Почти два года тому назад издательство “Новое литературное обозрение” выпустило учебник “Северный Кавказ в составе Российской империи”.^[1] Я был одним из его основных авторов и редактором вместе с московским этнологом Ириной Бабич. Книга эта отняла у меня немало времени и сил, работа над ней еще свежа в памяти. Поэтому, когда журнал Ab Imperio предложил мне поучаствовать в обсуждении этого и других учебников серии “Окраины Российской империи”, я сразу же согласился. С книгой у меня связан пласт свежих и важных не только научных, но и личных воспоминаний, небольшой, но существенный кусок жизни. Конечно, два года – мизерный срок. Подводить какие-либо итоги работы с учебником рано. Но, по правде сказать, идея этой и других книг серии появилась раньше, если память мне не изменяет, где-то в 2001 г., во время первой встречи будущих редакторов и некоторых авторов в гостинице “Катерина” в Замоскворечье. Мы начинали работу над ней еще при давно скончавшемся российском отделении Фонда Сороса. В ходе подготовки всей серии характер издания не раз менялся, превращаясь из курса лекций сначала в коллективную монографию и сборник статей, а затем в учебное пособие.

НЕМНОГО ПРЕДЫСТОРИИ

Сначала нужно кратко сказать о предыстории появления “Северного Кавказа в составе Российской империи”. Я могу ошибиться в хронологии и деталях, но главное помню твердо. Сильный отпечаток на книгу наложило то, что создавалась она “с нуля”. У меня не очень обширный, но все же длительный опыт преподавания в России и за рубежом (хотя и урывками, но с середины 1990-х годов до 2009 г.). Осенью и зимой 2007 г. мне довелось читать спецкурс и по нашему пособию. Так вот, очень важно, что по замыслу это был и остался (насколько мне и моим соавторам удалось воплотить эти идеи) прежде всего учебник, пособие для преподавателей и студентов вузов. Опыт преподавательской работы говорит мне, что в идеале хороший учебник получается из курса, который уже читался прежде, но никак не наоборот. Приведу конкретный пример – незабвенную “канарейку” И. П. Петрушевского,^[2] по которой студентам Востфака Ленинградского (а затем вновь Петербургского) университета с успехом читают введение в исламоведение почти полвека.^[3] Отмечу в скобках, что студентам с факультета истории, политологии и права РГГУ в Москве, где я вел по нему семинары, наш учебник понравился. Особых затруднений в пользовании им они не испытывали. В целом структура и способ подачи материала во многом были угаданы верно. Вместе с тем, чего-то мы недоглядели, например забыли приложить к книге необходимую для чтения спецкурса и сдачи экзамена хронологическую таблицу с основными датами.^[4]
Вероятно, как учебник книга вышла бы лучше, если бы мы начали с разработки и чтения учебного курса. В этом отношении в проекте все изначально было поставлено “с ног на голову”. Сначала книги, а затем сами лекции и семинары. Следует сказать, что никакой вины научных руководителей мегапроекта по “окраинам Российской империи” в этом нет. Это было решение российского руководства фонда. Работу над книгой осложнил ряд бюрократических препон. Не помню, по какой точно причине, но финансирование могло состояться только в случае участия в учебнике преподавателей университетов из регионов, в нашем случае с Северного Кавказа. Нелепость такого решения состояла в том, что в регионе лучшие специалисты обосновались в сети Российской академии наук (РАН) и неакадемических исследовательских институтов, прежде всего в Институте истории, археологии, этнографии РАН в Махачкале и Кабардино-Балкарском институте гуманитарных исследований в Нальчике. Нельзя сказать, что среди них нет преподавателей. Многие ведут занятия со студентами, но трудовые книжки их лежат в НИИ. В результате специалисты, не одно десятилетие занимавшиеся историей региона в составе Российской империи, по формальным признакам в число авторов не были включены, а преподаватели вузов с мест не захотели или не смогли писать о незнакомых для них сюжетах и эпохе.
Именно так мы лишились такого знатока истории дореволюционного Северного Кавказа XVIII–XIX вв., как покойный дагестанский историк Владлен Гадисович Гаджиев. Когда проект был запущен, он был еще жив. Я не принадлежу к числу его поклонников, но специалист он был поистине крупный, в этом никто сомневаться не будет. От его участия работа только выиграла бы. Чудом в состав авторов пособия удалось включить кабардинского историка, превосходного источниковеда Валерия Кажарова. Но другие историки из Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии и Ростова-на-Дону не могли попасть в проект по формальным причинам. Еще обиднее, что из числа авторов учебника совершенно выпали специалисты по истории казачества. Все разделы по казакам оказались написаны так плохо, что в 2005–2006 гг. их пришлось полностью переписать, пользуясь консультациями разных “казаковедов”, в частности Алексея Волвенко из Таганрога. Не буду, однако, предаваться ненужным ламентациям. Хочу только подчеркнуть важный факт – авторы учебника не имели наработанных курсов по его сюжетам, а некоторые и вообще опыта преподавания.^[5] Для нас это был “первый блин”. Опыт показал, что он, похоже, не вышел комом.
