Исследователи национализма давно пришли к заключению, что нация является воображаемым сообществом и когнитивной рамкой. Поскольку империя, подобно нации, тоже является формой политической организации, возможно ли говорить об империи как о воображаемом сообществе? Если имперские сообщества – а некоторые из них существовали длительное историческое время – характеризуются стабильностью, то является ли такая стабильность лишь результатом власти, реализованной через политические институты и легализованное насилие? Или, напротив, длительность существования империй позволяет говорить о поддержке, нейтралитете или лояльности со стороны значительного числа входящих в нее групп населения? Является ли эта лояльность и поддержка направленной на общеимперские институты, такие как монархия, или же речь может идти о лояльности локальным режимам и институтам, включенным в империю или созданным в результате имперской политики различий? В каком смысле мы можем говорить о существовании имперского общества, civitas imperii, выходившего за пределы местных традиций, сословий, этнических, национальных, конфессиональных и социальных групп? Отсюда логически вытекает следующий вопрос: каким образом создавался конструктивный образ некой “воображенной империи”, до поры до времени разделявшийся многими ее подданными и удерживавший сообщество империи от распада? В свое время этот вопрос применительно к советскому обществу сформулировал Ричард Пайпс: “Историки могут спорить, почему Советский Союз распался так скоро, но реальный вопрос заключается в другом: как ему удавалось просуществовать так долго?” (В данном случае “Советский Союз” можно заменить на “Российскую империю” – или любую другую.)
Формулировка Пайпса заставляет задуматься и о проблеме аналитического описания империи как целого, состоящего из множества разнопорядковых элементов. Действительно, с исследовательской точки зрения имперское общество распадается на почти бесконечное количество блоков – национальных, этнических, конфессиональных, региональных, языковых, сословных и пр. общностей, каждой из которых посвящена собственная историография. Хотя в свое время Эрнест Геллнер сравнивал специфическое восприятие мира глазами националистов с мозаичными картинами Модильяни, еще в большей степени эта метафора приложима к описанию внутреннего пространства имперского общества в современных научных исследованиях. (Возможно, “особость” российской имперской ситуации будет нагляднее передать через схожий гоголевский образ идеального целого: “Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазаровича, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича…”.) Таким образом, основной “точкой сборки” и единственным медиумом, позволяющим нам сегодня понять, каким образом удавалось сохранять смысловое единство в разных контекстах сложного и разъединенного имперского пространства, становится личность, жизненный опыт которой является не просто частной биографией, но ключом к пониманию социальных общностей и групповых лояльностей.
Именно поэтому тематический цикл номеров, посвященных индивидуальным человеческим аспектам восприятия и переживания сложной имперской ситуации, мы завершаем номером, в центре которого опыт реальных и воображаемых имперских сообществ и проблемы их исторического осмысления. Каким образом представляли себе имперское пространство люди, которые так или иначе демонстрировали свою лояльность империи, помимо проявления солидарности в рамках сословия, профессии или национальной группы? Можем ли мы вообще помыслить имперское общество вне пределов внешней объединительной рамки государства или династии? В современной историографии, где по-прежнему доминирует восприятие империи как политического механизма, подобные проблемы остаются недоосмысленными. Изучая культурно-социальное и этническое многообразие, историки смотрят на эти проблемы через призму отношений господства-подчинения и неравенства, что, как правило, неизбежно возвращает в центр внимания государство, устанавливающее и регулирующее режимы власти. Постколониальная трактовка политической природы власти и отношений неравенства как растворенных в социальных взаимодействиях и культурных кодах (в духе теорий Мишеля Фуко и Эдварда Саида) пока еще не привела к ревизии подходов к изучению “имперского общества” в российской истории. Как показывают материалы настоящего номера, такая ревизия позволила бы вскрыть взаимное несовпадение “центральной администрации”, “общества метрополии”, “коренной нации” и “имперского сообщества” в целом и обнаружить между ними напряженные отношения конфликта и взаимовлияния. Тем самым двумерная мозаичность видения имперского сообщества “в духе Модильяни” обретает объём, исчезает четкая граница между составными “блоками” – нациями, регионами, конфессиями, да и сама фундаментальная оппозиция “империя–нация” теряет свою однозначность. То, что в одном имперском контексте воспринимается как культурно гомогенное национальное сообщество, в другой имперской ситуации может предстать как фрагментированное пространство религиозного или классового конфликта, и наоборот. Авторы материалов этого номера предлагают сложные и динамичные социальные модели, позволяющие учитывать напряжение между идеей и опытом участия в имперском сообществе, а также конфликт между “колониальной” и “национализирующей” парадигмами в современном обществоведении.
