РОССИЯ КАК ВРАГ СВОБОДЫ

Граф Адам Гуровский (1805-1866) является одним из наиболее оригинальных представителей польской политической мысли XIX века. Он был тесно связан с политической и интеллектуальной жизнью Польши и Соединенных Штатов Америки, однако в России его имя практически неизвестно.^[1]
Хотя политические взгляды и предпочтения Гуровского решительно отвергались его польскими политическими соратниками, заговорщиками, повстанцами и эмигрантами, они, тем не менее, представляли важный контекст для деятельности этого поколения. Взгляды одноглазого “страшного графа” были диаметрально противоположны доминировавшему направлению освободительной политической мысли как в самой Польше, так и в так называемой “большой эмиграции” (оформившейся после ноябрьского восстания 1830-1831 гг. и в эпоху “великой неволи”). Ключевая проблема для Гуровского и всего поколения участников ноябрьского восстания, к которому он принадлежал, заключалась в отношении к России, но универсализм политической мысли Гуровского позволил ему выдвинуть более глобальную историософскую концепцию, дополненную специфическими наблюдениями и впечатлениями, вынесенными им из опыта пребывания в таких географически, политически и цивилизационно различных регионах, как Польша, Россия, Европа и Америка. В биографии Гуровского переплелись ключевые для той эпохи события. Его жизнь столь разнородна и разнообразна, что ее с излишком хватило бы на несколько значительных исторических персонажей, к тому же разделявших противоположные политические идеалы.

* * *

В молодости, в годы учебы в Германии, Гуровский был одним из первых польских слушателей лекций Гегеля. По возвращении он принимал активное участие в деятельности набиравших силу в Царстве Польском заговорщических организаций, ставивших целью возрождение независимой Польши. Одновременно он поддерживал дружеские связи с лидерами либеральной легальной парламентской оппозиции из Калишского воеводства – братьями Бонавентурой и Винцентом Немоевскими. Фигура молодого Гуровского как олицетворение радикализма тогдашнего поколения молодых заговорщиков и высокого накала романтического патриотизма была увековечена и в художественной литературе – в 3-ей части “Дзядов” Адама Мицкевича.
Другой шедевр польского романтизма – драма Юлиуша Словацкого “Кордиан” – тоже в какой-то степени вдохновлена личностью Гуровского. В основе произведения Словацкого лежит история так называемого коронационного заговора, план которого предусматривал арест или даже убийство Николая I и его свиты во время визита императора в Варшаву в мае 1829 г. для принятия польской короны. Изображение заговора во многом основывалось на сообщении о нем Гуровского, опубликованном на страницах эмигрантской парижской прессы в 1833 г. Гуровский не только принимал участие в этом заговоре, но даже якобы был одним из авторов плана цареубийства. Он последовательно придерживался этой версии и позднее, даже перед лицом русских властей.^[2]
Неудавшийся заговор был связан с группой, организованной в варшавской Школе подхорунжих Петром Высоцким – той самой группой, выступление которой полтора года спустя (в ночь с 29 на 30 ноября 1830 г.) ознаменовало начало ноябрьского восстания. Гуровский играл важную роль в тех событиях, действуя на левом, радикальном крыле демократического движения, т.е. будучи одной из главных фигур Патриотического клуба (Towarzystwo Patriotyczne). Образцом для подражания для него послужили французские якобинцы: Гуровский стремился к радикализации восстания, чтобы обеспечить невозможность соглашения элиты с царем. Соответственно, он был горячим сторонником придания польскому движению черт социальной революции и расширения его на “отторгнутые земли” за Бугом, а затем распространения и дальше, вплоть до Кавказа. Свои взгляды он пропагандировал на страницах радикального издания “Новая Польша”, а также агитировал среди варшавского населения, стремясь с его помощью оказать давление на руководство восстания и Сейм Царства Польского. В частности, Гуровский был организатором демонстрации в честь казненных декабристов (25 января 1831 г.), под влиянием которой Сейм принял решение о низложении Николая I. Он также считается одним из соавторов знаменитого лозунга поляков и русских, направленного против самодержавия – “За нашу и вашу свободу”.^[3] Наконец, Гуровский принимал непосредственное участие в битвах под Гроховом и Вавром, за проявленное там мужество получил орден Virtuti Militari (высшая польская воинская награда) и был произведен в офицеры.
Радикализм и неудовлетворенные политические амбиции делали фигуру Гуровского все более неудобной для руководства восстания. Этим объясняется его отправка в марте 1831 г. в Париж в качестве дипломатического курьера повстанческого правительства, что в действительности было способом избавиться от честолюбивого агитатора.
После поражения восстания и прибытия во Францию тысяч польских эмигрантов и их политических лидеров Гуровский основывает и возглавляет радикальное Польское Демократическое общество. Своим главным политическим врагом и объектом политических нападок он избрал князя Адама Ежи Чарторыйского, вокруг которого объединились либерально-консервативные круги эмиграции. В своей полемике Гуровский использовал политические ассоциации, связанные с традицией политического якобинства. Восприятие империи Николая I как универсального врага свободы соответствовало идеалу объединения народов в борьбе против тронов. Этот идеал формировался под влиянием идеологических течений в европейской радикальной демократии, включая идеологию якобинства и либеральных заговорщиков в Испании, а позднее и карбонариев. Идейная эволюция Гуровского во многом отражала процесс формирования в этот период новой, романтической модели польского национального сознания, особенно у представителей молодого поколения.^[4]
В эмиграции Гуровский был связан с европейскими левыми силами в лице карбонариев, чьи идеи восходили к Филиппу Буонаротти. Гуровский был горячим сторонником заговоров, конспирации и вооруженной борьбы в опоре на нелегальные объединения карбонариев. На его взгляды все более сильное влияние оказывали концепции утопического социализма Анри Сен-Симона и Шарля Фурье, свидетельством чего является единственный вышедший в свет январский (1834 г.) номер издававшегося Гуровским журнала “Пшишлость” (“Przyszłość” – польск. “будущее”). Философские поиски эмигрантского периода и особенно влияние раннего социализма Сен-Симона и Фурье сформировали у Гуровского такую интерпретацию исторического процесса, которая, в свою очередь, привела его к полному отрицанию всего предшествующего политического пути.

