Дезинтеграционные процессы, переживаемые Россией в течение последнего десятилетия, привели к децентрализации не только современного российского научного пространства, но и дискурса русской истории.
В постсоветском контексте “открытие” исследователями имперского характера Российского государства способствовало переосмыслению российской истории с точки зрения взаимоотношений между центром и регионами, различными народами, населявшими империю. Плодотворным оказалось изменение перспективы – рассмотрение империи из региона. Для достижения этого целые исследовательские коллективы физически перемещались в регионы для обсуждения характера имперского прошлого,^[1] историки ехали в региональные архивы, стремясь написать не столько историю края, сколько историю региона в империи.
К подобным исследованиям можно отнести книгу американского историка П. Верта, которая посвящена конфессиональной ситуации в Волжско-Камском регионе и религиозной политике по отношению к нерусским жителям этого региона в XIX – начале XX века.
Волжско-Камский регион оказался удобным местом для наблюдения за процессами, происходившими в империи.^[2] Специфика этого региона определялась, с одной стороны, относительно ранним присоединением его к империи, его интегрированностью в российскую социальную и административную системы; с другой стороны – разнообразием культур проживавших там народов тюркского, финского и славянского происхождения, придерживавшихся мусульманских, языческих и христианских верований. Важным фактором в формировании образа этого региона как внутренней окраины являлось продолжавшееся в XIX веке расширение империи на восток. Рассуждая о месте Волжско-Камского региона в империи, П. Верт отмечает, что этот регион был переходной зоной между коренными (core) землями старой Московии и недавно присоединенными нерусскими окраинами, что делало статус региона неопределенным (с.17-18).
П. Верт в принципе соглашается с позицией авторов сборника “Russia’s Orient”, по которой взаимоотношения между восточными и южными регионами Российской империи и государством были аналогичны взаимоотношениям между колониями и метрополией,^[3] но обоснованно замечает, что такой взгляд требует более дифференцированного подхода к историческим реалиям, принимая во внимание специфику различных регионов и изучаемого времени. Он считает, что в случае Волжско-Камского региона можно говорить о появлении более явного колониального дискурса и практик применительно к середине – второй половине XIX века. При этом П. Верт отмечает, что даже тогда идеология “цивилизаторской” миссии относилась в меньшей степени к нерусскому населению Волжско-Камского региона, по сравнению с Кавказом, Средней Азией и Дальним Востоком. Если считать, что регион управлялся центром, то это касалось и местных русских (с.260); только применительно к концу XIX века, и то с оговорками, можно утверждать доминирование русских людей над нерусскими (с. 38).
Такой осмотрительный подход, скорее всего, верен. Тем не менее, необходимо изучение соотношения “колониальной” риторики, проектов имперского управления и реально воплощенных мероприятий. Кроме того, картина межэтнических связей будет выглядеть сложнее, если вместе с привычным диалогом нерусских народов с русскими или российских властей с нерусскими подданными предметом детального исследования будут также взаимоотношения и представления друг о друге нерусских народов данного региона и империи в целом. Например, используя татар-мусульман в XVIII веке для проникновения в соседние регионы, позже (в конце XIX века – начале XX века) имперские власти были серьезно озабочены распространением татарского влияния на соседние немусульманские народы. В какой степени беспокойство властей отражало ситуацию в регионе? Каким образом “особая” роль татар в имперском проекте повлияла на их представления о своем месте в регионе и империи? П. Верт, ссылаясь на А. Франка, отмечает, что в какой-то степени татары приняли на себя роль (а вместе с ней и соответствующую ей точку зрения) цивилизаторов степных народов (c. 39).^[4]
Относительно более раннего периода П. Верт придерживается той точки зрения, что государство не было ярковыраженно русским и потому несправедливо говорить об угнетении нерусских подданных по этническому признаку. Рассуждая о линиях, по которым могла осуществляться “колониальная” дискриминация нерусских в Волжско-Камском регионе, П. Верт считает, что ни с точки зрения социального статуса нерусского населения региона (который в некоторых случаях был более привилегированным, чем социальный статус русского населения), ни с точки зрения характера административного управления, регион не вписывается в схему колониального управления (с. 39-40). П. Верт, правда с оговорками, признает, что в государстве, где православию была отведена роль “первенствующей и господствующей” церкви, дискриминация могла осуществляться по конфессиональному признаку (с. 40-41). Таким образом, именно “неопределенность” статуса Волжско-Камского региона в империи (между центром и окраинами) сделала его привлекательным для исследователей российской имперской политики.