Нет худа без добра. Как известно, в России действие дурных законов всегда смягчалось не менее дурным их исполнением. Справедливость этой максимы подтверждает случай с нашим учебником. С одной стороны, хорошо, что Сорос вообще успел профинансировать его написание до того, как московское отделение Фонда было бандитски захвачено и закрыто. Если бы мы начали с чтения лекций, никакого учебника и всей серии вообще бы не было. Затем в число авторов вместо специалистов нам были навязаны и отдельные чиновники от науки, даже один декан, более привыкший подписывать научные труды. Декан так ничего и не написал, и главы по первой русской революции и эмиграции в османскую Турцию (мухаджирству) были отданы другим более адекватным авторам. К счастью (для редактора), время между написанием и изданием затянулось. От финансирования книги отказались некоторые фонды, такие как ИНО-Центр, от сотрудничества с которым я сам в последнее время уклоняюсь. За это время учебник пришлось несколько раз переписать, в последний раз зимой 2006–2007 г. Я рад, что за это время удалось избежать безумного деления глав на разделы по природно-хозяйственным зонам Северо-Западного, Северо-Восточного Кавказа и Степного Предкавказья. Такое деление было предложено географами в позднее советское время и поддержано рядом наших авторов. Однако для XVIII–XIX вв. и даже начала ХХ в., о которых идет речь в книге, оно анахронично. Благодаря этому удалось избежать массы ненужных повторов.

ЧЕГО НЕДОГЛЯДЕЛИ РЕЦЕНЗЕНТЫ?

Во избежание кривотолков следует сразу же отметить, что наш учебник и другие книги из серии “Окраины Российской империи” пока не включены в учебные программы университетов Москвы, Петербурга и столиц республик и краев Северного Кавказа. Судить о том, насколько они состоялись как учебные тексты, рано. Вместе с тем, многие студенты, преподаватели, историки и востоковеды приобрели эту книжку, которая вообще неплохо расходится в магазинах столицы. За прошедшие со времени издания полтора-два года появились первые рецензии “пользователей”, как устные, так и письменные. Пионерами здесь оказались востоковеды, которые, по справедливому замечанию Сергея Абашина, вытесняют русистов из истории бывших и нынешних мусульманских окраин России. Весь прошлый год мне довелось немало поездить по миру, и случай сводил меня и с нашими рецензентами, некоторые из которых, например немецкий кавказовед Клеменс Сидорко, преподающий ныне в Базельском университете, устно выразили мне свои замечания. Среди рецензий на “Северный Кавказ в составе Российской империи” большинство было положительных, были и справедливые указания на недочеты. Я безмерно благодарен рецензентам и попробую ответить на этих страницах на все полученные мной (по большей части справедливые) замечания.
Начать я хочу с огрехов книги, мимо которых прошли рецензенты. Прежде всего, это ограничение ее Северным Кавказом. Такой окраины (как и Центральной Азии, о чем справедливо пишет Сергей Абашин в своем “последумии”) в Российской империи не было. Уместнее было бы писать учебник про весь “Кавказский край”, включая Закавказье. Такое название закрепилось за русским Кавказом, по крайней мере, с первой трети XIX в. В 1786–1796, 1844–1881 и 1905–1917 (т.е. большую часть времени власти империи в регионе) Северный Кавказ и Закавказье входили в единое Кавказское наместничество. У империи была единая кавказская политика, в 1845–1881 гг. определявшаяся наместником в Тифлисе и Кавказским комитетом в Санкт-Петербурге. Конечно, границы и столицы Кавказского края на протяжении двух с чем-то веков много “плавали”, постепенно смещаясь из Нижнего Поволжья – Саратова, а затем Астрахани, в которых в XVIII в. находился административный центр российских владений на Кавказе, – через станицы и крепости Северного Кавказа (Екатериноград и Георгиевск, в котором были заключены знаменитые федеративные договоры империи с признавшими ее верховную власть мусульманскими владениями и “вольными обществами” Дагестана и Большой Кабарды) в сердце Грузии Тифлис. Все эти изменения воображаемой географии российского Кавказа впервые подробно прописаны в конце гл. 3 (новизны которой наш уважаемый рецензент В. В. Лапин как-то не заметил), отчасти и в 8 гл. (1 – 2-й и 5-й параграфы).