“Русско-славянская” империя, или Россия как “вселенское отечество”

Об изменении своих взглядов Гуровский впервые заявил в открытом письме, опубликованном в сентябре 1834 г., а обосновал произошедшее годом позднее в брошюре “Правда о России и бунте польских провинций”,^[5] содержавшей его новую философию истории. Вопреки своим соратникам по борьбе и господствующим представлениям западноевропейской общественности, в среде которой польский вопрос был чрезвычайно популярен и связывался с либеральными лозунгами прав наций, Гуровский заявил, что Польша проиграла свой исторический шанс и является, по сути дела, разлагающимся трупом. Жизненный потенциал, а вместе с ним и миссию по отношению к славянскому миру сохранила только Россия. Дух истории переместился в Российскую империю, и, соответственно, ее экспансия – считал Гуровский – совпадала с направлением развития исторического процесса. Итак, человек, считавшийся символом антироссийского демократического радикализма, превратился в пророссийски настроенного панслависта и сторонника консервативного режима Николая I. Произошедшая с Гуровским метаморфоза стала одним из самых громких идейных скандалов “Большой эмиграции”. С этого времени для большинства поляков его имя ассоциировалось с национальным ренегатством и актуальной в той обстановке темой измены. В частности, так воспринимал Гуровского Адам Мицкевич, что нашло отражение в его парижских лекциях в Коллеж де Франс.^[6]
Решение Гуровского вернуться в Российскую империю и просить Николая I о прощении объясняли по-разному: выводами, которые он сделал из анализа тогдашнего политического положения Польши, влиянием сложной личной ситуации, непростым характером, проявлявшимся в склонности поддаваться иррациональным настроениям^[7] и действовать исходя из наиболее радикальных оценок и выводов.^[8] 1833-1834 годы наглядно доказали, что решение польского вопроса бессмысленно увязывать с заговорами карбонариев и с некой общеевропейской революцией. Бесплодными оказались и ожидания возобновления вооруженной борьбы в самой Польше. К этому добавились обстоятельства личного характера: после смерти жены у Гуровского в России осталось двое детей. Однако в системе аргументов самого Гуровского главным являлся пережитый им процесс переосмысления сложившейся ситуации в рамках провозглашаемой им философии истории.

