Пятого (17) сентября 1809 года в небольшом гарнизонном городке Фридрихсгаме был подписан мирный договор, поставивший точку в тянувшейся более полутора лет русско-шведской войне. По этому договору вся Финляндия (включая Аландские острова) отходила к России. Девять переданных финских губерний образовали Великое княжество Финляндское. Конструирование его особого статуса, законодательства и системы управления началось ещё в ходе войны, и к моменту заключения мира было ясно, что присоединённая территория будет обладать высокой степенью автономии. Подобно многим присоединявшимся к империи регионам, Финляндия получила право сохранять прежние законы, систему управления и веру. Но преференции, полученные Великим княжеством, были ещё шире: здесь сохранялось собственное денежное обращение, был свой банк, метрополию и окраину разделяла таможенная граница, жители Финляндии обладали собственным гражданством. Финляндия по-прежнему управлялась четырёхсословным сеймом – риксдагом.
Сохранив в целости законодательство и уклад своей новой западной территории, российская власть начала мягкое интегрирование Великого княжества в общеимперское политическое пространство. В качестве одного из важнейших инструментов был использован проверенный метод сотрудничества с местной элитой, описанный, в частности, в работах Андреаса Каппелера.^[1] В одной из своих статей Каппелер предлагает классификацию возможных стратегий кооперации имперского центра с иноэтничными элитами. В предложенной им иерархии финский случай занимает одно из наиболее высоких мест в соответствии с высокой степенью автономности края и сохранностью прав его элиты.^[2]
Когда мы говорим о высшей страте финляндского общества, следует иметь в виду, что элита в Великом княжестве не ограничивалась только кругом аристократии, хотя на первых порах её дворянская составляющая преобладала. Финляндия унаследовала шведскую сословную систему, которая, в отличие от многих других европейских государств, основывалась на власти не трёх, а четырёх сословий: аристократии, духовенства, бюргерства и крестьянства. Дворянство и верхушка духовенства и бюргерства считались “высшим слоем” этой иерархии, и многие выходцы из них составляли ту влиятельную социальную группу, которую в Финляндии принято называть “культурной элитой”. Известные на всю страну фамилии Прокопé, Кастрен и Снельман принадлежали выходцам из бюргерского сословия, а, например, столь же знаменитые семейства Рунебергов, Пальменов, Элопеусов и Доннеров относились к духовенству. Именно эта “культурная элита” стала тем социальным слоем, который брал на себя посреднические функции на всех этапах взаимодействия империи и Великого княжества. Подавляющее большинство “культурной элиты” Финляндии составляли этнические шведы, и языком её общения был шведский.
Финляндская^[3] элита начала создавать тесные связи с имперскими властными структурами ещё во время русско-шведской войны 1808–1809 годов.^[4] Именно в этот период, а особенно после подписания мирного договора, ознаменовавшего юридическое присоединение Финляндии, начали формироваться новые типы самоидентификации финляндской сословной верхушки. Этот процесс описан в недавно вышедшей работе финского историка Кати Катаисто;^[5] мы познакомим читателя с основными положениями этого исследования, важными для понимания эволюции самосознания финляндской элиты.
Во времена шведского господства (а финские регионы были частью Швеции около шестисот лет^[6]) шведский (государственный) патриотизм (включавший в себя верность родине – Швеции и монарху) совмещался с региональным – финляндским.^[7] После присоединения Финляндии к России идентификация со Швецией была утрачена,^[8] но на смену ей не пришла ни российская, ни уж тем более не русская идентичность.^[9] Элита Швеции традиционно считала Россию варварской, деспотической державой (на это убеждение, конечно, наложило отпечаток многовековое военное противостояние Швеции и России).^[10]

“Шведская идентичность финских дворян, – отмечает Катаисто, – строилась, как это обычно бывает с идентичностью, на противопоставлении образу врагов, то есть, прежде всего, русских. …На русских смотрели как на худших “других”, с помощью которых создавалась собственная, позитивно окрашенная идентичность.”^[11]

По наблюдениям Катаисто, уже на Боргоском сейме 1809 года^[12] представители сословий называли Финляндию “отечеством”.^[13] Один из членов финляндской офицерской делегации 1809 г. в Петербург, Густав Шернваль, писал жене: “… вчера, в канун Рождества, были мы все, шведы, или правильнее сказать, финны [курсив мой. – М. В.], у Ребиндера…”. Чуть позже, в 1811 году, граф Густав Мориц Армфельт^[14] замечал в письме министру статс-секретарю, графу Роберту Ребиндеру: “Наше счастье, наше благополучие зависит от того, чтобы мы честно и от всего сердца стали финнами… Царь хочет, чтобы мы были финнами; выполним же нашу задачу во имя Господа.”^[15] Наконец, в 1811 году профессор философии А. Й. Лагус, выступивший с речью, посвященной истории Финляндии, закончил её словами: “Император сказал нам: ‘Помните, что вы – финны!’”.^[16]
Политика “умиротворения”, проводившаяся Александром I в отношении Финляндии, сыграла определяющую роль в отношении элиты края к императору. Помимо обещанных на Боргоском сейме автономных прав, финляндцы получали самые разнообразные преференции – достаточно упомянуть, что все офицеры, воевавшие в бывшей шведской армии (то есть против России) получили от царя обеспечение до конца своих дней. Воспитанные ещё в Швеции в традиционном для дворянства духе служения правителю и отечеству, привлечённые многочисленными “милостями”, чинами и должностями, финляндские дворяне считали себя лично преданными императору. Первое поколение финляндской элиты целиком вписалось в рамки патриархально-патерналистской парадигмы, в соответствии с которой царь являлся отцом и благодетелем.^[17] Идея нового, финляндского патриотизма была крепко увязана с признанием императора высшим правителем края. В сознании высшего слоя первого поколения финляндской элиты династическая лояльность совмещалась с растущей общефинской идентичностью.
