ночей, или огромной, покрытой лесом территорией, реки и горы которой таят самые разнообразные богатства – но и в том, и в другом случае именно ее природные качества определяли ее суть. С тех пор практически все тексты, посвященные “трансуральской России”, начинаются с обсуждения ее пространственных характеристик и с подсчета того, сколько же территорий Франций можно разместить в Сибири. Пространственный фактор Сибири отмечается историками государства, которые считают, что именно благодаря Сибири Россия, потеряв имперские владения, тем не менее, остается великой державой, а также и историками культуры, которые обращают внимание на то, как воображалась Сибирь путешественниками, учеными или писателями. Даже историки власти и политических институтов, самой традиционной области исторических исследований в России, не могут не отметить влияние сибирских просторов на специфику заселения и управления жемчужиной российской императорской короны.
В свете вышесказанного не следует удивляться, что вышедший под редакцией А. В. Ремнева и Л. М. Дамешек том “Сибирь в составе Российской империи” начинается с главы под названием “Сибирь в меняющемся пространстве империи”, в которой авторы обсуждают, как на протяжении XIX века менялся режим управления сибирскими территориями и как трансформировались образы Сибири в текстах администраторов и ученых. Основанная на уже опубликованных работах А. В. Ремнева, эта глава, особенно ее вторая часть (Образы Сибири и региональная идентичность), как представляется, написана наиболее четко и ясно и вполне могла бы служить стандартным текстом по истории символических карт Сибири. Тем не менее принятое авторами решение начать обсуждение сибирской истории в составе империи с XIX века (XVIII век, не говоря уже о XVII, упоминается в тексте лишь эпизодически) чревато определенными упущениями. Дело в том, что в России, в отличие от западных империй, центр производства символических карт и центр того, что авторы называют “географией власти”, очень часто не совпадали. Как бы ни старалась Екатерина ответить Вольтеру и как бы ни пыталась советская историография представить научное открытие и описание Сибири в XVIII веке как “историю русских географических открытий”, современный научный дискурс о географии и народах Сибири создавался не только на голландском, немецком или французском языках, но зачастую и за пределами России. Ведь первая современная научная работа о сибирских народах была написана Николаасом Витсеном и опубликована в Амстердаме.^[4]И хотя авторы признают, что “Сибирь оказывается включенной в широкий дискурс “Европа – Россия – Азия”, составной частью которого было новое прочтение проблемы деления России на европейскую и азиатскую части”,^[5] все приводимые ими примеры взглядов на Сибирь – XIX века. Таким образом, ни ключевая роль Сибири для формирования европейских представлений о народах Азии, ни связь между производством современного географического и антропологического знания и имперской властью в ключевой момент трансформации Московского государства в Российскую империю не получили отражения в книге. А ведь именно к XVIII веку, по словам американского историка Марка Раева, универсализм европейского просвещения был примирен с новым знанием о культурном разнообразии народов мира посредством идеи лестницы прогресса, стадий человеческой цивилизации. Сибирь играла в этом процессе чрезвычайно важную роль, и именно в Сибири идеи о стадиях цивилизации были использованы для создания механизмов управления различиями, когда “отсталость” – то есть низкое положение в иерархии цивилизации – стала определяющим фактором в формировании режимов исключений из общих правил управления.^[6] Включенность Сибири в широкий контекст цивилизационных представлений о Европе и Азии была тесно связана, как отмечают авторы, с петровской европеизацией России. Но сама эта европеизация проходила и в виде “переописания” Московского царства как европейской империи, обладающей цивилизованным ядром и отсталыми азиатскими колониями.^[7] Сфокусировав свое повествование о ментальных картах Сибири на XIX веке, авторы потеряли не только возможность вписать дискуссии об образах Сибири в контекст дебатов о применимости концепции “Ориентализма” к российским условиям, но и создали достаточно непротиворечивый нарратив ментального “освоения” сибирских территорий. Этот нарратив непротиворечив не потому, что в нем отсутствуют разные образы Сибири (как раз здесь у авторов все в порядке), а потому, что отсутствует собственно проблема специфически имперского производства знания о пространстве, несводимости образов Сибири к одному ясному и четкому знаменателю, который дан нам посредством единого имперского центра. Субъект производства знаний об империи не только не был единым, но и менялся в зависимости от исторического контекста, который должен учитываться при изучении сложного имперского государства и общества.
Несмотря на то, что представленный авторами обзор ментальных карт Сибири XIX века носит фундаментальный характер и основан на множестве источников, у читателя может возникнуть следующий вопрос: а почему, собственно, только ментальные карты административной власти должны представлять пространственный ландшафт империи? Нет сомнений, что историку важно понимать, как правители Российской империи воображали Сибирь – как часть Азии, как колонию метрополии, как продолжение “природной России,” как место ссылки или как потенциально богатый район, ожидающий колонизации. Безусловно, важно знать, почему и как оправдывались новые административные единицы, комиссарства, губернаторства, наместничества и генерал-губернаторства. Но почему, например, авторы решили исключить из обсуждения конфессиональные карты Сибири? Ведь российские императоры получали доклады не только губернаторов, но и властей церковных, и именно в докладах обер-прокурора Синода император обнаруживал карту империи, на которой отмечалось непрерывно растущее число подданных, связанных с царем высшей, духовной связью.^[8] Так, в отчете обер-прокурора за 1841 год сообщалось:

“С полным вниманием к нуждам их по всем епархиям Святейший синод озабочивался в частности необходимейшими распоряжениями по некоторым: с одной стороны, на берегах северо-восточного моря устраивал камчатскую, с другой, у юго-западных пределов окончательно распределял церкви, возвращенные от унии…”^[9]

Отчет обер-прокурора разворачивал перед читателем иную карту империи, в которой Западные окраины и восток Сибири становились границами православного мира, ландшафт которого далеко не совпадал со структурой администрации. Например, создание в 1840 г. Камчатской епархии, о которой говорится в отчете обер-прокурора, стало значительнейшим событием в истории церкви в Сибири, результатом способности сибирского уроженца Ивана Попова (Вениаминова, в монашестве Иннокентия) привлечь внимание правящих кругов к своей деятельности на поприще миссионерства. Возникновение Камчатской епархии, объединившей впоследствии Камчатку, Аляску и Якутскую область под властью архиепископа, разрушило более чем вековую монополию Иркутского епископства. Значение этого события еще и в том, что архиепископ Иннокентий, в 1867 ставший митрополитом московским и главою православного миссионерского общества, пожалуй, может претендовать на право самого влиятельного уроженца Сибири в XIX веке. Ключевая фигура в истории российского миссионерства, Иннокентий вряд ли был носителем тех ментальных представлений о Сибири, которые были характерны для светских лиц, ученых или бюрократов. Поразительно, что он упоминается на страницах тома всего два раза, да и то в контексте его взглядов на колонизационную политику.^[10] Был ли он националистом или нет, но его восприятие гетерогенности имперского пространства было совершенно естественным. Авторы “Сибири в составе Российской империи” упоминают в двух словах о миссионерской политике в Сибири. В частности, они говорят о работах Н. И. Ильминского и об основании в Москве в 1867 Православного миссионерского общества, половина расходов которого приходилась на Сибирь.^[11] Но тот факт, что и первое миссионерское общество в Петербурге (1865 г.), и московское общество 1867 года были связаны с именами двух сибирских миссионеров (первое – с именем Макария (Глухарева), а второе – с уже упоминавшимся Иннокентием (Вениаминовым)), авторы важным не посчитали. А ведь эти общества, пожалуй, являются уникальным примером того, как возникший в Сибири (а еще точнее, на Аляске) процесс начал оказывать влияние на всю империю. Также не упоминается в их работе и селенгинская миссия Лондонского миссионерского общества, которая, по всей вероятности, и послужила одним из толчков для деятельности сибирских миссионеров.
В целом, при прочтении тома возникает ощущение какой-то естественной национализации Сибири, непротиворечивой и поддерживаемой все растущим количеством образов сибирского пространства как части “русской нации”. Подобная непротиворечивая история проявляется и в попытке описать опыт сибирских народов в Российской империи. В отличие от вводной главы об образах Сибири, две главы о сибирских народах написаны весьма слабо. В них присутствуют досадные ошибки и погрешности (например, на стр. 202 авторы уверяют, что “тунгусы… принадлежали к остяцкой языковой семье” , тогда как на деле эвенки (“тунгусы” – термин устаревший и не используется современной наукой) говорят на языке, который принадлежит к тунгусо-маньчжурской группе алтайской языковой семьи, и никакой “остяцкой группы” просто не существует). Но еще более проблематично выглядит подход авторов к истории народов Сибири в составе империи. Так, авторы сообщают (по всей видимости, солидаризуясь с таким мнением, поскольку иного просто не приводят), что,