* * *

Гуровский был первым или по крайней мере одним из первых мыслителей, последовательно провозглашавших политический панславизм, поставленный на службу России, когда в самой России подобные идеи еще только находились в стадии становления и никто не решался делать на их основе однозначные выводы. Радикальный характер изменений взглядов Гуровского на цивилизацию и историческую миссию Польши и России можно сравнить с идейным переворотом, который в это время переживал Петр Чаадаев.^[9] Исследователи идей Гуровского указывали на влияние на него тех течений европейской мысли, которые приписывали России роль “страны будущего”, земли обетованной для различных социальных экспериментов. В качестве основных источников этих влияний назывались Шарль Фурье и Анри Сен-Симон.^[10] Гуровский был лично знаком с Фурье и признавал его влияние на свои концепции и даже на решение вернуться в Россию. Фурье лично указал на Россию и царя как на наиболее благоприятную среду для реализации его теории “трудовых ассоциаций” (фаланг) и стимулирования прогресса.^[11] Именно категория неизбежного и всеобщего прогресса должна считаться ключевой для понимания выбора России как среды для выполнения исторической миссии.^[12]
Фурье также указывал на важную роль неограниченной самодержавной власти царя, которая могла бы быть использована на вступительной стадии проведения в России масштабного социального эксперимента. По мнению Гуровского, дух теории “трудовых ассоциаций” Фурье лучше всего мог выразить русский народ при поддержке властей, но для этого обязательно следовало заручиться поддержкой Николая I. Также Гуровский признавал, что он опирался на идеи французских последователей Сен-Симона, которые изучал в эмиграции. У них он, в частности, заимствовал мысль о необходимости иерархии, авторитета, “высшей воли”, воплощенной в одном человеке, который вдохновляет все остальное общество и управляет им. Такого человека он нашел в лице русского царя.^[13] Имперский автократизм являлся инструментом реализации прогресса, внедряемого в России сверху со времен Петра Великого.
Исследователи указывали, что для анализа общественной и политической системы России Гуровский использовал терминологию сен-симонистов. Особенно ярко это проявилось в написанной в 1840 г., т.е. после возвращения в Россию, работе “Цивилизация и Россия”. Однако Гуровский умел использовал язык сен-симонистов таким образом, чтобы не вызвать подозрений царских властей.^[14] Исследователь польской философской мысли Анджей Валицкий определял изложенную в этом произведении социально-философскую доктрину как “сен-симонизм в применении к нуждам самодержавия”.^[15]
Действительно, в “Цивилизации и России” Гуровский писал, что русский народ выражает поддерживаемый властью “ассоциативный дух” (“l’esprit d’association”), который пронизывает всю русскую жизнь. Благодаря ему российское общество органично – в отличие от атомизированного и разобщенного западного общества.^[16] Гуровский первым обратил внимание на роль крестьянской общины, именно в ней усмотрев воплощение идеала “трудовой ассоциации”. И хотя по цензурным соображениям он не развивал эту мысль, сам термин, являющийся частью концепции утопического социализма, связывал крестьянскую общину с социалистическим фаланстером Фурье.^[17]
Россия, по его мнению, была “резервной силой Провидения, призванной стать предводителем мира” и реализовать миссию объединения славянских народов, а также выступить как цивилизатор и главная христианская держава в Азии.^[18] Российская империя – “страна будущего” – должна была, согласно концепции Гуровского, реализовать миссию объединения славянства, став родиной всех славян, “великой суммой Славянства”. Выполнив эту задачу, она должна была приступить к объединению Европы и Азии и уже на следующем этапе нести цивилизационную миссию на азиатском континенте. Как указывал Анджей Новак, этапы “миссии” России создавали концентрическую систему историософской концепции Гуровского: человечество, славянство и Россия с институтом самодержавия и фигурой царя в центре.^[19]
Многие исследователи считали, что использование Гуровским славянской риторики было призвано скрыть истинную суть программы, которую предлагал России польский последователь Фурье.^[20] Иными словами, они видели в славофилизме Гуровского своеобразный идеологический камуфляж, а не свидетельство истинного превращения в приверженца консервативного монархизма. Согласно этой точке зрения, Гуровский воплощает своеобразный “валленродизм”, но служащий не “польской интриге”, а “утопическому социализму”.^[21]
В философии истории Гуровского влияние концепций Фурье и Сен-Симона особенно очевидно в идее подчинения оценки отдельных народов и смысла их существования “великим интересам человечества” и прогрессу. При этом прогресс требовал усиления единства и централизации мира и поиска “высшей воли”, воплощенной в одном человеке, который может взять на себя руководство обществом. Это воплощение воли Гуровский видел в фигуре русского царя.
Выбор, сделанный в 1834 г., т.е. отказ от польской идеи и участие в исторической миссии, реализуемой Россией, обосновывался им историософскими параллелями и противопоставлениями судеб двух славянских народов и двух славянских государств – Польши и России. Гуровский сравнивал воплощаемые обеими странами принципы: партикулярные интересы отдельного народа – поляков, борющихся во имя своего будущего – противопоставлялись им усилиям России во благо глобального будущего. Разрешение польско-русского конфликта посредством ликвидации польской идентичности Гуровский трактовал как исходную точку реализации панславистской программы. Он рассматривал этот конфликт в контексте сен-симонистской концепции прогресса, т.е. с точки зрения “великих интересов человечества”.^[22] С этой точки зрения Польша (из-за слабости польской политической модели и устоявшейся традиции, делающей невозможным создание собственной империи) была не в состоянии взять на себя миссию объединения славян. Крупные государственные организмы – империи – рассматривались как более соответствующие направлению исторического процесса, ведущего к объединению и глобальной централизации и, по мнению Гуровского, должны были создаваться путем применения силы и захвата территорий. Польша не могла реализовать такой сценарий не только из-за своей слабости, но и в силу антиимпериалистической, республиканской модели ее цивилизации и политической традиции.^[23]

