Вместе с А. Миллером и А. Рибером я не только несу ответственность за всю серию, но вместе с Л. Дамешеком был еще редактором книги о Сибири в составе Российской империи. Поэтому я буду говорить, главным образом, об этой книге, ограничившись некоторыми пояснениями, касающимися ее предыстории, и прибавив небольшие комментарии к замечаниям рецензентов. Может быть, это сделает более понятным не только замысел редакторов, но и те трудности, с которыми мы столкнулись и которые сказались на качестве опубликованных текстов.
Конечно, история Сибири не столь занимательна или драматична, как история западных окраин Российской империи, Туркестана или Кавказа. Один из интернет-рецензентов “Сибири в составе Российской империи” заметил, что она написана профессионально, добротно, но как-то скучно. Однако именно Сибирь определила российское движение в Азию, сделала Россию не только европейской, но и азиатской, ее пространство стало поистине огромным, обеспечило несколько поколений россиян в прошлом, настоящем и будущем природными ресурсами. Следует признать, что сегодня Сибирь не является объектом повышенного исследовательского интереса историков ни в самой России, ни тем более за ее пределами. Как правило, о Сибири пишут сами сибиряки, так случилось и с нашей книгой. Поэтому для нас так важно, что журнал Ab Imperio организовал обсуждение наших книг, которые уже начали свою самостоятельную жизнь, но их судьба все еще волнует авторов.
Книге о Сибири предшествовали мои занятия историей управления Сибирью и Дальним Востоком, участие в нескольких проектах по имперской истории России. Уже в 1996 г. я и мои коллеги предложили рассматривать историю Российской империи в региональном измерении, что мы манифестировали вместе с П. И. Савельевым в предисловии к сборнику “Имперский строй России в региональном измерении (XIX – начало XX в.)” (Москва: МОНФ, 1997). Мы благодарны журналу Ab Imperio, который поддержал нас тогда рецензией на своих страницах.^[1] Региональный подход оставался важным и в дальнейших наших проектах. Я имею в виду сборники, к редактированию которых я был причастен.^[2]
Нам тогда казалось, что общему изучению истории империи должна предшествовать серия исследований ее регионов. Мы сознавали, что регионы, как историко-географические объекты, подвержены, может быть, не в меньшей степени конструированию и воображению, чем нации. Разумеется, главный фокус был направлен на отношения между центром и регионом, хотя само понятие “центр” оставалось трудно определимым. Отмечу здесь, что участниками наших проектов были С. И. Каспэ и Л. Е. Горизонтов, чьи новейшие исследования позволили продвинуться в понимании не только имперских окраин, но имперского центра (и даже центров). В любом случае для нас было важным дистанцироваться (но не отказаться совсем) от национального нарратива. Как мне представляется, это стало одним из истоков тех предпочтений, которые и определили затем структуру книги “Сибирь в составе Российской империи”.
Историю появления этой серии рассказал А. Миллер, я же только добавлю, что по мере подготовки книг установки заказчика менялись. Мы изначально были нацелены на написание научных очерков и (по крайней мере, в случае с книгой о Сибири) постарались саботировать методические указания, исходившие от фонда, но не от редакторов. Таким образом, вначале была дана пусть и не очень строгая установка на написание курса лекций для студентов, что не предполагало специальных дополнительных исследований, а также обусловило наличие облегченного вспомогательного аппарата и краткого перечня основной литературы. Однако затем авторы получили большую степень свободы, и издание постепенно дрейфовало все дальше в сторону научных очерков истории Сибири периода империи. Очевидно, такое смешение стилей и было замечено всеми рецензентами.
Сложным оставался и вопрос о “границах” Сибири, которые, понятно, на протяжении ее истории менялись. Так как к тому времени я уже закончил свою книгу об имперской политике на Дальнем Востоке, было решено сосредоточиться на так называемой “коренной Сибири”, поскольку я понимал всю проблематичность отделения от Сибири Дальнего Востока или “Киргизской степи сибирского ведомства”. Все это я постарался обозначить в первой главе книги.