Появление учебника по Северному Кавказу несколько оправдано в силу мозаичности русского Кавказа, многообразия форм имперского общества и власти по обе стороны Кавказского хребта. Закавказье довольно рано, еще в последние годы царствования Николая I и в начале правления Александра II, получило общеимперское губернское управление. Горцы-мусульмане и казаки Северного Кавказа считались в Петербурге более отсталыми. Их отношения с имперским центром строились сначала в рамках военного режима пограничной Кавказской линии, затем курировалось Военным министерством. В системах власти и положении разных категорий имперского населения Закавказья и Северного Кавказа были существенные различия. Особое место в составе Кавказского края занимала Дагестанская область (на территории примерно половины современного Дагестана). Здесь в 1860–1917 гг. существовала отличная от других областей региона система косвенного военно-народного управления. По своим параметрам и населению, которое имперские законодатели отнесли преимущественно к “горцам”, Дагестан был ближе к Северному Кавказу, но имел связи с Закавказьем, в частности через изобретенное в Кавказском наместничестве в 1872 г. сословие мусульманского духовенства. Окончательно Дагестан был присоединен к Северному Кавказу в первые десятилетия Советской власти.
Я надеюсь, что читатели учебника почувствовали все многообразие типов общества и власти у горцев, казаков, а впоследствии и переселенцев из России на территориях разных военных отделов Кавказской Линии, а затем трех пореформенных областей Северного Кавказа, Дагестана и отчасти Ставропольской губернии. Мы постарались заострить на этом их внимание, не забывая показать условность и динамику изменений созданных имперскими законодателями категорий подданных империи в лице “казаков” и “горцев”. В какой-то степени вина за исключение из учебника Закавказья лежит на почившем в мире российском отделении Фонда Сороса, инициировавшем проект. В 2001 году было решено, что наши кавказские штудии не должны вылезать за границы Российской Федерации. Никаких авторов из-за рубежа Фонд оплачивать не мог. С другой стороны, с учетом качества постсоветской историографии Армении, Грузии и Азербайджана, ощутимого здесь падения уровня научных работ и высшей школы, а также враждебных отношений армянских и азербайджанских политиков и историков мы исключили Закавказье и избавились от сильнейшей головной боли. Вместе с тем, отсутствие у книги ее закавказской части делает наш учебник более ущербным.
У нашей книги есть еще один серьезный недостаток, присущий и другим учебным пособиям серии. Это некоторая недооценка связей между окраинами империи, шедшего между ними обмена опытом колониального строительства. Об этом хорошо и полно сказал в своем “последумии” Сергей Абашин. Я не буду повторяться, отмечу лишь некоторые упущенные или недостаточно развитые в книге сюжеты, важные для Северного Кавказа (и Закавказья) в составе Российской империи. Если идти хронологически, то нужно начать со строительства на южных и восточных границах империи в XVIII в. серии укрепленных границ, так называемых линий. Знаменитая Кавказская укрепленная линия, конечно же, должна была быть увязана с более ранней Иртышской (Сибирской). И в Сибири, и на Северном Кавказе из крепостей линии возникли первые города. В. В. Лапин верно отметил нехватку в нашей книге раздела о политической ссылке XVIII и первой половины XIX в. Здесь нащупываются сибирско-кавказские параллели и связи (через Волго-Уральский регион). Высылка во внутренние губернии империи началась на российском Кавказе (включая Закавказье) еще в последней четверти XVIII в. Власти нередко припугивали непокорное население ссылкой в Сибирь, которой на Кавказе страшились. Отмечу, что в целый ряд кавказских и тюркских языков (например, в аварский и кумыкский) слово Сибирь вошло со значением “ссылка”, “каторга”.^[6]
Еще два важных “сквозных” имперских сюжета, на которых стоило остановиться, – это сельская община и косвенное управление. Последнее, правда, охарактеризовано в нашем разделе об одиссее военно-народного управления в Кавказском крае и Закаспийской области (на территории современной Туркмении), написанном мной и отредактированном при помощи некоторых авторов тома по Центральной Азии (прежде всего Д. В. Васильева). Но, конечно, об этом следовало четче и подробнее сказать в обеих книгах. Очень важная тема – это конструирование в пореформенном оседлом мусульманском обществе Дагестана, Северного Кавказа и Туркестана сельских обществ. Идеологи реформ здесь отталкивались от знаменитой крестьянской реформы 1861 г. и этнографических исследований в этих регионах (прежде всего у кавказских горцев), обнаруживших тут реликты первобытной “родовой общины”. Эти связи с имперским “центром” и использование моделей общинной организации Кавказского края в русском Туркестане мы, помнится, немало обсуждали с Сергеем Абашиным, но, к сожалению, не развили связанных с ними важных параллельных сюжетов в наших учебниках. Наверное, больше следовало сказать о роли восточных языков (арабского, тюркских и персидского) в культурном и административном обмене между мусульманскими окраинами. Проекты реформ, в частности положения о сельских обществах, первоначально выходили в Дагестане на арабском. Но тема эта еще плохо изучена, чтобы излагать ее в учебнике.
