Место России и русских в истории и культуре Центральной Азии исключительно значимо, и это не требует доказательств. После распада Союза ССР для бывших советских республик характерным явлением стало искажение исторической действительности, интерпретация событий XVIII–XIX вв. исключительно в негативном плане. Эта позиция ярко проявилась на различных региональных научных конференциях, которые организовывались в странах Центральной Азии после 1991 г., где многие проблемы развития центральноазиатских стран в имперский период рассматривались весьма пристрастно. В связи с этим появление книги “Центральная Азия в составе Российской империи” своевременно, и можно приветствовать попытку авторского коллектива преодолеть однобокость и сохранить объективность в освещении истории колонизации центральноазиатского региона.
Монография обладает рядом несомненных достоинств, поскольку содержит информацию, которая в силу различных причин не представлена в учебниках и учебных пособиях по истории Кыргызстана. Кроме того, этот материал представляет интерес для курса истории кыргызско-российских взаимоотношений, читаемого в Кыргызско-Российском Славянском университете для студентов гуманитарных специальностей.
Не секрет, что одной из распространенных ошибок, которая возникает с подачи ученых и звучит в ответах студентов, является небрежное употребление терминов “Средняя Азия”, “Центральная Азия”, “Русский Туркестан”, не говоря уже о термине “Большая Бухария”, который вообще не используется кыргызской исторической наукой. Как указывается в первом томе “Истории Киргизской ССР” (1984), “историография Киргизии развивалась в тесной связи с историографической наукой других республик Средней Азии и Казахстана, основывалась на общих проблемах, характерных для всего региона…”, ситуация не изменилась и после обретения республиками суверенитета, когда ученые стали активно пользоваться термином “Центральная Азия”. Поэтому небольшая справка о выборе наименования региона и краткое изложение истории Центральной Азии до момента вхождения ее в состав Российской империи, предложенные авторским коллективом серии “Окраины Российской империи”, представляются нам весьма необходимыми и уместными сведениями.
Скорее всего, по ряду вопросов древней и средневековой истории региона академическая общественность бывших союзных республик разойдется во мнении из-за политического и идеологического подхода в отношении того, в каких рамках репрезентировать историю – в границах национальных, этнических, политических или иных, что, очевидно, вполне понималось авторами монографии. В любом случае первая глава, являясь, по сути, вводной, довольно четко отражает позицию авторов в описании процесса присоединения региона и его пребывания в составе Российской империи.
Очевидно, что проблема существования единой правительственной концепции во внешней политике России по отношению к ЦА, а тем более существования оппозиционных взглядов на методы и масштабы колонизации между различными ведомствами государства даже и не рассматривалась прежде. В контексте внешнеполитической деятельности Империи в центральноазиатском регионе чаще всего речь шла либо об умелой политике русской дипломатии и понимании кыргызами застойных явлений в социально-политической, экономической, социокультурной и других областях общественной жизни кыргызских племен, либо о жестком, прикрытом имперской риторикой о цивилизаторской миссии России военном вторжении в регион вообще и в Кыргызстан – в частности. Дипломатические контакты России с Хивой и Бухарой подробно не рассматриваются в учебниках и пособиях по отечественной истории Кыргызстана; исключением является Кокандское ханство, поскольку племена кыргызов были его частью на момент начала колонизации. В этой связи четвертая глава информационно расширяет наши представления о неоднозначности этого процесса, поскольку существовало как минимум два подхода к вопросу о включении региона в состав Империи, а факты игнорирования указов императора и позиции официального Петербурга не находили своего научного и тем более учебного освещения. Вопросы же влияния субъективных интересов военно-административных деятелей Империи на становление административной, судебной систем в регионе вообще оставались вне сферы внимания академической общественности Кыргызстана. Таким образом, подходы и проблемы, поднимаемые авторами сборника, предлагают иные аспекты изучения Российской империи и ЦА как колониальной окраины.
Вопросы российско-китайских взаимоотношений второй половины XIX в. в учебниках по истории Кыргызстана описываются недостаточно полно. Весь материал о кыргызско-китайских отношениях в кыргызской исторической науке основан на китайских источниках, содержащих сведения о кыргызах, отдельные эпизоды военного и дипломатического характера древней, средневековой истории, крушении Джунгарского ханства, попытках возврата территорий родовых кочевий отдельными северными племенами, которые располагались в Восточном Туркестане, появлением дунган-переселенцев после подавления антицинского и антикитайского восстаний.