* * *

В подготовке возвращения Гуровского в Россию и получения царской амнистии принимала участие его сводная сестра Сесилия, фрейлина царицы Александры Федоровны (Луизы Шарлотты). Сесилия была в дружеских отношениях с царицей еще с тех времен, когда та была прусской принцессой, дочерью прусского короля Фридриха Вильгельма III. В Санкт-Петербурге Сесилия вышла замуж за барона Петра Фредерикса, адъютанта Николая I. Существенную роль в деле Гуровского сыграл, вероятно, и молодой князь Елим Мещерский, организатор русской пропаганды во Франции, который называл себя “интеллектуальным атташе” российского посольства и имел широкие контакты среди литераторов и ученых.^[24]
Годы, проведенные Гуровским в России после получения амнистии, до недавнего времени были белым пятном в биографии несостоявшегося цареубийцы. Мне удалось реконструировать этот период его жизни на основе обнаруженных в российских и американских архивах документов. После начального испытательного периода в Царстве Польском и серии допросов Гуровский был сослан в глубь России. С августа 1835 г. он находился под надзором полиции в Великом Новгороде, назначенном ему в качестве места пребывания (сюда же через несколько лет попадет Александр Герцен). Он учил русский язык. Зимой 1836 г. ему разрешили поступить на службу в канцелярию псковского губернатора, однако он продолжал испытывать материальные трудности, поскольку ему так и не было возвращено конфискованное имение.
Здесь, в Пскове, Гуровский пережил нервный срыв, когда осознал, что его идеи и планы провалились. Он даже сoвершил попытку самоубийства (хотя, возможно, она была чем-то вроде демонстративного акта отчаяния). В прощальном письме царю в ноябре 1837 г. он писал: “Я не могу больше жить – поскольку все мои действия и идеи..., так дорогие моему сердцу, не были оценены”.^[25]
В Пскове Гуровский находился под надзором Алексея Никитича Пещурова (1779-1849), псковского гражданского губернатора (1830-1839); работал в его канцелярии, подружился с его семьей. Это был тот самый Пещуров, который в свою бытность уездным предводителем опочецкого дворянства (1822-1829) осуществлял надзор за А. С. Пушкиным во время его ссылки в родовое имение Михайловское Псковской губернии в 1824-1825 гг.
Выход в 1840 году в Петербурге уже цитировавшегося произведения “La civilization et la Russie” должен был помочь Гуровскому сделать карьеру и изменить свое положение. Этот труд содержал апологию империи Николая I, и его высоко оценили как шеф III Отделения граф Александр Бенкендорф, так и сам царь. La civilization нередко сравнивали с изданным чуть позднее, в 1843 г., известным памфлетом на николаевскую Россию Астольфа де Кюстина, “Россия в 1839 г.…”. Эти произведения рассматривались как диаметрально противоположные версии одной и той же эпохи и среды. В “Цивилизации и России” Гуровский представил наблюдения, собранные за время пребывания в русской провинции; он использовал их для подтверждения ранее высказанных соображений о славной исторической миссии Российской империи на территории Евразии. За свою книгу Гуровский был награжден значительной суммой денег в 1000 рублей серебром и повышением в чине.
По воле царя в марте 1840 г. Гуровский был определен на службу в министерство просвещения с назначением в III Отделение ЕИВ. В действительности он был направлен для выполнения особых поручений при шефе III Отделения графе Бенкендорфе. На деле Гуровский так и не служил на чиновничьей службе: он сразу получил отпуск, который старался затем продлевать. С апреля 1840 г. он находился в Ревеле (сегодня Таллин, Эстония). В том же году ему предположительно удалось посетить вожделенный Петербург. В феврале 1841 г. из Ревеля он направился в Царство Польское и здесь получил отпуск “для устройства семейных дел”, который потом неоднократно продлевался, поскольку Гуровский всячески старался освободиться от выполнения служебных обязанностей.
Николай I обсуждал с И. Паскевичем проекты использования литературных способностей Гуровского для пропаганды России в Западной Европе. Были планы перевода его в Варшаву, однако вспыльчивость, трудный характер и большие амбиции польского графа препятствовали их реализации и создавали проблемы для желавших найти способ использовать Гуровского имперских властей.