Абашин верно заметил среди не раскрытых в серии “сквозных” тем обмен людьми империи – военными и гражданскими чиновниками, а также учеными, карьера которых начиналась в одной окраине, проходила ряд других и завершалась в третьей или четвертой. Пути таких перемещений могли вести с Западных окраин через Кавказский край в Сибирь и Туркестан. Случались и обратные передвижения из Туркестана и Кавказского края в Западные окраины. В этом отношении наш учебник в чем-то удачнее других в серии. Здесь читатель найдет краткие биографии известных чиновников и военных деятелей империи, прошедших через Кавказскую войну и завершивших свою карьеру за пределами кавказского края, таких как небезызвестный деятель военно-народного управления, этнограф и археолог-любитель генерал А. В. Комаров. Мы упоминаем и про деятелей русского Туркестана, Сибири и Западных окраин, оставивших след на Кавказе, таких как генерал А. Н. Куропаткин, бывший киевский генерал-губернатор главноначальствующий гражданской частью на Кавказе А. М. Дондуков-Корсаков. Отмечено и участие местных мусульманских элит (Муса Кундухов, Алиханов-Аварский) и “просветителей” с Кавказа (Шора Ногмов) в завоеваниях и карательных походах в Польше и Туркестане. Среди героев учебника есть люди Российской и Османской империй, такие как Муса Кундухов, начавший свою карьеру в Кавказской армии, участвовавший в подавлении восстаний в Польше и Венгрии, а после 1864 г. эмигрировавший в Турцию и дослужившийся там до генеральского чина (мир-лива).
Завершая разговор о недостатках учебника, пропущенных рецензентами, нельзя обойти молчанием некоторые неудачные главы и разделы. Лапин верно отметил, что большинство разделов второй главы трактуют проникновение Российской империи на Северный Кавказ в XVIII в. в духе советских стереотипов “дружбы народов” и “добровольного вхождения” их в состав России. Помнится, при редактуре этой части (1-6 параграфы 2-й гл.) я по возможности умерил возмущение моих уважаемых соавторов из Дагестана и Кабардино-Балкарии “агрессивными планами” западных и восточных держав, мешавших народам региона присоединиться к старшему русскому брату, но неуместных советских клише здесь осталось немало. Довольно неудачно (и не без ошибок) написаны разделы по истории казачества времен Кавказской войны и “Великих реформ”. Не могу не отметить дурного русского языка главы 10 по экономике региона в империи. Автор ее в целом дает неплохой обзор, но совершенно забывает об исторической динамике развития и, главное, ничего не говорит про цену присоединения Кавказа к России.^[7]Наконец, очень плохо написана глава о культуре, превращенная в бессмысленный список отдельных “культурно-просветительских учреждений” и “просветителей”, запомнить имена и названия которых из такого изложения невозможно. Во всем этом есть и доля моей вины как редактора.