Всю первую половину XIX века, вплоть до Крымской войны, отношения империи и Великого княжества носили вполне бесконфликтный характер: Финляндия демонстрировала свою лояльность, а российская власть старалась не вмешиваться в её внутренние дела. Кристиина Каллейнен, неоднократно писавшая о трансформации лояльностей высшего чиновничества Финляндии в XIX веке, отмечает, что финляндская элита с воодушевлением включилась в управление автономией, укрепляя при этом тесные связи с империей.^[18] Она пишет:

“В целом в Финляндии прошло не так уж много лет, прежде чем привязанность к бывшей родине – Швеции и недоверие к России как бы поменялись местами. …Сословное дворянство не без удовольствия сменило Швецию, проигравшую войну, на большую и могучую Россию, управляемую благородным императором Александром I.”^[19]

По мнению Каллейнен, причины такой резкой смены курса были, прежде всего, прагматическими: тесная связь с Россией была выгодна как для Финляндии, так и для самих представителей элиты. Тем не менее существовала и идейная оппозиция, ориентированная на Швецию, которую в этой среде из соображений конспирации называли “страной обетованной”. Впоследствии эта шведско-ориентированная часть элиты сформировала в 1870-х годах партию шведоманов (по-фински svekomaanit), однако в её состав вошли далеко не все представители шведской верхушки Финляндии. Своей основной задачей шведоманы считали противостояние финскому национальному движению, сохранение господствующих позиций шведского языка и культуры в финляндском обществе. Их отношение к российской власти варьировалось от лояльного на первом этапе до резкого противостояния в последние годы автономии.^[20]
Вплоть до середины XIX века самая влиятельная часть финляндской элиты высказывалась за тесное сближение с Россией, за необходимость для чиновничества знать русский язык, который, как вполне допускалось, мог стать официальным языком Финляндии вместо шведского. В любом случае, как полагали высшие чиновники, без знания русского языка и тесных связей с Россией невозможно отстаивать интересы Финляндии. Министр статс-секретарь Александр Армфельт в начале 40-х годов XIX в. писал, что нужно как можно больше сближать Финляндию “с великой империей, часть которой она составляет”. Ещё дальше пошёл в своей проимперской риторике влиятельнейший сенатор, фактически руководивший исполнительной властью края, барон Ларс Габриель фон Хаартман. Он писал в 1855 году: “Я верил и верю, что для моего отечества счастье принадлежать России и борюсь сейчас и буду бороться до конца жизни против всего того, что расшатывает общее настроение доверия и лояльности к России”.^[21]
Как видим, верхушка второго поколения финляндской элиты эволюционировала от династической к имперской лояльности – или, точнее, совместила вторую с первой: с идеей верности монарху соединилось представление о России как о “большой родине”. При этом “отечеством” эти люди продолжали считать Финляндию, воплощая тем самым классический для элиты имперских национальных окраин тип дуальной идентичности: соединение династической и/или имперской лояльности^[22] с локальным патриотизмом.