“характеризуя начальный этап инкорпорации, некоторые современные исследователи считают необходимым отказаться от употребления идеологизированных определений “завоевание”, “покорение”, “вхождение”, “присоединение”, а само продвижение русских в Сибирь рассматривать как продолжение процесса “собирания” земель и закономерное укрепление границ национального государства.”^[12]

С таким подходом вполне согласуется и тезис о том, что сибирские народы, как и русские крестьяне, “рассматривались как подданные государства и должны были уплачивать соответствующие налоги на его содержание”.^[13] Тот факт, что для сибирских народов существовали отдельные структуры управления, что они платили не налог, а дань, именуемую “ясак”, и тот факт, что начиная с XVII века режим управления этими народами всегда предполагал определенную степень основанной на обычном праве “автономии”, не говоря уже об отсутствии воинской повинности у “подданных”, авторов не смущает. По сути, “новая история империи” сведена здесь к повторению тезиса об органическом русском государстве, впитывающем в себя разные народы и земли.
Авторы полагают возможным сравнить эту ситуацию с опытом аборигенных народов Северной Америки:

“Это обстоятельство (равенство между русскими крестьянами и сибирскими аборигенами перед государством) принципиально отличало колонизационную политику России в Сибири от политики США по отношению к индейцам, которые не платили налоги и (в соответствии с конституцией) не считались гражданами государства. США… новые территориальные приобретения осуществляли путем покупки по договорам индейских земель или же путем насильственного лишения индейцев из охотничьих и пастбищных угодий.”^[14]

И еще:

“Продвижение русских на восток сопровождалось распространением на новые территории общенационального политико-административного, хозяйственного и социокультурного уклада, “втягиванием”, подчас противоречивым, в общенациональную политическую и социокультурную систему этих народов. В США же, наоборот, складывавшаяся рыночная экономика молодого государства поглощала индейские племена.”^[15]

Подобный подход, безусловно, определяется политикой сравнения, и недаром вслед за таким “компаративом” следует обсуждение дискуссий о “вымирании” сибирских народов, заканчивающееся подробной статистикой роста численности коренных народов Сибири. Более важным мне кажется печальный факт, что приводимые сравнения основываются на текстах XIX века, совершенно не отражая современного состояния исследований истории североамериканских народов и их взаимоотношений с европейцами на территориях, которые колонизовывались французами, британцами, испанцами, голландцами и т.д. Современные работы по истории американского запада как раз подчеркивают режим исключений и негомогенность исторического опыта западного фронтира, а исследования истории “первых наций” фокусируются на том, как европейцы и аборигены создавали мир, в котором они обменивались товарами и значениями.^[16]Вопрос исторического агента – то есть вопрос об участии объектов исторического исследования в создании смыслов в определенный исторический период – уже давно стал неотъемлемой частью работ по истории индейцев. Было бы очень полезно обратить внимание и на то, что сибирские народы являлись активными участниками исторических процессов, что они были вовлечены в обмен, происходивший на территории евразийского фронтира. Но примерно на 40 страницах текста о сибирских народах не нашлось места для того, чтобы упомянуть хотя бы одного человека – представителя этих народов – по имени. Это тем более удивительно, что Л. Дамешек является автором серьезной работы по ясачной политике русского государства в Сибири,^[17] а в честь А. В. Ремнева совершенно заслуженно недавно был выпущен превосходный сборник статей, некоторые из которых как раз и обсуждают проблему участия сибирских народов в создании административной системы в Сибири.^[18]
Неясно, как подобный подход сочетается с обещанием редакторов серии рассматривать исторические проблемы в контексте имперской истории, “ведь национальные нарративы… по своей природе не способны уделить должного внимания проблеме альтернативности процессов формирования наций”.^[19] Еще более удивительно, что этот том вышел под редакцией уважаемого ученого, опубликовавшего много современных и интересных работ по истории Сибири. Парадоксальным образом некоторые из этих работ прямо противоречат духу сборника. Так, статья А. В. Ремнева о “слабости” русского колонизационного элемента подвергает сомнению если не факты, то уж во всяком случае дух обсуждаемого тома.^[20] Остается лишь задуматься, не является ли причиной тому необходимость “вписать” работу в существующие методологические рамки серии, пожертвовать сложную ткань исторического материала призраку “большой русской нации”, непонятно каким образом пробравшейся в Сибирь.