ОТВЕТ КРИТИКАМ

Перехожу к замечаниям рецензентов. Те из них, которые публикуются в этом номере журнала, в основе своей справедливы. В основном эта критика принадлежит В. В. Лапину. Главные нарекания его вызвала глава о Кавказской войне. По его словам, в учебнике “военно-организационные и военно-технологические факторы политики России на Кавказе недостаточно оценены” (С. 485). Это замечание верно. Действительно, военная история принадлежит к числу слабых сторон учебника, авторы которого лишь резюмировали существующие точки зрения, в некоторых случаях упростив их, что вызвало нарекания рецензента. Последний, пожалуй, сам сгустил краски, увидев в 6-й главе один “военно-полевой” нарратив с бесчисленными передвижениями войск “туда и обратно” (С. 496), хотя 4 из 6 ее параграфов (1-3 и 6) посвящены совершенно другим сюжетам. К тому же, рецензент, вероятно, уже утомился книжкой и читал невнимательно. Поэтому он не заметил, что во вводном параграфе даны определения датировок и понятия войны или войн (что, согласен, точнее), но ни к одному из них авторы не склоняются, излагая впоследствии наиболее принятую в современной литературе оценку и хронологию. Есть в книге пропущенные рецензентом ошибки в отдельных датах и званиях командующих армией, наместников и генерал-губернаторов Кавказского края.^[8]
Очень верным мне представляется замечание Владимира Викентьевича о том, что действия империи и ответная партизанская герилья на Кавказе XVIII–XIX вв. не укладывались в понимание войны в Европе и России того времени. Понятнее им было сопротивление имама Шамиля в 1834–1859 гг. Добавлю от себя, что параллели ему было несложно найти в истории колониальных завоеваний европейских держав XIX века, например в движении в Алжире эмира Абд ал-Кадира, с которым Шамиля не раз сравнивали. Однако предложение расширить временные рамки войны (или войн) на Кавказе от Персидского похода 1722 г. до подавления восстания 1877 г. вызывает сильнейшие сомнения. По мнению рецензента, только после этого горцы стали ощущать себя российскими подданными. Но он забывает, что есть свидетельства как за, так и против такого довода. Да, некоторые арабские хроники и надписи из Дагестана объясняют восстание 1877 г. нарушением мусульманскими общинами перемирия с неверными, что шариат дозволяет делать правоверным на территории войны (араб. дар ал-харб), каковой, по их мнению, является Кавказ.^[9] Однако среди мусульман Дагестана не только в 1877, но и при трех первых имамах, в 1828–1859 гг., были влиятельные противники войны с русскими.^[10] А на западе региона замиренные горцы давно смирились с ролью подданных империи. Судя по военной знати Большой Кабарды, например Шоре Ногмову, еще в начале второй четверти XIX века они не видели никакого препятствия в том, чтобы быть подданными России, оставаясь мусульманами. В Дагестане же и после 1877 г. были враги империи, не признававшие ее власти, например накшбандийский шейх Узун-Хаджи и его сторонники.
Я согласен с тем, что большая “Кавказская война” есть “конструкт, рожденный историками” империи и СССР (С. 498). Осторожнее было бы называть Кавказскую войну Кавказскими войнами империи. В свою рецензию Лапин включил яркий этюд об этом, и мне искренне жаль, что он не оказался на страницах нашего учебника.^[11] Но я не понимаю, почему мы должны определять всю эпоху присоединения разных территорий региона как эпоху войн. Ведь в это время империя, горцы и казаки не только воевали. Они были вовлечены в отношения, выходившие за пределы военного противостояния, например торговали и служили друг другу. Периоды мира между военными кампаниями, например после Персидского похода, были длиннее войны. Сами военные кампании чаще носили локальный характер, особенно между 1859 и 1877 гг. Еще важнее, что с начала XVIII до конца второй трети XIX в. состав воющих сторон и цели российской политики в регионе не раз менялись. Для Петра Великого важнее было развитие торговых связей через Кавказ. При Екатерине II завоевание Кавказа должно было стать шагом по осуществлению фантастического Греческого проекта императрицы (о котором идет речь во 2-й гл.; вот вам опять новизна, которую упорно не желает замечать наш рецензент). С Ермолова начинается планомерное подчинение труднодоступных горных территорий.
В вопросах военной истории наш рецензент компетентнее всех авторов учебника, и я безоговорочно принимаю большинство его общих и частных замечаний. Но его более общие историографические выкладки кажутся наивными. Можно предположить, что это вызвано нетвердым знанием современной зарубежной русистики и особенно востоковедения. Так, Лапин говорит о существовании лишь двух западных обобщающих монографий о Кавказской войне, но в последнее время появилось еще две, ему, судя по всему, неизвестные.^[12] Из-за всего этого в рецензии возникают комические ситуации. Например, нам предлагают найти компромисс между трактовкой фронтира современного американского исследователя казаков Т. Барретта и классика позитивистской американской историографии Д. Тернера. Конечно, между американским “Диким Западом” и Северным Кавказом как типом имперского фронтира России больше различий, чем сходства. Но дело здесь не в механическом соединении удачных определений. Не знаю, как Владимир Викентьевич собирается соединять позитивизм XIX столетия с релятивизмом конца XX века. Ведь оба автора просто несовместимы в видении истории и ее проблем, самом языке своих исследований?!! Конечно, Россия – известная страна парадоксов. Особенно в ХХ в. у нас возникали самые фантастические околонаучные теории, одна только теория Льва Гумилева чего стоит. Но из соединения Барретта с Тернером ничего путного не выйдет. Успехов в этом безнадежном занятии я никому желать не буду.