Однако именно в этот период, в середине XIX века, группа приверженцев имперско-финляндской лояльности в Финляндии начала резко уменьшаться. Набиравшая скорость модернизация края, ставшая результатом начатых после Крымской войны реформ, изменила характер финляндско-российских отношений и повлекла за собой резкий взлёт финского национализма. Формирование идеи финского национального государства произошло необыкновенно быстро. Несколько утрируя ситуацию, Осмо Юссила пишет: “Современное финское государство родилось… в 1861 г. и при этом в невероятно короткие сроки, практически за один год. Следует сразу же раз и навсегда уяснить себе, что это ‘государство’ родилось лишь в сознании и воображении финнов, а не в реальной действительности”.^[23] Именно в этом году, поясняет Юссила, прошла газетная полемика, итогом которой стал общественный консенсус относительно того, что Финляндия является отдельным от России самостоятельным государством и лишь состоит с ней в союзе.^[24]
Оформление финляндского национального проекта было подготовлено годами работы национальных деятелей – активистами т. н. “первого национального пробуждения”, или “турусскими романтиками” (действовали до 1820-х годов), и деятелями “второго национального пробуждения”, которых мы вполне можем назвать “новой элитой” Финляндии. Наиболее известны из их числа трое: Элиас Лённрот, собиратель рун “Калевалы”, поэт Юхан Людвиг Рунеберг и учёный, журналист и политик Юхан Вильхельм Снельман. Если старая, “домодерная”, по определению Каппелера, сословная верхушка состояла в большой степени из шведского дворянства, то новая, национальная элита имела гораздо более пёстрый состав. Элиас Лённрот, например, был по национальности финном и не относился к дворянскому сословию, шведы Снельман и Рунеберг тоже не были дворянами (Снельман получил дворянство за заслуги лишь в 1866 году).
Конечно, группа “творцов” финляндской нации была намного шире и постоянно росла. Их усилиями уже в 1831 году было создано Финское литературное общество, а в 1835 году вышло первое издание собранной и оформленной Лённротом “Калевалы”, ставшей идейным ядром финского национального проекта. Нация формировалась вокруг финской национальной идеи, которая подхватывалась, прежде всего, в университетских кругах, среди студенчества, но не только. Именно в этой среде взращивалось новое финляндское самосознание. Со временем оформилось движение, получившее название фенноманства, стоявшее за придание финскому языку статуса государственного, за развитие финской культуры как ядра формировавшегося национального самосознания. К этой партии примкнули и многие представители шведской элиты Финляндии, в том числе и дворяне, которые добровольно финнизировали свои имена и встали на защиту финского языка. Приверженность финской национальной идее подчас доходила в этой среде до карикатурных форм: шведоязычные фенноманы отказывались пользоваться родным языком, заменяя его плохо выученным финским. Детей отправляли в деревни для погружения в финскую языковую среду.
Поначалу взоры фенноманов были обращены к России, от которой они ждали поддержки, и российская власть шла им навстречу, полагая, что растущая финскость станет надёжным заслоном от шведоманов, которых считали агентами влияния Швеции. Фенноманство, как правило, соединялось на этом этапе с имперской или, по крайней мере, династической лояльностью, ибо фенноманы считали императора гарантом финляндских “особых прав”. Однако уже в конце 1860-х годов отношение к России стало меняться – Великое княжество начало обгонять метрополию экономически, роль империи на мировой политической арене снизилась. Между тем, развивавшийся финский национализм перешёл в фазу формирования финляндской государственной идеи. Эти процессы инспирировали всё более растущую в рядах элиты тенденцию отталкивания от России. В 1869 году сенатор Самуэль Хенрик Антель отмечал, что он вызывает возмущение многих коллег только потому, что он не русофоб. Однако в том же письме Антель констатирует: почти каждый сенатор желал бы перебраться в Петербург, какими бы отвратительными Россия и российский климат многим ни казались.^[25] Как видим, хотя гибрид имперской и/или династической лояльностей с региональным патриотизмом сохранялся, в рядах элиты росло осознание своей чужеродности метрополии.
Эпоха двух последних императоров с присущим ей ростом русификационных тенденций, обострением отношений между метрополией и окраиной, вызвавшим к жизни появление так называемого “финляндского вопроса”, ознаменовалась победой национальной финляндской идентичности и государственной лояльности.^[26] Оппозиция по отношению к России сплачивала и объединяла общество Великого княжества, подавляющая часть которого была настроена антирусски. Даже сохранявшие имперскую лояльность прагматичные старофинны (консервативная часть фенноманов, продолжавшая политику “петербургского пути”) опасались русификации и подчёркивали финляндскую составляющую своей идентичности. Носители старого, имперского патриотизма постепенно сходили со сцены, а их места занимали националистически настроенные носители государственной финляндской лояльности.