В этой связи чрезвычайно важна статья Джорджа Стайнмеца, публикуемая в рубрике “Методология”. Его компаративное исследование истоков современной социологии напоминает о забытом и важном контексте возникновения этой научной дисциплины в опыте империи и колониализма. Статья Стайнмеца меняет наши представления о том, что аналитический язык новых социальных наук был изначально приспособлен для описания формирующихся национальных государств и вообще замкнутых, подобных нациям социальных структур. Восстанавливая имперские истоки социологии в США, Франции, Великобритании и Германии, Стайнмец обращается не к изолированным идеям и подходам, но реконструирует биографии их авторов и контексты их формулирования, выходя на уровень исторической просопографии социологических школ. Тем самым он переводит узкую социологическую дисциплинарную саморефлексию в междисциплинарный разговор, особенно привлекательный для историков империй, изучающих исторический опыт имперских сообществ, и социологов, анализирующих открытые социальные системы и эпистемологию описания обществ глобализирующейся современности.
Антрополог Дэвид Снит, статья которого вызвала горячее обсуждение на страницах этого номера AI, также ставит вопрос об аналитических категориях, с помощью которых исследователи описывают общества, существующие вне нормативного и европоцентричного представления о государстве. Снит в этой связи критикует использование категорий “род” и “племя” при описании прошлого кочевых обществ Евразии. Его тезис звучит провокационно: находясь в плену нормативных представлений о государстве, этнологи и номадологи не смогли обнаружить в историческом опыте кочевых сообществ государственные отношения. У кочевников они видели только догосударственные племенные и родовые союзы, которые вели более примитивную политическую жизнь, нежели государственные народы и общества. Современный язык антропологического анализа, согласно Сниту, пронизан ориенталистскими и романтизирующими коннотациями, а использование категорий “племя” или “род” неизбежно актуализирует эволюционистскую схему, в которой описываемые этими категориями сообщества оказываются на более низкой ступени развития.
Стремясь сломать эту колониальную логику антропологического знания, Снит отвергает нормативную веберовскую модель государства и предлагает осмысление исторического опыта империи Чингизидов в терминах аристократической кочевой государственности. Его ревизия языка современных наук о кочевых обществах, которая может быть распространена на все дисциплины, описывающие домодерные феномены социальной и политической жизни, вызвала неоднозначную реакцию у участников форума AI. В обсуждении статьи Снита приняли участие номадологи, монголоведы, антропологи и историки неевропейских обществ, специалисты по классической и древнерусской истории. Резко отвергая или горячо принимая те или иные выводы и наблюдения Снита, почти все участники сошлись на том, что нормативное понятие государства нуждается в пересмотре, в том числе и в тех случаях, когда это понятие используется как рамка общественных отношений. Развернувшаяся дискуссия возвращает нас к вопросу об отсутствии адекватного аналитического языка для описания политических сообществ за пределами нормативной модели суверенного и национального государства.
Статья Марины Витухновской в исторической рубрике развивает эту дискуссию на ином историческом материале. Она реконструирует биографию представителей финского (шведского по происхождению) семейства Энкелей. Если старшее поколение Энкелей интегрировалось в Российскую империю, следуя классическому сценарию инкорпорирования нерусских элит через государственную службу, в данном случае военную, то следующее поколение уже не удовлетворялось сочетанием национальной и династической лояльности с имперским патриотизмом. Их сложная, многоуровневая идентичность и лояльность реализовывались в среде, которую можно назвать современным “имперским сообществом”. В этой социальной среде было нормой совмещение нескольких культурных кодов личной и коллективной идентификации. Статья вскрывает плодотворность взаимосвязанного изучения политического и социального измерения империи, а также важность анализа взаимного перевода социальных отношений в структуры политической лояльности и наоборот при изучении имперских сообществ. Как показала Марина Витухновская, социальные интересы (желание удержать привилегированный статус и помешать продвижению новых неаристократических элит) привели часть элиты Финляндского княжества к идентификации с династическим режимом Российской империи. В то же время встраивание части элиты княжества в политическую структуру империи создало новую социальную группу с особой многоуровневой идентификацией, совмещавшей культурный партикуляризм с чувством принадлежности к более обширному политическому сообществу и великой державе. Биографический подход позволяет увидеть, как сообщество служилой финляндской элиты вступало во взаимодействие с другими открытыми социальными структурами меняющегося общества Российской империи.