* * *

Под влиянием слухов российские власти явно подозревали Гуровского в неискренности и считали его неожиданно проявившийся монархизм “польским валленродизмом”. Это не могло не мешать карьере Гуровского в империи. А у него, судя по всему, действительно были большие амбиции. Он считал себя первооткрывателем панславизма и, несомненно, был одним из первых интерпретаторов этой идеологии, придал ей явный политический характер и поставил ее на службу интересам Российской империи. Несомненно также, что он претендовал на роль “инженера человеческих душ” своей эпохи, идеолога и писателя на службе у имперской власти. Он стремился внедрить в сознание этой власти представление о возложенной на Россию исторической миссии. Через прессу и собственные произведения он стремился объяснить и обосновать цели и направления деятельности властей, но эффективно этим можно было заниматься, лишь находясь в метрополии, куда его, помимо прочего, влекло присутствие там его малолетнего сына. Тем временем он был обречен на прозябание в провинции.
Гуровский с трудом мирился с подобной ситуацией. Особенно тяжело стало после возвращения в родные края, в Калишское воеводство Царства Польского, где он был подвергнут остракизму со стороны соотечественников. Его планы сыграть роль создателя новой панславистской идеологии империи не оправдались. Окруженный презрением и ненавистью бывших соратников, он пережил своего рода гражданскую смерть. Имение, которое Гуровский хотел сохранить для сына, было разорено. Утрата надежд на реализацию своих амбиций стала причиной того, что сначала в 1842 году, а затем вновь в 1843 г. он безрезультатно просил дать согласие на его отъезд из Российской империи. В итоге обстоятельства склонили его к побегу из николаевской России в апреле 1844 г. Подтверждалась известная истина: глашатаям утопических идей, видевшим в России “опытный полигон” для их реализации, удобнее было пропагандировать эти идеи за границей.
Исследователи биографии Гуровского полагали, что его побег из России был вызван новыми подозрениями властей, полагавших, что во время ссылки Гуровский сообщал критическую информацию упоминавшемуся уже автору известного антирусского памфлета маркизу Астольфу де Кюстину. Книга увидела свет в 1843 г., и, опасаясь раскрытия источников французского путешественника, Гуровский якобы принял решение бежать.^[26] Эта точка зрения основывается на предположении, что Гуровский, играя роль поклонника России эпохи Николая I, в действительности осуждал ее так же резко, как Кюстин. Ничто, однако, это мнение не подтверждает. Более того, и после побега из России Гуровский остался верен большинству своих идей относительно ее исторической миссии.
Обнаруженное в начале 1990-х годов в Польской библиотеке в Париже письмо Кюстина от 31 VIII / 12 IX 1839 г., написанное из Петербурга А. Гуровскому, находившемуся во время путешествия маркиза по России в Пскове, подтверждает, что автор “России в 1839 г.” действительно знал польского графа и собирался навестить его в ссылке,^[27] однако был вынужден спешно покинуть Россию. Таким образом, авторы двух самых известных в то время книг о николаевской России, написанных одновременно, но содержащих диаметрально противоположные оценки, не встретились в 1839 году в России.
Знакомство Гуровского с А. Кюстином могло быть связано с одним из самых известных скандалов той эпохи. У консервативного роялиста и защитника католической церкви маркиза А. де Кюстина была гомосексуальная связь с братом Адама, Игнатием Гуровским.^[28] Однако Игнатий бросил своего французского “благодетеля” ради испанской принцессы Изабеллы Фердинанды де Бурбон, в которую молодой поляк влюбился без памяти в 1841 г., похитил ее из парижского монастыря и обвенчался с ней (что породнило его с властвующей династией испанских Бурбонов). Эта романтическая история и последовавший за ней скандал и брак испанской принцессы и польского дворянина, бывшего повстанца, а ныне изгнанника-эмигранта, стали широко известны в Европе и не сходили с первых страниц многих периодических изданий.
Кюстин был знаком также со сводной сестрой Гуровского, Сесилией Фредерикс, фрейлиной царицы. Как завуалированно сообщалось в “России в 1839 г.”, Кюстин обратился к русской императрице в связи с Гуровским (хотя неизвестно, Игнатием или Адамом).^[29] В письме Гуровскому маркиз писал о своих попытках хлопотать о нем и делился мыслями о несостоявшемся посещении семьи Гуровского в Польше. Сесилия в письме брату подтверждала эти контакты.^[30] Все эти факты заставляют отказаться от предположения, что Гуровский влиял на Кюстина и его видение николаевской России. Нельзя, однако, исключить, что такие подозрения в определенной мере способствовали его решению покинуть Россию.

* * *

“Опытным полигоном” для реализации идей Гуровского должно было стать Царство Польское, где после ноябрьского восстания 1830 года российские власти испытывали различные меры, направленные на унификацию. В сопротивлении поляков имперской политике Гуровский видел одно из главных препятствий на пути выполнения Россией ее миссии. Устранить это препятствие он предлагал путем унификации Царства Польского и империи. Для того чтобы вырастить новое поколение поляков, которые приняли бы концепцию “славяно-российской империи”, требовалось реформировать систему школьного образования в Царстве. Основные контуры своих проектов Гуровский изложил в докладной записке о реформе системы образования, которая была благосклонно встречена царем и передана для рассмотрения министру просвещения С. С. Уварову.^[31]
Истинные причины проблем империи с поляками и источники польской ирреденты Гуровский видел в неспокойном анархическом духе польской политической традиции. Это было своего рода национальное “ложное сознание”, основанное на ложной системе ценностей, воспроизводимых польской культурой и национальными традициями и передаваемых посредством существующей системы образования, где господствовали ценности и традиции классической культуры. Особо вредным и опасным Гуровский считал изучение классических языков, истории и философии античной Греции и Рима. Таким образом молодежи навязывались республиканские и демократические образцы, противоречащие существующей в империи монархической системе.
Гуровский предлагал заменить существующую классическую филологическую систему образования новой – “реальной”, базирующейся в основном на точных науках. Для реализации этой системы требовалось создать сеть реальных училищ. Существенным элементом плана была русификация образования – в качестве языка обучения в школах и училищах Гуровский предлагал ввести русский язык вместо польского. Здесь он по крайней мере на четверть века опережал политику русификации, которую имперские власти стали проводить после январского восстания 1863 г. В конце 30-х годов XIX века смена языка обучения выглядела радикальной мерой, и Гуровский предлагал плавный вариант перехода через временное введение церковнославянского языка, рассматриваемого как своеобразный “lingua sacra” в воображаемой “Российско-славянской” империи. В этой империи у всех граждан, включая поляков, должна была быть и новая “российско-славянская” идентичность.
Радикальные проекты Гуровского приходили в столкновение с прагматическими установками тех, кто формулировал образовательную политику в империи. Принятие его предложений означало бы изменение самой сути империи, придания ей нового, славянского характера. С точки зрения консервативной верхушки, проведение панславистской политики несло угрозу стабильности имперской системы, особенно в сфере внешней политики. Тем более что Гуровский в своих записках призвал Николая I – во имя миссии объединения славян – отказаться от политики, базирующейся на решениях Венского конгресса и закрепленной в системе международных договоров.
Причиной поражения Гуровского было несоответствие его теории реалиям консервативной, уходящей корнями в далекое прошлое системы имперской власти и интересам ее элит. Их гораздо больше устраивала поддержанная царем и вводимая в то время в систему просвещения консервативная идеология “официальной народности” или “официального патриотизма”, автором которой был министр просвещения С. С. Уваров. Именно “официальная народность” рассматривалась как средство сохранения и стабилизации общественной и политической системы тогдашней России.^[32] На этом фоне проекты Гуровского ассоциировались с переменами, способными дестабилизировать существующую систему. Интеллектуальная обстановка, однако, быстро менялась, и довольно скоро, после поражения России в Крымской войне, пришла эпоха триумфа идей политического русоцентричного панславизма – идей, которые за четверть века до этого безрезультатно пытался популяризировать в России и в Европе Гуровский.