Однако описанный здесь процесс эволюции лояльностей финляндской элиты неполон, ибо существовали и такие представители высших сословий края, которые были глубоко внедрены в общеимперскую элитную среду, что не могло не повлиять на их самоидентификацию. Именно этот слой элиты имел в виду А. Каппелер, когда писал:

“...отдельные представители кооптированных в имперскую элиту культурно чуждых привилегированных слоёв… вошли в состав высшей политической элиты имперского центра, найдя применение своим специфическим особенностям (хорошее образование, знание языков, международные связи) в армии, бюрократическом аппарате и науке на благо империи.”^[27]

Эти люди были связаны с метрополией родственными и/или служебными связями, многие из них годами и десятилетиями жили в России, некоторые оставались там навсегда. Российская империя предоставляла многочисленные карьерные и предпринимательские возможности для выходцев из маленькой Финляндии, и честолюбивые, энергичные люди спешили этими возможностями воспользоваться.^[28] “Хельсинкская газета” (Helsingfors Tidningar) писала в 1836 году, что Россия открыла “новое поле для финских молодых людей в плане карьерного продвижения на пространстве обширной империи”.^[29] По наблюдениям Макса Энгмана, пиком миграции из Финляндии в Россию были 1880-е годы: тогда в метрополии проживало почти 2% всего населения Финляндии (более 40 тысяч человек). К концу века в связи с резким усилением антирусских настроений эта цифра несколько уменьшилась: по переписи 1897 года число финляндских уроженцев в России едва превышало 35,5 тысяч человек.^[30]
Наиболее интегрированной в российские элитные круги была группа финляндских офицеров, служивших в российкой армии.^[31] Почти все они были этническими шведами – феномен, который, хоть и заслуживает отдельного осмысления и объяснения, выходит за рамки нашей статьи. Отметим лишь, что шведы составляли подавляющую часть финляндской элиты и стремились сохранить свой высокий статус, а офицерская служба как никакая другая предоставляла для этого возможности. В самой же Финляндии были очень незначительные воинские подразделения (в 1901 году и они были упразднены), и служба в них не давала никаких перспектив для карьерного роста. “На ловлю счастья и чинов” в Россию, по подсчётам Джона Скрина, в общей сложности за весь период истории Великого княжества отправилось от 3.300 до 4.500 финляндских офицеров.^[32] Попадание финляндцев в российскую армию было упрощено благодаря предоставленным им особым возможностям. В самой Финляндии в 1821 году была создана Финляндская кадетская школа, располагавшаяся в Фридрихсгаме (финск. Хамина), которая стала “кузницей кадров” для высшего офицерства российской армии (всего в России было шесть кадетских училищ). Обучение финляндских кадетов было подчинено российскому Генеральному штабу, по окончании кадетского корпуса многие из них направлялись в элитные подразделения российской армии.^[33] Кроме того, для финляндских подданных резервировались места в наиболее престижных учебных заведениях империи, таких как Пажеский корпус, Морской кадетский корпус (а для девушек – Смольный или Екатерининский институт).^[34] Офицерская служба в России была самым верным трамплином для карьерного роста финляндцев – в этом смысле с ней не могли сравниться никакие другие профессиональные корпорации, открытые для граждан Великого княжества (чиновничество, купечество, профессиональные круги инженеров, священников, деятелей науки, ремесленников и т.д.). Отслужившие в России высшие офицеры регулярно пополняли кадровый состав высших чиновников Великого княжества и – реже – Российской империи: они становились губернаторами, сенаторами, министрами, статс-секретарями по делам Финляндии, а некоторые получали высокие придворные должности, служили в министерствах или становились членами Государственного Совета.^[35]
Пиком карьеры финляндских офицеров в России, по общему мнению исследователей, явилась Русско-турецкая война 1877–1878 годов и последующее десятилетие. “Доблестное участие в войне, – отмечает Матти Клинге, – стало для большинства из них [финляндских офицеров. – М. В.] важным этапом: трамплином для продолжения военной службы в армии и в иных сферах жизни”.^[36] Джон Скрин подсчитал, что в 1887 году в российкой армии служило более четырёхсот офицеров – выходцев из Финляндии.^[37] Как неоднократно отмечалось современниками, эти люди высоко ценились за их деятельность, пунктуальность, работоспособность и честолюбие. В воспоминаниях военного врача Йохана Европеуса рассказывается, как генерал Н. Н. Муравьёв специально собрал у себя на обед офицеров-финляндцев с тем, чтобы отметить их высокие служебные качества. На обеде он провозгласил тост: “Пью… за финляндцев, с которыми мне пришлось служить. Я нашёл в них строгих исполнителей службы, честных и бескорыстных людей”.^[38] Вообще характеристики служебных качеств финляндских офицеров весьма схожи с отзывами об их немецких коллегах: деятельные, способные, логичные, пунктуальные, честолюбивые, но сухие, холодные, суровые. На формирование этих личностных качеств, несомненно, повлияли лютеранская этика и культурная традиция.