Основное внимание книги Верта сосредоточено на истоках, эволюции и последствиях миссионерской деятельности православной церкви в Волжско-Камском регионе в период с конца 1820-х годов до 1905 года. П. Верт рассказывает о случаях отпадения крещеных татар и крещеных язычников от православия в конце 1820-х годов, об опыте борьбы православной церкви с этими явлениями с помощью миссий в 1830-50-х гг., об очередной волне массовых отпадений в 1860-е годы и новых подходах в миссионерской деятельности, связанных с системой Н. И. Ильминского; о религиозном движении мари и основании нерусского православного монастыря и, наконец, о религиозной реформе 1905 года, которая частично разрешила проблему отпадения от православия и явилась шагом на пути к свободе совести.
Реконструируя конфессиональную ситуацию в регионе, Верт предлагает читателю сложную картину взаимоотношений между светскими чиновниками, духовными властями и местным нерусским населением, которые не всегда можно описать в однозначных терминах господства и эксплуатации. Эти взаимоотношения он рассматривает как “диалог”, в котором партнеры, хотя и неравные, оказывают влияние на представления и формы действий друг друга.
Особенное внимание П. Верт уделяет понятию конфессиональной принадлежности. Конфессиональный статус являлся одной из основных категорий, с помощью которой власти различали население империи, а подданные идентифицировали себя. Именно конфессиональная принадлежность нерусских подданных находилась в центре “диалога”, о котором шла речь ранее.
П. Верт отмечает, что государство создало сложную ситуацию для такого “диалога”. С одной стороны, в религиозной политике государство придерживалось принципа веротерпимости, позволяя признанным конфессиям отправлять богослужения. Мусульмане имели свое духовенство и органы духовного управления, являвшиеся, фактически, частью государственной машины. С другой стороны, православная церковь являлась “первенствующей и господствующей” (т.е. пользовалась рядом преимуществ по сравнению с другими конфессиями), а государство в некоторых случаях поддерживало христианизацию с целью усиления единства своих владений, подчинения нерусских своему контролю, а также распространения среди подданных ценностей, ассоциировавшихся с православием (с. 4-5). Вместе с тем, в XIX веке власти настаивали на том, чтобы миссионеры действовали не насилием, а убеждением. П. Верт приводит пример воздействия подобного предписания Николая I и делает вывод, что такая позиция центральной власти давала возможность местному населению интерпретировать высочайшую волю в свою пользу и, таким образом, подрывала авторитет православных миссионеров (с. 96, 106). Более того, поддерживая идею распространения христианства в принципе, светские власти иногда, во избежание конфликтных ситуаций между представителями разных религий, не допускали развития активной миссионерской деятельности в отдельных регионах (П. Верт приводит пример позиции Оренбургского генерал-губернатора, такую же позицию занимали местные власти в Туркестанском генерал-губернаторстве) и вообще стремились представить миссионерство делом скорее общества и церкви, нежели государства. Такая позиция властей приводила к недовольству всех сторон. Миссионеры, чувствуя, что им не хватает авторитета среди нерусских подданных, требовали от правительства занять более четкую, а иногда более жесткую позицию в религиозном вопросе (кстати, и во второй половине XIX века среди миссионеров существовало представление, что для успеха распространения христианства, особенно среди восточных народов, требуется сила и авторитет начальства).^[5] Нерусские же подданные имели относительный простор для интерпретации позиции и действий властей, либо понимая их как поддержку своего религиозного выбора, либо, наоборот, усматривая во всех действиях властей намерение крестить. На мой взгляд, анализ таких интерпретаций – одно из самых интересных мест книги.