Нельзя согласиться с оценками в рецензии некоторых работ. Лапин упрекает нас в безапелляционных упрощениях сложной историографической картины, но сам крайне безапелляционен и несправедлив в оценке книги Моше Гаммера о Кавказской войне. Это совсем не римейк Бэддли и не политический памфлет, а просто хорошо и увлекательно написанный научный текст. Достоинство его в том, что Гаммер первым описал порожденный войной имамат Шамиля на основе сравнения архивных источников всех враждующих лагерей – арабской переписки (из Дагестана), османских, западных и российских документов и описаний. Правда, значение его работы можно понять только из английского издания 1994 г. Между тем наш рецензент, как явствует из ссылок, читал русский “перевод”, сфабрикованный к 200-летию Шамиля. Последний далек от оригинала и полон нелепых ошибок. Например, лакцы (кази-кумухцы в номенклатуре XIX в.) превращены в нем в кумыков.^[13] Западным авторам рецензент противопоставляет наших кавказоведов Н. И. Покровского и М. М. Блиева. Оба действительно незаурядные историки, но источниковая база и подходы, особенно Блиева, оставляет желать лучшего. Он основывается на дореволюционных русских источниках и переводах, полностью игнорируя все, что было переведено и написано на восточных и западных языках в ХХ в.^[14] Покровский известен как автор выпущенного в 1939 г. прекрасного обзора источников, но его теоретические построения в духе раннего советского марксизма безнадежно устарели.
В. В. Лапин мягко, но часто упрекает нас в отсутствии обещанной в предисловии новизны. Я, признаться, не сразу понял смысл этого замечания. С одной стороны, не все традиционное плохо. Удачные наработки предшественников нужно использовать. С другой стороны, наш способ писать историю Северного Кавказа в составе империи совсем не следует старым образцам советского и царского времени. Это сразу заметно в главах об эпохе “Великих реформ” (гл. 8–9), о “демографических войнах” России и Турции (гл. 7), религиозных репрезентациях и конфессиональной политике империи, изобретении и создании на Кавказе сословия мусульманского духовенства (гл. 4, 11). Список этот можно продолжать. Поразительно также, насколько разными оказались оценки учебника российского и западных критиков. Если Лапин не увидел в нем обещанного новаторства и посчитал главы-приложения (Д. Ю. Арапова, А. Е. Криштопы и В. Х. Кажарова) органичными, то зарубежные рецензенты единодушно говорят о том, что учебник написан очень модерново, а вот приложения в нем, по мнению, скажем К. Сидорко, случайны и малоуместны. В чем тут дело? Причину появления приложений верно понял М. Кемпер, о чем написал в своей рецензии в настоящем форуме. Глава Криштопы получилась удачной, но не вписывалась в основной текст учебника и потому была уравновешена разделом из книги Кажарова. “Ермоловская молитва за царя” Д. Ю. Арапова помещена рядом как образец источниковедческого этюда.
Почему же у западных критиков и российского рецензента столь разное понимание новых подходов к Российской империи на Северном Кавказе? Мне кажется, дело здесь в том, что мы с Лапиным пишем историю под разными углами зрения, иначе говоря, работаем в разных нарративах, которые, к сожалению, несовместимы. Одной из сверхзадач нашего учебника было познакомить студентов и преподавателей российских вузов с принятыми сегодня в мире понятийным аппаратом, подходами и концепциями исторической науки. При этом мы, как верно отметил М. Кемпер, вынуждены были немало заимствовать и перевести на кавказскую почву из опыта зарубежной русистики и востоковедения. Тем самым мы встали на зыбкую почву постмодерна и релятивизма, отрицающих современное значение позитивистских научных традиций колониального и советского прошлого. Судя по замечаниям Кемпера и Сидорко, в какой-то степени осуществить эту задачу на практике удалось. Вместе с тем мы потеряли основу для дискуссий с историками, пытающимися выйти из тупиков имперского и национальных нарративов, продолжая идущую из XIX и первой трети ХХ в. позитивистскую научную традицию. Этим отчасти объясняется обращение Лапина к авторитету Н. И. Покровского и построениям Блиева.