Вплоть до 1870-х годов финляндские офицеры, служившие в российкой армии, не воспринимались у себя на родине как некая чужеродная социальная группа: как мы уже отмечали, значительная часть элиты Финляндии в это время была ещё тесно связана с Россией, исповедовала имперскую и/или династическую лояльность. Однако уже в конце правления Александра II, по мере роста финляндского государственного патриотизма, недоверие к тем, кто служил в России, стало расти. Их считали предателями финского национального дела, людьми, потерянными для родины, продавшимися за чечевичную похлёбку. Показательна характеристика, данная сенатором и фенноманом Юханнесом Грипенбергом одному из героев этой статьи, докладчику по финляндским делам в военном министерстве генералу Карлу Энкелю. По мнению национально настроенного Грипенберга, Энкель – один из “того печального сорта ‘финнов на русской службе’, у которых нет в душе какой-либо родины – по крайней мере, на нашей земле”.^[39]
Зачастую конфликт проходил через семьи, члены которых служили в России. Самый яркий пример – яростный заочный спор летом 1904 года будущего маршала Финляндии, а в то время – подполковника российской армии Густава Маннергейма с его старшим братом Карлом, который за год до этого был выслан из Финляндии в Швецию в связи с участием в антироссийском сопротивлении. Все члены семьи разделяли взгляды Карла, и неудивительно, что, когда Густав принял решение отправиться на русско-японскую войну, негодованию родственников не было предела. Опубликовано письмо будущего маршала, в котором он объясняет свою позицию. Из него явствует, что, хотя он и возмущён русификационной политикой (и даже подумывал подать в отставку в связи с высылкой брата), всё же соображения офицерского долга и карьерного роста перевешивают. Вот ключевые фразы письма: “На войне единичный человек сражается не за какую-то систему правления, а за страну, к армии которой он принадлежит. Я считаю, что нет большой разницы, делает он это добровольно или по приказу: он делает не что иное, как исполняет свой долг офицера”. И далее: “Разумеется, ты также понимаешь и признаёшь, что 17-летняя служба и пребывание на каком-то месте создаёт узы и накладывает обязательства, которые мужчина должен уважать, имея при этом какие угодно взгляды”.^[40]
Аргументация Маннергейма несколько туманна, но это и понятно: письма, скорее всего, проходили через цензуру, и слова нужно было подбирать осторожно. И всё же, пытаясь реконструировать черты его самоидентификации, мы приходим к выводу, что это был классический сплав имперской и региональной финской лояльностей, более свойственный предшествующему поколению финляндской элиты. Несомненное беспокойство за особые права Финляндии (в других письмах Маннергейм высказывает тревогу за будущее края и с сарказмом пишет о проводнике русификационной политики генерал-губернаторе Бобрикове), соединённое с мыслью об обязательствах перед страной, которой он служит,^[41] – это черты уходящего к тому времени типа лояльности, о котором мы уже писали. К началу ХХ века для самой Финляндии это был уже архаизирующий тип идентичности, но среди офицеров, служивших в России, он всё ещё был весьма распространён.
Финляндские офицеры в России часто образовывали династии, сыновья и внуки шли по стопам отцов и дедов. Нам хотелось бы на примере представителей разных поколений одной такой семьи проследить эволюцию лояльностей финляндского офицерства как наиболее глубоко интегрированной в имперскую элиту группы. В качестве объекта для исследования избраны представители двух поколений финско-шведского “культурного” рода Энкелей (относившегося не к дворянскому, а к духовному сословию) – отца, генерала российской армии, героя русско-турецкой войны Карла Энкеля (1839–1921), и сына, одного из руководителей российской военной разведки, полковника российской армии, а впоследствии генерала финской, Оскара Пауля Энкеля (1878–1960). Нас будет интересовать, какие формы лояльностей вырабатывались в сознании этих людей, оказавшихся на переднем крае столкновения финского националистического и российского имперского проектов.^[42] Эти финляндцы оказались как бы выталкиваемыми из обеих страт: как мы уже показали, элита Великого княжества относилась к ним с подозрением – но и в российских войсках отношение к ним отнюдь не было безоблачным.
Источники дают представление о том, что в тех привилегированных воинских частях, где служили отец и сын Энкели, инонациональным, а точнее инославным офицерам,^[43] как правило, не давали поводов ощущать себя чужеродными элементами. Российская военная верхушка продолжала оставаться интернациональной и в начале ХХ века, и открытые проявления русского национализма здесь были бы контрпродуктивны. По подсчётам П. А. Зайончковского, в 1903 году среди генералов было 15,5% представителей нерусских национальностей (правда, Зайончковский относил всех православных, хотя бы и с нерусскими фамилиями, к разряду русских, так что эта цифра наверняка должна была бы быть больше), а среди полковников – более 25% инославных.^[44] О дружеском духе в гвардии рассказывает, например, в своих воспоминаниях сын генерала Карла Энкеля и брат другого нашего героя – Оскара Энкеля – Карл Йохан Энкель, служивший с 1896 по 1899 годы в элитном Измайловском гвардейском полку. “К офицерскому кругу, который не был гомогенным, – вспоминает Карл Энкель, – относились многие офицеры балтийского происхождения, поляки, литовцы, грузины и т. д., и русский национализм не проявлялся ни в малейшей степени. Иногда случалось, что кто-то из истинно русских к всеобщему удовольствию начинал подсчитывать, сколь многочисленно нерусское большинство, сидящее за завтраком. Дружеский дух офицерства был безупречным”.^[45]
Следует добавить, что этот дружеский дух, сложившийся в элитарном офицерском сообществе, сохранялся и тогда, когда ветрами истории бывших сослуживцев разнесло по разным странам и континентам. В объёмном архиве Карла Энкеля-младшего, неоднократно занимавшего после обретения Финляндией независимости пост министра иностранных дел и другие дипломатические посты, хранятся десятки писем от его бывших сослуживцев, оказавшихся в эмиграции и просивших по старой дружбе о помощи.^[46] Во всех письмах однополчане называют министра на “ты” и часто вспоминают курьёзные случаи из совместной службы. По возможности Карл Энкель помогал бывшим измайловцам.