П. Верт также мастерски реконструирует различные реакции местного нерусского населения (или “сопротивления” – термин, используемый в книге), которое представлено им не как пассивный объект политики церкви и правительства, но как активный участник “диалога”. Крещеные татары использовали петиции для признания государством их мусульманского статуса. П. Верт отмечает, что петиции были важным элементом политической культуры татар. Анализируя содержание петиций, он приводит примеры того, как просители обосновывали свое желание исповедовать ислам, как интерпретировали конфессиональную принадлежность и свое подданство. Автор делает вывод, что обращение татар к легальным способам борьбы за желаемый конфессиональный статус означало, что они признавали контролируемую государством систему конфессиональной классификации. Официальное и институциональное положение ислама в империи (в противоположность язычеству) требовало от исповедовавших ислам официального мусульманского статуса (с. 256). По мнению П. Верта, в результате такой настойчивости к 1905 году татарам удалось добиться от государства частичного разрешения проблемы отступничества (с. 224). Так, в 1905 году, в связи с подготовкой записки Особому совещанию для согласования действующих узаконений с указом 17 апреля 1905 года, В. П. Череванский, сопоставляя прошения мусульман, отмечал ряд признаков (в частности, их однотипность, отсутствие приговоров и т.д.), на основании которых он делал вывод о том, что прошения не являлись выражением свободной воли, а были результатом постороннего внушения^[6] (вывод, к которому, впрочем, власти приходили очень часто, если дело касалось общественной инициативы). Возможно, что реконструкция политической культуры была бы более полной, если бы автор приоткрыл для читателя двери своей мастерской и дал анализ петиций с точки зрения обстоятельств их составления, авторства, форм и т.д.
Реконструируя историю миссионерской деятельности, П. Верт отмечает ряд важных изменений, которые обозначились в имперской идеологии и практике к середине XIX века. Одним из таких изменений было появление национального дискурса, в частности, категоризации населения империи в этнических терминах. В качестве симптомов этих изменений П. Верт отмечает распространение термина “инородцы” на все нерусское население Волжско-Камского региона и более частое использование термина “обрусение”, который подразумевал более широкую программу культурной ассимиляции. Эти изменения, с точки зрения П. Верта, были следствием процесса переосмысления характера Российской империи, а именно, поворота от модели династической многонациональной империи к модели национального государства (с. 124). Хотя этот процесс не завершился в царской России, изменения, на которые указывает П. Верт, важны для понимания имперской политики второй половины XIX – начала XX века. В связи с этим кажется перспективным изучение понятийного аппарата империи. Особенно заслуживает внимания наблюдение П. Верта относительно превращения термина “новокрещеные” (статус, обозначавший неофита, а также имевший социальное содержание, поскольку крещение долгое время сопровождалось различными льготами) в термин “крещеные инородцы”. Верт отмечает, что изначально “новокрещеные”, как нерусские христиане, дискурсивно были помещены на обочине русского православного мира. Они остались на обочине и после того, как стали “крещеными инородцами”. Оба наименования означали одновременно и включение и исключение, т. е. формальную инкорпорацию посредством крещения, но вместе с тем и признание временной или частичной природы этой инкорпорации через указание либо на недавний характер крещения, либо на этническое происхождение крещеного. По мнению П. Верта, ранее нерусские могли стать русскими и православными через крещение, но процесс этот, особенно для нижних слоев (крестившихся, как правило, коллективно), не был быстрым. Обозначение же “новокрещеных” “крещеными инородцами” означало, что теперь процесс интеграции подразумевал более широкие культурные изменения, нежели только перемену конфессии (с. 132).
П. Верт отмечает еще одно важное изменение, которое открыло новый этап в истории миссионерства в России (здесь автор следует за миссионерской историографией). Речь идет о трансформации стандартов веры, которая интерпретировалась теперь не столько как акт крещения и “механическое” исполнение религиозных обязанностей, сколько как убеждение (с. 124). В связи с этим миссионеры видели успех своей деятельности не в формальном обещании крещеных исполнять христианские обязанности (как это было в 1830-е годы), а во внутреннем переубеждении новообращенных. Среди причин такой переориентации П. Верт указывает, во-первых, на очевидность для миссионеров ограниченности прежнего подхода (что продемонстрировали отпадения), во-вторых, на общий дух Великих реформ и стремление властей создать социальный порядок, при котором население было бы не пассивным, а активным участником строительства империи (с. 142).
К этому я бы добавила, что в это время в рассуждениях о природе империи становится актуальной тема любви, не только между царем и народом, но и русскими и нерусскими подданными. Именно в христианстве многие видели то средство, которое могло бы связать души подданных союзом любви и тем самым обеспечить желаемое единство. Интересно, что миссионеры, стремясь создать “русские симпатии”, обращали много внимания душам нерусских. Между тем, они не раз отмечали, что русские крестьяне не демонстрировали ответной любви по отношению к своим братьям во Христе.