Часто мы в принципе не можем понять друг друга. Я уже писал об этой проблеме непонимания некоторых популярных дискурсов зарубежного происхождения на страницах Ab Imperio,^[15] поэтому не буду специально на этом останавливаться. По этой причине многие предложения В. В. Лапина для меня просто неприемлемы, равно как и у него отдельные особенности книги вызывают неприятие, если не раздражение. Отсюда же проистекают наши расхождения в отношении к источникам. Если я правильно понял, Владимир Викентьевич ищет в них возможно более полного изображения объективной действительности. Для меня важнее самой действительности порой бывает ее видение и конструирование в имперском обществе, трансляция колониальных проектов из империи в империю, с окраины на окраину, от одной имперской элиты к другой. Рецензенту показалась ненужной цитата из “Казаков” Льва Толстого, важная для меня, чтобы показать роль колониальной экзотики в классической русской беллетристике на Кавказе. Он не понял, почему в главе об ориентализме я ничего не сказал о том, что набеги горцев действительно случались. Я же перенес набеги в описание дореформенного горского общества в 4-ю главу (с. 68–69, где рецензент их как-то не заметил), не желая (как и автор “Ориентализма” Э. Саид), чтобы мои читатели стали искать под ориенталистским мифом подлинный Восток или Кавказ, который, по моему глубокому убеждению, является созданием Российской империи и Советского Союза.

ЧТО ПОЛУЧИЛОСЬ В РЕЗУЛЬТАТЕ?

Идейные расхождения с рецензентами не снимают проблемы выполнения поставленных перед учебником и всей серией задач. Собранные в этом номере журнала отзывы показывают, что более критично настроенными оказались не рецензенты, а авторы и редакторы отдельных томов. Редактировавший “Центральную Азию” Сергей Абашин сомневается, получилась ли серия. По его мнению, между четырьмя вышедшими в 2006–2008 гг. книгами больше различий, чем сходства. “Книги об ‘окраинах’ написаны весьма по-разному, в разном стиле, с разной структурой, с акцентами на разные сюжеты” (С. 457). Это даже не различия, а невозможность соотнесения друг с другом. Не мне судить о планах создателей и редколлегии серии, но, насколько помню, у них не было желания унифицировать тома по единому плану. Выше я уже говорил про “сквозные” общеимперские сюжеты и признаю это серьезное упущение и в нашей книге. Но все же различия между томами я отнес бы к достоинству серии. Мы слишком устали от насильственно навязывавшегося до 1991 г. однообразия, единого эссенциалистского плана, по которому писали истории республик и автономий Союза, прочерчивая их по общей генеральной линии общественного прогресса “от Адама до Потсдама”, от гипотетической и почему-то одинаковой всюду первобытности до революции 1917 г. и социалистического настоящего.
Более естественная несхожесть томов серии подчеркивает мозаичность империи, что чувствовали и переезжавшие с окраины на окраину имперские чиновники. Как уже говорилось, были попытки перенесения кавказского опыта управления в Туркестан. Но эксперимент с судами кади, заведенными в Закаспийской области по образцу словесных судов военно-народного управления Дагестанской области, провалился. Он оказался неосуществим, как и проект введения единомыслия в России. Чаще чиновники империи предлагали различные проекты для ее “центра” и разных “окраин”. В этом отношении показателен пример разнообразия взглядов на роль общины в “центре” и Кавказском крае наместника кавказского князя А. И. Барятинского. На Северном Кавказе в 1860 г. он попытался ввести косвенное военно-народное управление, сделав опорой российского владычества среди горцев-мусульман бессословную общину (сельские общества) и “родовой” обычай (адат) горцев. Вместе с тем для русской деревни Барятинский считал общину вредной. Он видел в ней тормоз социального прогресса и рассадник идей революционеров-социалистов. Именно в таком духе она была охарактеризована в двух докладных записках, поданных Барятинским уже после отставки с Кавказа правительству в 1868 г., а затем лично царю в 1871 г.^[16]
Я придерживаюсь мнения, что серия состоялась. Но у Абашина есть более серьезные претензии к “Окраинам”. Он считает, что программа преодоления имперского и национального нарративов, выработки нового подхода и способа писать историю империи, поставленная редколлегией и открывающая каждый из томов серии, так и не была осуществлена. Критикуя оба нарратива на словах, редакторы и авторы томов на деле следуют то одному, то другому из них, да к тому же еще и зажимают рот местной национальной историографии. Так ли это? Мне кажется, положение не столь печально, хотя у книг серии, что можно видеть хотя бы по моему описанию северокавказской “окраины”, немало промахов и пробелов. Во-первых, не нужно сваливать все тома в одну кучу. Верно отмеченные Сергеем различия историографий и истории регионов предопределили разное значение национального и имперского на различных окраинах. Я бы ни в коем случае не стал все их определять как “национальные”. По крайней мере, Северный Кавказ стал такой только в империи-фабрике нацкадров (affirmative action empire), как верно, хоть и эпатажно назвал Советский Союз Терри Мартин. Именно по этой причине в нашем томе нации и национализм фактически не появляются. Мы постарались не преувеличивать и значения ислама для региона, свидетельством чему являются главы о православном миссионерстве (гл. 4, 11).