И всё же к началу ХХ века высшее руководство армией не могло не реагировать на эскалацию межнациональной напряжённости в империи, им неоднократно предпринимались попытки уравновесить национальный состав армии. Не ставя своей целью углубляться в этот специальный вопрос, отошлём читателя к работам на эту тему, и, в частности, к статье Грегори Витарбо “Национальная политика и офицерский корпус Российской империи, 1905–1914”.^[47] Статья Витарбо посвящена попыткам нескольких комиссий под руководством генерала П. А. Фролова, а позднее генерала П. Г. Дукмасова и генерала А. С. Лукомского составить в 1905–1913 годах предложения по процентному регулированию национального состава офицерского корпуса (до этого в армии действовал установленный в 1888 году лимит для инославных офицеров). Для нашей темы особенно интересны те характеристики, которые звучали в адрес офицеров финляндского происхождения в ходе развернувшейся в армии дискуссии.^[48] Суждения о финляндцах были диаметрально противоположными: если некоторые командиры целиком поддерживали идею их полного исключения (а также и исключения армян) из рядов офицерства, апеллируя, очевидно, к проявлению этими народами “нелояльности” в период революции, то другие характеризовали уроженцев Великого княжества (вместе с литовцами) как лояльных и продуктивных службистов и настаивали на их оставлении в русской армии.^[49]
К сожалению, малая исследованность вопроса об отношении к финляндцам в русской армии не даёт возможности понять, насколько широко были распространены в офицерской среде как негативное, так и позитивное отношение к выходцам из Великого княжества. Некоторые свидетельства позволяют судить о том, что в начале ХХ века в среде офицерства под влиянием государственной националистической политики начал подспудно формироваться дух национального размежевания, деление на “своих” и “чужих” и как результат стал распространяться негативный образ нерусских сослуживцев. Весьма красноречиво, например, определение, данное офицерам-финляндцам в военном журнале “Разведчик” за 1899 год: “…Характеристика основных черт офицеров-финляндцев, проявляющихся при службе их в русских войсках, сделана нами не только на основании фактов, но и на основании природных свойств, присущих финнам вообще; кто же не знает, насколько народ этот угрюм, настойчив, упрям и холодно-жесток”. Автор приводит пример: недавно в Гельсингфорсе два финских офицера без всякой причины ударили жандарма.
Напряжение в отношениях между русскими и финляндцами нарастало, и находилось немало русских офицеров, считавших в глубине души офицеров финляндского (как, впрочем, и другого инославного) происхождения чужаками, людьми, не связанными с Россией кровными узами. Сохранилось несколько подобных свидетельств об Оскаре Энкеле в воспоминаниях его бывших сослуживцев. Например, А. А. Игнатьев, бывший долгое время русским военным агентом во Франции, а после Октябрьской революции перешедший к красным, рассказывал об Энкеле и его непосредственном начальнике Н. А. Монкевице (офицере немецкого происхождения), что они демонстративно держались в стороне от других коллег. Игнатьев даже сомневался в их лояльности: “Чем, например, можно объяснить, – возмущается он (правда, задним числом), – что во главе самого ответственного секретного дела – разведки – оказались офицеры с такими нерусскими именами, как Монкевиц, по отчеству Августович, и Энкель, по имени Оскар?”^[50] Сослуживец Энкеля с 1909 года, А. А. Самойло, вторит Игнатьеву: “Я сильно сомневался в лояльности Оскара Карловича, не скрывавшего, надо отдать ему справедливость, своих симпатий к Финляндии и Швеции, языками которых он хорошо владел”.^[51]
Обратимся к сыну и отцу Энкелям. Оба они прошли классический путь финляндского офицера: окончили кадетское училище в Фридрихсгаме, служили в различных элитных подразделениях русской армии (отец – в гренадёрской и гвардейской частях, сын – в Семёновском полку), постепенно поднимаясь по служебной лестнице.^[52] Оба участвовали в военных действиях, занимали высокие посты в армейской иерархии. Оба многие годы жили в Петербурге, принадлежали к сливкам светского общества. Оба, и отец, и сын, владели русским так же безукоризненно, как и родным шведским: в их эпистолярных собраниях хранятся письма, написанные на обоих языках без единой ошибки или шероховатости. Жёны обоих происходили из обрусевших дворянских родов – жена Карла и мать Оскара Елена Брониковская имела польское происхождение, жена Оскара Надежда происходила из обрусевшей немецкой семьи Фойгт и была православного вероисповедания. В обеих семьях домашним языком был русский. Внучатый племянник Оскара, Пьер Энкель, в недавнем письме к автору этой статьи вспоминал, как в 1955 году он был свидетелем встреч братьев Энкелей – Оскара, Карла и Арвида. Они уже давно жили к тому времени в Финляндии, но беседу вели на русском, языке своего детства.