Разделение и классификация пространства власти (“географии власти” – в моем определении) могут быть целенаправленно объективированы в институциональных формах (государственные и административные границы, административно-территориальные единицы и группы), а также восприниматься как политические стратегии регионалистов, которые пытаются поставить на службу своим целям материальные и символические интересы местного населения в политическом и экономическом “торге” между центром и периферией. Значительная часть имперских проблем разворачивалась именно вокруг этих отношений. Однако в России было, как известно, две столицы, и, по определению Л. Е. Горизонтова, синонимом бюрократического центра имперской власти являлся Петербург, тогда как из региона центр виделся в Москве и определялся областниками как “московское мануфактурное иго”.
Как всегда, самым сложным оказался выбор авторов для книги: он отразил те возможности, которые тогда существовали в российском сибиреведении. Рецензенты отмечают, что многие темы изложены традиционно, что, на мой взгляд, для обобщающего труда не так уж и плохо, если принять во внимание задачу подвести определенный итог тому, что уже было сделано в историографии Сибири (хотя это и не было явно декларировано). Мы не оставляли надежд, что нам удастся хотя бы в некоторых темах предложить новую трактовку старых проблем. Историографический обзор мог бы, конечно, позволить более четко обрисовать эту ситуацию, но вряд ли бы это способствовало пониманию поставленных задач, а советская историография вообще трудно поддается концептуальному анализу. Книга написана в постсоветское время, однако шлейф советского периода весьма заметен, что отражает ситуацию в отечественном сибиреведении на тот момент и что заметно и до сих пор. Могу об этом судить не только как исследователь, но и как многолетний заместитель председателя университетского совета по защите диссертаций по отечественной истории.
Так как сроки подготовки книги были сжатыми, невольно приходилось ориентироваться на то, что уже имелось у авторов под рукой. Поэтому книга вполне могла претендовать на обобщение уже накопленного знания, отразив определенный уровень развития исследований истории Сибири. Как редактор я должен был смириться со многими трактовками, унаследованными от советского периода, по мере возможности поправляя не столько эти трактовки, сколько сам материал, и борясь по мере сил с языком описания. Нам действительно не удалось привлечь к проекту исследователей истории Сибири XVII в., а следующие столетия было решено прописать “широкими мазками”. Признаюсь, что мне пришлось весьма жестоко урезать некоторые разделы, где изложение было не просто традиционным, но и по-позитивистски архаичным. Теория “государственного феодализма”, все еще господствовавшая тогда в российском сибиреведении, меня как редактора не устраивала, а работ, написанных в ином ключе, тогда почти не имелось. Конечно, я знал о существовании исследований, скажем, М. О. Акишина и А. С. Зуева, которые могли бы нам существенно помочь, но организационные трудности (прежде всего финансовые) оказались непреодолимыми. Начавшееся в то время исследование Сибири как “фронтира”, как мне представляется и теперь, не принесло заметных результатов и до сих пор заставляет сомневаться в плодотворности применения тернеровского подхода к истории Сибири. Я и теперь с содроганием вспоминаю предложенный нам вариант главы о политической борьбе в Сибири в начале XX в. А ведь изначально она также предполагалась. В результате решено было сосредоточить все внимание на XIX – начале XX в., когда процессы “поглощения” Сибири Россией стали целенаправленной имперской программой.