В целом национальный нарратив Северному Кавказу XIX – начала XX в. не грозит. О лицах “кавказской национальности” россияне узнали после эры империй. В отличие от Центральной Азии и бывших западных окраин, в современной историографии нашего региона преобладает выработанный в позднее советское время территориально-национальный нарратив. История региона делится в нем по современным административным границам республик и краев Южного федерального округа России. Учебники средней и высшей школы здесь сегодня так и называются: “История Дагестана с древнейших времен…”, “История Кабардино-Балкарии с древнейших времен…”, “История Ставропольского края с древнейших времен…” и т.п.^[17] Как видно из приведенных примеров, не всюду даже в названиях присутствует национальное прочтение прошлого субъектов РФ. Но в каждом томе обязательно есть этнографический компонент, подаваемый чисто эссенциалистски, как клятва в вечной дружбе народов и констатация их связи с Россией. Организация, содержание и название таких историй очень единообразны (здесь о несоответствиях можно только мечтать). Они начинаются с первых археологических свидетельств деятельности человека и галопом пробегают несколько тысячелетий до установления Советской власти (что для авторов таких книг привычнее и проще) либо до появления в 1991 г. Российской Федерации. Наверное, все же стоило дать критическую характеристику таких историй в первой главе, хотя это и испортило бы наши отношения с местными историками. Но мы этого, каюсь, не сделали.
Кроме того, в 1990-е годы была попытка создания в регионе национального исторического нарратива. Это было связано с образованием непризнанной Чеченской республики Ичкерия и ее двумя войнами с Россией. В основу его была положена эссенциализированная история Кавказской войны XIX в., превращенная в вечную борьбу за независимость вайнахов против русских агрессоров и чуть стилизованная под борьбу советского народа с немецко-фашистскими захватчиками в Великой Отечественной войне (которая неплохо разработана в поздних советских историях территориально-национального типа). Как раз ее мы попытались покритиковать в главе 6-й, за что поделом получили нагоняй от В. В. Лапина. В отличие от нашего уважаемого рецензента, я не считаю, что историки должны забыть про подобные политические спекуляции. Главное не играть в такие игры, но анализировать их и думать, почему они случились – это дело историка. Что касается имперского нарратива, то он в нашем регионе представлен опять же Кавказской войной, к которой нередко сводится вся дореволюционная история региона. Мы попытались потеснить эту тему, поставив ее в более уместные для нее рамки, хотя и ценой схематизации военной истории и историографии. Я совершенно не согласен с Сергеем, что повествование в “Окраинах” ведется от лица закамуфлированного центра – императоров, министров, ученых и беллетристов, наезжавших сюда из Петербурга или и вовсе смотревших из столицы. В моем случае в качестве отправного пункта служили столица наместничества Тифлис или административные центры самого региона.
Абашин сурово раскритиковал несбалансированность и пробелы своего тома о Центральной Азии. Мне кажется, он слишком увлекся самокритикой. Нельзя забывать условий, в которых появились книги серии. Несмотря на отшумевшую архивную революцию, многие темы, периоды и территории в истории России остаются “белыми пятнами”.^[18] Как можно было включить в том по Центральной Азии или Северному Кавказу Закаспийскую область, когда ее архивы имперского периода, перевезенные в советское время из Тифлиса в Ашхабад, до сих пор не разобраны и нормальной истории области нет ни на одном языке. Свою роль, конечно же, сыграл подбор авторов каждого из томов, о чем уже писал Абашин. У каждого из них были свои интересы и возможности. В целом, мне очень понравилась его наводящая на размышления авторецензия. Вместе с тем, уместно будет кратко процитировать в ответ на эти бесконечные упреки максиму Козьмы Пруткова: “Нельзя объять необъятного”. Чтобы залатать за семь-восемь лет все дыры в историографии империи и написать по единому плану совершенно новым языком ее многотомную историю, нужен волшебный помощник из сказки. В историографии все не так быстро. Главное, что изучение истории империи на русском языке продолжается, о чем свидетельствует появление “Ораин Российской империи” и идущие вокруг них споры.