О периоде существования мусульманских государств в Синьцзяне в учебниках по истории кыргызов и Кыргызстана говорится исключительно как о времени антиханьского национально-освободительного движения и передаче Россией Илийского округа Китаю. Ряд межгосударственных договоров, которые делимитировали российско-китайскую границу в ЦА, дипломатические отношения между Россией, Китаем, Британией, Кульджинским, Йеттишаарским, Дунганским султанатами и Калмыцким владением с центром Чугучаке,^[1] как правило, в учебной литературе не рассматриваются.
Вопросам российско-британского соперничества в центральноазиатском регионе (XVIII–XIX вв.) в отечественной истории уделяется умеренное внимание: в нескольких фразах описывающих противостояние и конкуренцию между двумя империями. История же Бухарского эмирата и Хивинского ханства в кыргызской историографии имперского периода упоминается вскользь, и то в научной и учебной литературе, издававшейся в советское время.
Сборник “Центральная Азия в составе Российской империи” содержит материал, которого недостает в учебных изданиях преподавателям и студентам. Большой интерес для исследователей представляют материалы сборника, в которых рассматриваются проблемы миграции, демографического развития ЦА, религиозная политика российской власти, национальная классификация населения. Поскольку дискуссии на отдельные вышеуказанные темы в странах ЦА фактически разворачиваются в контексте колониального дискурса, а материал анализируется в рамках социальной травмы, нанесенной империей, то видение исторического развития регионов к XIX – началу XX вв., предлагаемое национальными исследователями, представляется нам заведомо искаженным. События осмысливаются через призму насилия, с подсчетом понесенных потерь социально-политического и социокультурного характера, что мешает расценивать политику Российской империи в ЦА как процесс, длительность которого хронологически выходит за рамки периода непосредственного контакта и взаимодействия с центральноазиатскими этносами.
Но поднятые в главах 7–15 сборника проблемы более частного характера освещены в самом деле недостаточно, как об этом и предупреждали авторы в 1 главе. Как нам представляется, рассматривать этот материал следует не в качестве окончательных выводов, а как предложение или приглашение к дальнейшим тематическим исследованиям истории Империи: влияние России на этнические, социальные, политические и иные процессы в ЦА, особенности региона как окраины Империи. Кроме того, можно было бы предложить расширить исследовательские границы следующими вопросами: какими представали российская администрация и российские переселенцы в глазах туземного населения, как национальные элиты усваивали и использовали имперскую лексику в лоббировании своих интересов, как отражались и влияли различные политические проекты государственного устройства России на национальные движения (вообще было ли это влияние, особенно в ЦА) и какие образы-варианты дальнейшего развития региона возникали в этой связи. На наш взгляд, изучение вопроса – каковы были специфические свойства российского имперского пространства и как они влияли на колонии, какое влияние оказали при национально-государственном размежевании в 1920-е гг. – было бы продуктивно для реконструирования имперского нарратива.
В сборнике в основном использован материал, предлагаемый историографией Казахстана и Узбекистана, дополненный статьями историографического направления из этих же стран. Нам представляется, что выстраивание содержания сборника исходя только из этих данных не дает возможности объективно отразить суть вопроса, поскольку возникает ощущение действительно “имперского” подхода и “имперского” конструирования содержательного пространства.
С самого начала колонизации ЦА российские власти поняли, что население региона не представляет собой “единый народ ислама” (“миляд ислом”), в конце концов, в период нациостроительства 1920-х – 1930-х годов тот массив информации статистического, этнографического, научного характера, который был задействован в проектах национальных движений, опирался на российские источники второй половины XIX – начала XX вв. В каких социальных условиях формировалась имперская политика России в ЦА? Как и чем обусловливались изменения территориального деления ЦА? Как складывались отношения не только между властями Империи и колониальными окраинами, но и между этносами внутри центральноазиатской окраины? Какое место отводилось ЦА в административно-хозяйственной системе России? В каких категориях мыслилось центральноазиатское общество и что оно должно было представлять собой в российском социальном пространстве? Эти и другие вопросы, касающиеся многих сторон системы отношений метрополии и колониальной окраины, существенно дополнили бы наше знание и понимание истории Империи. При этом необходимо помнить, что, возможно, существует комплекс явлений и процессов, остающийся вне зоны научных исследований новой истории Империи как нечто само собой разумеющееся с точки зрения имперских властей, но важное для понимания того, как колониальная окраина сама влияла на имперскую политику и вынуждала формулировать задачи определенным образом.