* * *

Характерно, что, несмотря на бегство из России, Гуровский не отказался от своих взглядов и теорий.^[33] Он продолжал посылать царю докладные записки.^[34] В феврале 1846 г. он даже просил заграничный паспорт для выезда в Италию.^[35] В написанных в эмиграции работах он воспроизводил принципиальные положения своей концепции, наиболее ярким подтверждением чего стала его работа о панславизме, изданная во Флоренции в 1848 г. под названием “Панславизм. Его история и истинные элементы: религиозные, общественные, философские и политические”.^[36] Вновь Гуровский писал о миссии, возложенной на царизм Провидением. Россию он представлял с помощью заимствованной из “Мертвых душ” Гоголя метафоры бешеной птицы-тройки, несущейся в будущее.^[37] В славянах и “российско-славянском народе” он видел расу, призванную реализовать идею “ассоциации”. В то же время он впервые ясно выдвинул требование освобождения крестьян как условие реализации миссии России. Наконец, он повторял свои ранние соображения, касающиеся объединения Россией славянского мира, что противоречило принципам существующего имперского устройства.^[38]
В письмах друзьям, например русскому славянофилу Федору Чижову, Гуровский делился наблюдениями за европейской цивилизацией, предрекая ее скорый окончательный упадок и замену ее молодой славянской цивилизацией. Россию он определял словосочетанием “вселенское отечество”.^[39] После возвращения в Россию Чижов “расплачивался” за свое знакомство с Гуровским (а также за посещение лекций А. Мицкевича в Париже) арестом и допросами.^[40]
За несколько лет до того, как посаженный в Петропавловскую крепость Михаил Бакунин пытался убедить Николая I отбросить верность принципам Священного Союза и, используя свое влияние в Европе, поднять знамя панславизма и объединения славян, подобную программу предлагал царю Гуровский перед лицом революционных событий 1848 г.^[41] В направленном Николаю I в сентябре 1848 г. политическом трактате Гуровский – во имя торжества идей панславизма – не советовал царю предпринимать интервенцию с целью спасти Пруссию и Австрию, а также защищать противоречащий российским и славянским интересам порядок, определенный в Священном Союзе, поддерживаемый немецкой элитой.^[42] Николай I, однако, сохранял верность принципу солидарности тронов, что доказал, спасая Австрию и подавив восстание в Венгрии в 1849 г. Все это вопреки призывам Гуровского выдвинуть лозунг солидарности славянских народов. Pусская интервенция в Венгрии, имевшая целью защиту Австрии, стала личным поражением польского панслависта и могла повлиять на принятие им решения покинуть “Старый Свет” и отправиться в октябре 1849 г. в Америку.^[43]

АМЕРИКАНСКИЙ И РУССКИЙ ВАРИАНТЫ “MANIFEST DESTINY”