Казалось бы, многолетняя служба в метрополии, полное проникновение в стихию русского языка и культуры, полноправная принадлежность к узкой корпорации высшего офицерства России должны были привести к постепенному обрусению, полной смене идентичности. Так произошло, например, по нашим предположениям, с генералом Оскаром Фердинандом Грипенбергом, а особенно с его сыном генерал-майором Александром Грипенбергом, постоянно проживавшими в России. Отец скончался в Петербурге в 1915 году, а сын после революции не вернулся в Финляндию, а эмигрировал во Францию. Обнаруженная нами его переписка с Карлом Энкелем-младшим велась на русском языке. Другой пример – генерал-майор Георгий Лейдениус, вышедший в отставку в 1900 году и скончавшийся в Одессе. Его дети и внуки тоже не вернулись после революции в Финляндию.
Однако более типичной была всё же другая парадигма: сделавшие карьеру в России, достигшие зачастую высоких чинов и званий офицеры возвращались в Великое княжество. Так произошло и в случае с Карлом Энкелем-старшим. Генерал-майор, прослуживший много лет в России, в 1885 году переместился по собственной просьбе в Финляндию, получив назначение на должность директора кадетского училища в Фридрихсгаме. Причиной его возвращения стало желание дать детям образование именно в Великом княжестве.^[53] Он, несомненно, мог остаться в России, как сделал его друг и коллега генерал Оскар Грипенберг, однако его тянуло на родину. И этот факт, и то, что мы знаем о его взглядах на развитие Фридрихсгамского училища, а кроме того – его воспоминания^[54] и находящиеся в нашем распоряжении фрагменты писем к сыну Альберту^[55] свидетельствуют о несомненном наличии у Карла Энкеля финляндско-патриотического чувства. Природа этого патриотизма сближала его с представителями финляндской элиты середины XIX века, в сознании которых соединялась династическая и/или имперская лояльность с локальным финляндским патриотизмом. Как и упоминавшийся нами сенатор Ларс Габриель фон Хаартман, генерал был приверженцем сохранения финляндской автономии, но противником финского националистического движения.

<img src=http://abimperio.net/pics/enckel1.jpg>

Илл. 1. Семейство Энкелей на фоне дома начальника кадетского корпуса в Фридрихсгаме. Оскар – внизу слева, в белой кепке. Фото из коллекции Альберта Энкеля, фотоархив музейного управления Финляндии.

Принадлежность к традиционалистской офицерской среде предопределила консерватизм воззрений Карла Энкеля, неприятие им политической и социальной модернизации и националистических движений. Он был приверженцем сословной градации общества и считал необходимым всеми силами сохранять “высшие” сословия, ту самую “культурную элиту”, к которой относился сам. Именно этим объяснялось, например, его стремление дать возможность учиться в кадетском корпусе только представителям “интеллигентных классов” – офицерства, чиновничества, священников, врачей и учителей.^[56] Преимущество при поступлении имели, как правило, представители шведской аристократии и “высших” сословий. Требования националистически настроенной части сената и прессы о введении преподавания на финском языке не встречали понимания со стороны Энкеля – как, впрочем, и планы военного министерства превратить училище в русское учебное заведение. Он стремился сохранить “финляндскость” кадетского корпуса, но не в финско-националистическом, а в финляндско-патриотическом смысле. Его привлекала прежняя, уходящая модель финляндского общества с его сословной стратификацией и доминированием шведской элиты. И, как нам представляется, Карл Энкель был сторонником старой, патерналистской модели существования Великого княжества в составе Российской империи, ярым противником как шедших в Финляндии политических модернизационных процессов, так и финского национализма.