К сожалению, в книге (не по вине редакторов) оказалось упущенным указание авторства разделов, поэтому я постараюсь возникший пробел восполнить сейчас. Мне кажется это важным еще и потому, что за каждым из авторов была своя исследовательская траектория, которая не могла не отразиться на концептуальном единстве книги. “Предисловие” (Л. М. Дамешек, А. В. Ремнев); глава 1 “Сибирь в меняющемся пространстве империи” (А. В. Ремнев); глава 2 “Колонизация Сибири XVIII – начала XX вв.: империо- и нациестроительство на восточной окраине Российской империи” (А. В. Ремнев, Н. Г. Суворова); глава 3 “Административная политика самодержавия в Сибири в XVIII – первой половине XIX в.” (И. Л. Дамешек, А. В. Ремнев); глава 4 “Управление Сибири во второй половине XIX – начале XX века” (А. В. Ремнев); глава 5 “Крестьянское самоуправление Сибири: модернизация в условиях имперской окраины (XVIII – начало XX в.)” (Н. Г. Суворова); глава 6 “Политика Российского самодержавия в отношении сибирских коренных народов в XVIII – начале XX вв.” (Л. М. Дамешек); глава 7 “Сибирские инородцы в административной системе региона” (Л. М. Дамешек); глава 8 “Индустриальное развитие и экономическая политика правительства в Сибири в XVIII – начале ХХ вв.” (В. П. Зиновьев); глава 9 “Сибирская ссылка” (А. В. Ремнев, В. П. Шахеров); глава 10 “Областничество: развитие сибирского регионализма” (А. В. Ремнев, М. В. Шиловский). Столь активное мое присутствие во многих главах объясняется не только желанием поучаствовать имеющимся у меня фактическим материалом, но и стремлением объединить книгу если не общей концепцией, то хотя бы темой взаимоотношений центра и Сибири.
Мне представляется, что исследовательское поле имперской истории и есть, прежде всего, это “пространство власти”, иначе имперская история грозит поглотить все другие истории. Поэтому так важны “образы”, ментальные карты, формируемые властью или ее научными экспертами. Конечно, власть не обладала монополией на ментальное конструирование, но исходя из указанного выше понимания имперской власти я считал важным понять, как эти “образы” встроены в имперские сценарии управления Сибирью. Все, что пишет С. Глебов о XVIII веке и “образах” Сибири, которые формировались в значительной степени за пределами России, справедливо, и я не мог этого не понимать, но в той конкретной ситуации я не смог найти исследователя, способного справиться с такой задачей. Мой же личный интерес преимущественно к XIX в. и предопределил хронологические рамки анализа. Я просто не знал исследователя, способного углубить этот анализ в более ранние периоды сибирской истории.
Теперь о замечании С. Глебова, упрекнувшего редакторов сборника в том, что мы пожертвовали “сложную ткань исторического материала призраку ‘большой русской нации’, непонятно каким образом пробравшейся в Сибирь”. Это замечание мне представляется принципиально важным. Кажется, рецензент переоценил влияние предисловия, тем более что оно было написано уже после завершения работы над основными главами тома. Никаких теоретико-методологических установок и проработок редакторы серии не устраивали, и их скорее можно упрекнуть в отсутствии координации авторов томов по имперской истории. Между тем, в целом С. Глебов верно уловил, что “при прочтении тома возникает ощущение какой-то естественной национализации Сибири, непротиворечивой и поддерживаемой все растущим количеством образов сибирского пространства как части ‘русской нации’”. Единственно, с чем я не согласен, – это с тем, что она была непротиворечивой. Даже на уровне восприятий, которые существовали внутри правящих кругов империи (как в центре, так и в самой Сибири), такие образы могли быть самыми разными, что проявилось в непоследовательном правительственном курсе в отношении Сибири. Центральным моментом сибирской истории является становление Сибири как части России, а в рамках имперской истории на первый план выходят вопросы о том, когда и как имперские власти и их научные эксперты начинают обращать на это внимание и какие конструкты пытаются использовать. Для нас важным также являлся вопрос о том, может ли региональная идентичность трансформироваться в национальную и почему этого не произошло в сибирском случае.