Гуровский покидал Европу, не скрывая разочарования невозможностью воплотить свои идеи в жизнь. Живший в обстановке остракизма со стороны польской эмиграции и западноевропейского общественного мнения, не имея возможности вернуться в Польшу и убежденный в крахе своих амбициозных планов, в качестве новой родины Гуровский выбрал Америку. Этот выбор он обдумывал еще до 1830 г. Определенное воздействие здесь могли оказать его связи с влиятельными в интеллектуальных кругах Соединенных Штатов людьми из среды последователей Фурье. Эти связи позволили Гуровскому быстро войти в круг интеллектуальной, научной, журналистской и политической элиты Соединенных Штатов. Сначала он пробовал читать лекции в Гарварде, однако ему не удалось получить там кафедру. Позднее он стал известным публицистом в Нью-Йорке. Его журналистская карьера достигла пика, когда он работал в редакции одной из крупнейших газет того времени “New York Daily Tribune”, где с 1852 г. писал о проблемах России и Европы. Во время Крымской войны он фактически руководил зарубежным отделом газеты. Гуровский сыграл существенную роль в распространении благоприятных для России настроений среди американской общественности. Об этом могут свидетельствовать хотя бы хорошо известные факты цензурирования и внесения “поправок” в тексты зарубежных корреспондентов “New York Daily Tribune”, Карла Маркса и Фридриха Энгельса, критически относившихся к российскому панславизму и империализму. На основании информации, получаемой от его американских корреспондентов, Маркс обвинял Гуровского в том, что он является “платным агентом царизма” в Соединенных Штатах.^[44]
Гуровский принимал участие в политических дебатах и спорах периода Гражданской войны в США, что принесло ему признание и известность. Он выступал против рабства, сотрудничая с аболиционистами. Он оказался в радикальном крыле новой республиканской партии, атакуя даже Авраама Линкольна за излишнюю умеренность в вопросах ликвидации рабства, и призывал его решительно противодействовать сепаратизму южных штатов. За несколько месяцев до своей гибели в результате покушения Линкольн заметил, что единственный человек, который мог бы его убить, – это граф Гуровский.^[45]
Недолгое время Гуровский работал в качестве референта по делам печати в Госдепартаменте (1861-1862). Позднее он пытался воздействовать на руководство Соединенных Штатов своей публицистикой. Его дневники этого периода (Diary 1861-1865), до настоящего времени остающиеся одним из важнейших источников по истории Гражданской войны в США, публиковались по горячим следам событий и были манифестом взглядов радикального крыла республиканской партии, называемого “якобинским”.^[46]
И хотя его имя обычно связывают с участием в дебатах по вопросам внутренней политики Соединенных Штатов, не менее значительную роль Гуровский сыграл в деле ознакомления американской общественности с российской проблематикой. Он, несомненно, был одним из основных авторов, благодаря которому американцы в то время знакомились с Россией и узнавали о ее “исторической миссии”. С другой стороны, его корреспонденции, публиковавшиеся на страницах российских периодических изданий (таких как “Вестник промышленности” и “Сельское хозяйство”), знакомили русских читателей с цивилизацией демократической Америки.
Гуровский также стал одним из влиятельных публицистов, провозглашавших необходимость союза между тогдашним воплощением демократического идеала (США) и символом автократии, каким оставалась в глазах многих Российская империя. В этом отношении Гуровский солидаризировался с уже существовавшим в Америке течением, воспринимавшим Россию положительно и даже с восхищением. Параллелизм между освобождением рабов в США и отменой крепостного права в России, между президентом Линкольном и царем-освободителем Александром II, казалось, свидетельствовал не только об общности геополитических интересов обеих стран (по отношению к общему врагу – Британской империи), но и о близости их систем ценностей.^[47]
В американских изданиях, знакомивших читателя с Россией, Гуровский сохранял верность основополагающим принципам своей концепции и выражал веру в универсальную миссию России. Однако все чаще в его работах проскальзывали критические замечания в адрес российского самодержавия. Самая важная перемена во взглядах Гуровского произошла в отношении универсальной миссии российского абсолютизма, которую теперь он заменил миссией русского народа. Именно народ виделся Гуровскому орудием исторического процесса, совпадающего с мировым прогрессом. Эта перемена нашла свое выражение в работе “Russia as It Is...” (“Россия как она есть…”, 1854 г.), одном из основных произведений, знакомивших англосаксонский мир с Россией того времени.
Еще до барона Августа Гакстгаузена Гуровский писал о значении русской крестьянской общины (в “Цивилизации и России…”). Исследователи взглядов Гуровского отмечали, что в своем анализе революционного потенциала русского народа он опередил и создателя “русского социализма” Александра Герцена.^[48] Подобно “Искандеру”, Гуровский считал, что русская революция станет первой искрой мирового революционного процесса, и из России он распространится на весь европейский “старый свет”. Наблюдая за переменами в России из “нового света”, Гуровский, как и Герцен, и многие другие радикалы начала эпохи “великих перемен”, готов был видеть в царском самодержавии инструмент реализации прогресса в русских условиях. В отличие от Николая, Александр II воспринимался как достойный исполнитель высшей миссии. Таким образом, Гуровский подтверждал свое прагматическое отношение к русскому абсолютизму, в чем его подозревали еще во времена его пребывания в России. В 1859 г. Гуровский писал Чижову:

“В теперешнем состоянии большого числа европейцев государи все еще составляют социальную и политическую необходимость. Александр II – это провиденциальный посредник, нужный идеям и народу. Республика теперь и [в] течение долгих, долгих лет совсем невозможна в Европе.”^[49]