Не случайно, что в Казахстане и Узбекистане разворачиваются такие бурные дебаты по вопросам колонизации региона и ее последствий для них. Государства не просто формулируют свои национально-политические предпочтения, они инвестируют средства и ждут адекватного ответа от национальных историков-профессионалов. И тот факт, что в сборнике очень хорошо и подробно рассмотрены вопросы, касающиеся историографии присоединения Казахстана и Узбекистана, а также в приложении приведены статьи полемического характера, в этом смысле показательно.
К примеру, в Кыргызстане политические власти желали бы поставить перед академической наукой задачи сродни тем, которые давно разрабатываются академической общественностью соседних государств, но не в состоянии оказать достаточную финансовую поддержку, а международные инвесторы не заинтересованы в политических проектах. Однако, несмотря на это, в конце 2008 г. в Национальную Академию наук поступил заказ властей на 15-томную историю Кыргызстана.
Позиции исследователей за период независимости не претерпели существенных изменений. В кыргызской историографии имперского периода в целом сохраняется взвешенное отношение к колонизации Российской империей и периоду пребывания в ее составе. Большое внимание уделяется тому обстоятельству, что кыргызы сами искали покровительства России, причем задолго до января 1855 г., когда посольство племени Бугу, возглавляемое Качибеком Шералином, подписало в Омске присягу империи. Пожалуй, особняком стоят и осмысливаются события, связанные с завоеванием Южного Кыргызстана. В отечественной историографии не скрывается факт отправки посольств к Туркестанскому генерал-губернатору от имени главы восставших южных кыргызов Мамыра, попытки другого предводителя повстанцев Пулат-хана (Исхак Хасан у.) установить связи с туркестанской колониальной администрацией, но обязательно подчеркивается факт борьбы южных племен в период с 1873–1875 гг. с кокандскими и русскими войсками. Арест членов делегации Пулат-хана туркестанскими властями (14 человек во главе с Ахун-Дамуллой-Мир-Бадал-Муляви) подтолкнул кыргызов к выступлению против войск генерала Скобелева. Дальнейшие события интерпретируются в колониальном ключе.
События 1916 года также относятся к одной из трагических страниц истории ЦА. Уровень социально-политического и социально-экономического развития кыргызов был таков, что захват обоза с 178 берданками и около 40 тысяч патронов настолько ободрил жителей Пишпекского и Пржевальского уездов, что они открыто выступили против царской администрации в августе 1916 г., хотя достаточно долго воздерживались от вооруженного неповиновения. После подавления восстания и бегства кыргызов в Китай, положение беженцев, вернувшихся из Синьцзяна после свершения Февральской буржуазно-демократической революции, оказалось бедственным. Туркестанский Комитет Временного правительства на основе доклада комиссара Тынышпаева 19 апреля 1917 г. принял постановление о недопущении возвращающихся в Пишпекский и Пржевальский уезды и о расселении их в горных районах Нарына.
Материалы по колонизации и пребыванию в составе Российской империи в очень сжатом виде не только по кыргызам (как те, что приведены выше), но и по другим этносам ЦА были бы уместны и вполне достаточны.
Относительно языка издания можно отметить, что авторам сборника удалось изложить материал ясно и доступно. Доказательством может служить тот факт, что материалы сборника использовались студентами гуманитарного факультета при подготовке к занятиям по курсу “История кыргызско-российских взаимоотношений” как дополнение к учебным и учебно-методическим материалам. Сборник вызвал интерес у преподавателей кафедры истории и культурологии КРСУ, выразивших желание принять участие в новых выпусках серии “Окраины Российской империи”.