Слабость русского колонизационного элемента как раз и является одним из ключевых сюжетов сибирского национального нарратива. Представления о слабости, некультурности, хищничестве и т.д. русских колонизаторов появляются на фоне обсуждения необходимости/желательности создания той самой “большой русской нации”. Не было бы проекта (и не важно, был ли он обозначен как “большая русская нация”), не было бы и необходимости обсуждать его слабости. И это еще одно доказательство, что “призрак” “большой русской нации” все же витал в Сибири. Его призрачность нисколько не ослабляла его значимости, также не менее “призрачный” сибирский сепаратизм не переставал восприниматься как гипотетическая опасность для империи. “Национализирующаяся” империя в Сибири имела конкурентов уже внутри самой “русской нации”. Играл роль и социально-экономический контекст, на фоне которого национальные проблемы не были столь впечатляющими, а значит, и не занимали в сибирской политике заметного места. Инородческий вопрос в Сибири долгое время был частью не столько национальной, сколько сословной политики. Именно в ее рамках формировались “якутский” и “бурятский” вопросы, которые к концу империи начали привлекать национальную интеллигенцию, стремившуюся ввести их как своеобразное дополнение в свою политическую повестку. Другие народы Сибири в имперской политике не были явно национализированы и могли вызывать к себе интерес российского общества через приписываемую им “этнографическую экзотичность” или нависшую над ними “угрозу вымирания”. Проблемная “сибирская” идентичность могла смягчать и сдерживать национальные порывы внутри Сибири, предлагая всему сибирскому обществу консолидироваться перед угрозами, которые, как казалось, исходят из центра.
Таким образом, казалось бы, по сравнению с другими имперскими окраинами Сибирь менее всего описывается национальным нарративом. Но этот нарратив в книгу неизбежно проникает с анализом политики “обрусения” и процесса (подчеркну, как естественного, так и управляемого) превращения Сибири в “русскую землю”. В этом смысле я попытался писать о ментальных изменениях в географии Сибири, упоминая о проекте “большой русской нации”. При таком подходе пространство “региона” становилось еще и территорией взаимодействия разных дискурсов. Рецензенты справедливо заметили, что описанный подход не был четко декларирован, а тем более концептуально выдержан в структуре книги. Однако это то направление, по которому мы хотели двигаться, по крайней мере я, будучи редактором, старался подчинить этой логике столь разный по возможностям его интерпретации материал. Очевидно, не все удалось, но, несомненно, мы смогли отразить то состояние изученности проблем, которое имелось на момент написания книги, и создать определенную базу для нового этапа в исследованиях имперской тематики применительно к истории Сибири.
Как следует из нашего тома, в Сибири, в отличие от других окраин Российской империи, природа конфликтов (в том числе и между центром и регионом) не была национальной. Здесь явно доминировал социальный дискурс, а национальные проблемы воспринимались как второстепенные и производные от социальных противоречий. На первый план выходили взаимоотношения Сибири с центром (и даже двумя центрами), и именно их пытались использовать областники для мобилизации и консолидации сибирского общества, минимизируя (но не отвергая) влияние национального фактора. Если нам удалось (и эти поиски продолжаются) в “сибирском случае” даже не преодолеть, а соединить и подняться над национальным и региональным нарративами, я считаю нашу цель достигнутой. Именно как закономерный результат реализации подобного подхода я рассматриваю приписываемое авторам тома присутствие в нем “призрака большой русской нации”. Обрусение Сибири не являлось безусловной целью правительственной политики и интегральной частью проектов модернизации, понимаемой как “хозяйственное освоение” или индустриальное развитие региона. Поэтому история Сибири выявляет ограниченность тезиса о “национализирующейся империи”. С одной стороны, национализация империи была неразрывно связана с авторитарным режимом царской власти, при котором монарх выступал как политический символ “русскости”. Политическая лояльность поэтому входила в состав характеристик “русскости”. С другой стороны, “обрусение” как вариант имперской политики могло подрывать лояльность и настораживало интеллигенцию, относившуюся к власти оппозиционно или, по крайней мере, критично.
В заключение хочу заявить, что наша книга о Сибири получилось такой, какой получилась, именно потому, что она была частью серии. Мне как исследователю было интересно и полезно заниматься сибирскими сюжетами в компании специалистов по другим окраинам империи. Если нам пока не удалось реализовать возможности российского межрегионального или межимперского компаративного исследования, то, несомненно, мы существенно приблизились к решению этой непростой задачи.