Для внушения христианских ценностей нерусским подданным миссионеры 1860-х (сторонники Н. И. Ильминского) возлагали надежды на местные разговорные языки. П. Верт интерпретирует опыт Н. И. Ильминского как попытку привести убеждения нерусских отступников в соответствие с их формальным статусом. Одновременно миссионеры пытались оградить новокрещеных от “мусульманской пропаганды”, опасность которой стала особенно остро осознаваться миссионерами именно в это время (См. Глава 7. Новые открытия: ислам и его ограничение).
По мнению П. Верта, модель системы религиозного обучения нерусских народов, созданная Ильминским, содействовала более глубокому вовлечению нерусских в православие. Вместе с тем, она способствовала формированию этнических идентичностей и национального самосознания нерусских народов, что противоречило задачам обрусения, понимаемого в более широком культурном смысле (с. 223). В конечном итоге, система Н. И. Ильминского не решила проблему отступничества. Разрешать этот вопрос пришлось государству в 1905 году, когда, с рядом оговорок, был легализован мусульманский статус крещеных татар – отступников от православия.
П. Верт отмечает, что ставка Ильминского на нерусские языки и нерусских священников была предметом критики тех, кто видел опасность в “инородческом сепаратизме” (как, впрочем, и тех, кто опасался “извращения” православия в результате его адаптации к различным языкам, не содержащим адекватного христианству концептуального аппарата). П. Верт отмечает, что обвинения нерусских в “сепаратизме” были несколько преувеличены, т.к. многие крещеные нерусские желали ассимиляции в русскую культуру. В то же время он считает, что критики Н. И. Ильминского имели основания для беспокойства, т.к. нерусские православные противопоставляли русским свои версии ассимиляции и интеграции в имперское пространство (с. 234-235).
Действительно, опасения “сепаратизма” нерусских народов (в смысле их стремления к независимому политическому существованию) получили особенное распространение в российском обществе и правительственных кругах после польского восстания 1863 года (т.е. в связи с политикой по отношению к Польше и Западным губерниям). По аналогии, стремление других народов к культурному самоопределению часто расценивалось властями как “обособление” или “сепаратизм”, т.е. как шаг к нарушению целостности империи. Между тем в правительственных кругах, несмотря на такие опасения, не существовало единой точки зрения относительно того, насколько “племенные особенности” разных народов опасны для империи. Система Н. И. Ильминского, с его ставкой на национальные кадры и родные языки, была поддержана церковью и правительством в 1867 и 1870 годах. Позже (в 1914-1915 гг.) в Особом межведомственном совещании, при обсуждении способов борьбы с татарским культурным влиянием и исламом в восточной части империи, в очередной раз предлагалось разбить Оренбургское Духовное собрание на ряд национальных муфтиатов, т.е. создать для различных мусульманских народов свое духовенство (предложение не было воплощено в жизнь). В качестве аргумента против этого подхода некоторые участники совещания привели в пример неэффективность подобного опыта борьбы с ополячиванием и окатоличиванием в Западном крае. Кроме того, участниками были поставлены вопросы, не нашедшие однозначных ответов: должно ли государство поддерживать ислам? Должно ли государство способствовать упрочению самобытности национальностей, что препятствует сближению с русским народом?^[7] В то же время, политический радикализм части самого великорусского народа, особенно после 1905 года, делал желаемое сближение в глазах правительства опасным. В связи с этим, вопрос был в том, что важнее для стабильности империи – лояльность власти, понимаемая как политический консерватизм и монархизм подданных, независимо от их веры и национальности, или культурное единство всех народов империи.
Вторая половина XIX века – начало XX века было временем интенсивных поисков путей объединения жителей Российской империи в “единое и неделимое государство” – как в обществе, так и в правительственных кругах. На основании анализа опыта религиозного обучения по системе Н. И. Ильминского и, особенно, религиозного движения среди мари, П. Верт утверждает, что “православие предлагало реальную основу для создания сознательной и эффективной связи между крещеными нерусскими инородцами и имперским государством до тех пор, пока церковь и государство были готовы на уступки местным особенностям” (с. 260). Вероятно, православная церковь таким образом могла увеличить состав своей паствы за счет нерусских, но вряд ли православие могло быть “несущей конструкцией”^[8] такого многоконфессионального государства, как Российская империя.