Из писем Гуровского следовало, что характер политической системы является второстепенным фактором по отношению к главной ценности, а таковой в концепции Гуровского продолжала оставаться историческая миссия России по созданию Российско-славянской империи.
Проснувшийся в Америке интерес к демократическим и республиканским традициям и соответствующее переосмысление России как страны, в народе и крестьянской общине которой скрыт большой демократический потенциал, Гуровский соединял с апологией американской демократии. В последней главе книги “Russia as It Is…” ( 1854),^[50] а позднее и в работе “America and Europe” (1857)^[51] Гуровский развивал известный тезис Алексиса Токвиля, сопоставляя Америку и Россию как страны, представляющие молодые цивилизации, перед которыми открывается большое будущее.^[52] Веру в общность миссии обеих стран, столь различных по своим политическим и общественным системам, Гуровский подкреплял анализом их “Manifest Destiny” – и Америке, и России судьбой было предопределено занять доминирующие позиции в западном и восточном полушариях соответственно.^[53]

* * *

Исследователи идейного наследия Гуровского неоднократно указывали на его способность предвидеть некоторые цивилизационные и общественные процессы, которые проявились лишь в XX веке. Как писал А. Валицкий, Гуровский был уникальным примером отхода от доминировавшей в польской культуре и идеологии ориентации на Францию. Гуровский анализировал современный ему мир с токвилевских позиций, он отказывался от европоцентризма и писал об ожидающем США и Россию великом будущем. Его уникальный жизненный опыт и сложная идейная эволюция позволили ему соединить Россию и Америку и стать “толкователем и сторонником российского панславизма, а также идеологом американской ‘manifest destiny’”.^[54]
Ядром концепции Гуровского всегда оставался панславистский проект, которому был подчинен и план ликвидации существующей формы польской национальной идентичности. Концепция российско-славянской империи, которую Гуровский хотел внушить Николаю I, не имела успеха и потерпела поражение в столкновении с альтернативными идеологическими концепциями российских властей, реализованными в лозунгах “официальной народности”. Коренной перелом, произошедший в политических идеях и в биографии Гуровского и выразившийся в отрицании права Польши на независимое существование и в апологии России, вытекал из “максимализма устремлений”, из свойственной той эпохе тенденции обосновывать права народа на существование его исторической миссией. Народ, лишенный такой миссии, терял право на существование. С этим также связаны попытки обоснования необходимости существования народа “великими интересами человечества”.^[55] По словам Валицкого, для Гуровского

“Польша имела бы право на существование, если бы поляки были великим народом, способным шествовать в авангарде человечества, объединить славян и внести новые принципы во всеобщую историю. С этой точки зрения отступничество Гуровского являлось результатом того же максимализма устремлений, из которого родился польский романтический мессианизм: урезание национальных амбиций было для Гуровского неприемлемо, и поэтому, усомнившись в великой исторической миссии Польши, он не оставил себе иного пути, кроме отступничества.”^[56]

Помимо изменения контекста и замены Польши на Россию – как орудие прогресса, осуществляемого во имя “интересов человечества”, в концепции Гуровского сохранялись основная историософская конструкция и убеждение в рациональном и детерминированном характере исторического процесса. Под влиянием Гегеля и ранних социалистических идей Фурье и Сен-Симона мессианская вера в Польшу и связанная с ней польская романтическая национальная идеология были заменены Гуровским на универсальную историческую миссию Российской империи, базирующуюся на идеологии русоцентричного панславизма.^[57] Гуровский подтверждал опасение, распространенное среди польской эмиграции, которая подозревала, что царская империя, как и ее возможная преемница (новая, демократическая или революционная Россия), лишит Польшу роли предводительницы славян.^[58]
Взгляды Гуровского на Польшу, панславизм и миссию Российской империи были отвергнуты поляками и не приняты официальными кругами николаевской России. Однако они оказали существенное влияние на восприятие России европейской, а еще более – американской общественностью. Но имели ли они влияние на политические идеи в России? Например, через Ф. Чижова Гуровский был связан с кругами русских славянофилов и сторонников идей панславизма, однако его влияние на них недостаточно исследовано. Существуют указания на сходство взглядов Гуровского, касающихся своеобразия России и ее места в истории мировой цивилизации, с взглядами российских панславистов того времени, некоторые исследователи даже усматривали непосредственное влияние идей Гуровского на концепцию цивилизационного плюрализма (множественности культурно-исторических типов) Николая Данилевского.^[59]
Представленный Гуровским негативный анализ польской латинизированной традиции идентичности обнаруживает сходство со славянофильскими размышлениями о судьбе Польши. Аргументация, приводимая Гуровским, могла стать неочевидным, но очень важным источником и идеологическим обоснованием реальной российской политики Kulturkampf (имеется в виду столкновение и противостояние глобальных цивилизационных и культурных проектов), служившей, как писали в то время, “окончательному разрешению” польского вопроса после восстания 1863 г. Рассуждавшие в этих категориях идеологи славянофильства сыграли значительную роль, обеспечивая идейную и интеллектуальную поддержку деятельности Учредительного Комитета, связанного с окружением “красного” Николая Милютина. Они на практике разделяли принципиальные положения концепции Гуровского относительно судьбы Польши и ее ложной идентичности, сформулированные четвертью века ранее.^[60]