Не менее сложную картину рисует Ноам Пиянко в статье об Альфреде Циммерне. Реконструируя отношение Циммерна к культурному сионизму и его путь к еврейской самоидентификации, Пиянко обнаруживает второй смысловой слой за его, казалось бы, однозначной критикой национализма и воспеванием Британской империи. То, что внешне выглядело как попытка идеологически отстоять Британскую империю перед вызовом национализма, мотивировалось ощущением собственной социальной неполноценности вне сложносоставного имперского общества, потребностью найти пути нормализации положения европейского еврейства как диаспоры. Пиянко показывает, как нараставшее в начале ХХ века отождествление государства с замкнутым национальным сообществом заставляло многих людей искать иные способы воображения и описания форм политической солидарности и социального взаимодействия. Эти попытки не создали убедительной альтернативы дискурсу национального государства и общества в ХХ веке, однако они оставили интересные семантические следы в виде таких понятий, как “имитация” или “содружество” (commonwealth), с помощью которых воображались имперские сообщества.
В рубрике “Архив”, где Андреас Фрингс публикует и подробно комментирует “Протокол заседания фракции тюркологического съезда в городе Баку” (1926), читателю представлен еще один вариант “имперского общества”. Это коммуникативное сообщество и институционально организованная среда людей, которые вне контекста революции и советской социализации вряд ли бы активно занимались формулированием политических дискурсов и обсуждением научных вопросов языкознания. Вполне возможно, что так или иначе они бы проявили свой общественнический темперамент, вливаясь в локальные или общеимперские политические движения и организации, но именно раннесоветская имперская ситуация создала для них институциональные рамки для наднационального общения и возможность понимать друг друга (в том числе благодаря объединительному медиуму русского языка). Это сообщество говорило на языке революционной модерности и прогрессивного универсализма, который снимал разделявшие его участников этноконфессиональные противоречия и расхождения в оценках реальной ситуации.
Наконец, в предлагаемом вниманию читателей номере делается попытка уточнения понятия “государство” (которое слишком часто употребляется как самоочевидное) или, по крайней мере, ограничения сферы его применения при анализе таких сложносоставных обществ, как империя или федерация. В рубрике “Социология, антропология и политология” публикуется статья французского правоведа Оливье Бо и комментарий на нее российского исследователя федерализма Андрея Захарова. Опираясь на формально-юридический анализ и реконструкцию западноевропейской политической мысли, Бо показывает, что современные исследования федерации и федерализма вращаются в кругу логических противоречий, представляя федерацию как одну из форм государственного устройства или вариант государственной централизации. Это происходит в силу того, что современные юридические и политологические трактовки федерации находятся под влиянием тезиса о неделимом государственном суверенитете. Бо предлагает отказаться от такого асимметричного понимания федерации (а следовательно, и от нормативного элемента в модели современного суверенного и национального государства) и, оттолкнувшись от теоретических построений Шарля Монтескье и Карла Шмитта, рассмотреть федерацию и федерализм с точки зрения горизонтальных политических отношений союза и сообщества, а не с точки зрения государственной формы. Таким образом, Бо развивает критику внеисторического и нормативного представления о государстве, намеченную в форуме по политическому опыту кочевых сообществ и в материалах исторической рубрики. Хотя Бо не отказывается от модерного и европоцентричного понимания суверенитета (что призывает его сделать Андрей Захаров) и отрицает возможность плодотворного диалога между социологическим анализом открытых социальных структур и политико-юридическим анализом федерации, его представление о федерации как исторически альтернативном типе плюралистического политического сообщества становится важной отправной точкой для анализа гетерогенных и имперских сообществ. Определяя империю как “неподлинную” федерацию, Бо, тем не менее, открывает новое направление изучения сложносоставных политических образований.

Редакция Ab Imperio:
И. Герасимов
С. Глебов
A. Каплуновский
M. Могильнер
A. Семенов