После закрытия кадетского корпуса в 1903 году генерал с супругой удалились в только что приобретенное имение Черрбю (Kärrby) недалеко от городка Икенес (Ekenäs, финское название Tammisaari). Но там им не удалось прожить долго: весной у Карла Энкеля началась “нервная болезнь” (симптомами её была крайняя нервозность и бессонница). Елена Энкель писала сыну: “Отец в постоянной тревоге и тоске, его тревожат и раздражают разные вещи, дома в таком состоянии жить невозможно”.^[57] Причинами болезни были, конечно, и треволнения, связанные с борьбой за сохранение кадетского корпуса, и тоска по активной деятельности, но главное – те политические процессы, которые шли в это время в империи и Финляндии. Карл писал своему сыну Альберту: “Прошло всего два года, и как всё в это время изменилось благодаря несчастной политике, которая разрушила моё здоровье…”^[58] Из последующих писем ясно, что генерала угнетала русификационная политика Бобриковского времени, “эта несчастная война” с Японией, и, конечно, начинавшаяся революция. Весь традиционный уклад жизни начинал колебаться, предвещая гибель привычного мира.
В письме от 19 ноября 1905 года со швейцарского курорта Глион Карл формулирует причину своих тревог:

“Всё, что теперь будет делаться в Финляндии, будет совершаться под сильным давлением уличной толпы, которая при всяком удобном случае будет устраивать демонстрации, meeting’и и, если это им не поможет, то и прямо насилие. Интеллигенция, гл. обр. шведская, будет играть впредь жалкую роль, и фенноманство завоюет себе первенство везде и во всём. …Впредь дворянство у нас потеряет всякое значение, так же как и духовенство исчезнет с политического ристалища. Трудно подавить в душе чувство сожаления при ломке учреждений, к которым привык.”

Глубоко огорчают генерала проявления финского национализма: “фенноманы окончательно вышли из всяческих пределов приличий. Какая гадость эта массовая перемена фамилий…”.
Политическая борьба в любой форме, будь то стачки, уличные беспорядки или парламентская дискуссия как в Финляндии, так и в России, вызывают у генерала чувство отчуждения и страха, ибо “где толпа царствует, там не может быть свободы для тех, кто к этой массе не принадлежит…”.^[59] Те же мысли выражены ещё более ясно в другом письме: “Без Бога, без чувства патриотизма и законности, без уважения к власти народы вернутся к временам варварским”.^[60] В письмах систематически звучит истинная тревога за обе родины. Он боится, в частности, что финляндские беспорядки могут спровоцировать недовольство России, а это вызовет репрессии. У него “сердце болит”, когда он читает “о развращении нашего финского народа”, а также “при известиях из России, где теперь господствует полная анархия и общее разорение”.^[61] Его одинаково отвращают и “‘чёрные сотни’, хулиганы…”, и Дума, которая “пока отличается неудержимой словоохотливостью”, в связи с чем “нет возможности смотреть на неё с уважением”. Все резкие перемены, беспорядки и выступления тревожат его ещё и потому, что могут спровоцировать ответную волну репрессий. Так, роспуск Думы, по его мнению, “приведёт к новым беспорядками и к беззастенчивой реакции”.^[62]
Процитированные здесь фрагменты писем Карла Энкеля дают достаточно ясное представление не только о консервативности и традиционализме его взглядов, но и о восприятии им Финляндии и России как единого организма. В этом корень мировоззрения старого генерала: для него привязанность к Финляндии не предполагала отталкивания от России, и наоборот. Как нам кажется, именно в этом и заключался трагизм положения Карла Энкеля и близких ему по идентичности людей: он оставался патриотом империи и гражданином Великого княжества тогда, когда совмещение этих понятий становилось невозможным. Ситуация была для него мучительной ещё и потому, что процессы, происходившие как в Финляндии, так и в метрополии, выламывались из знакомой парадигмы, были для него неприемлемыми. Финляндия активно модернизировалась, демократизировалась и национализировалась, отходя от привычных Энкелю сословной и патерналистской систем. Россия, со своей стороны, усиливала русификационную политику в Финляндии, разрушая её автономию. В письмах генерала между строк сквозит постоянное недовольство самоубийственной внутренней и внешней политикой последнего царя.
У генерала Энкеля было четверо сыновей и дочь. Все мальчики окончили кадетское училище в Фридрихсгаме, однако продолжать семейную военную традицию решил лишь один из них – второй по старшинству сын Оскар Пауль Энкель. Старший сын Карл и третий Альберт стали инженерами, младший, Арвид, – бизнесменом и журналистом.^[63] По иронии судьбы почти все дети консерватора и традиционалиста, поборника дворянских ценностей генерала Энкеля сделали свой выбор в пользу модернизации. Именно о таком повороте событий писал он в своём сочинении о кадетском корпусе: “Начиная с 1863 года, когда демократические убеждения начали всё более доминировать, высокая оценка государственной службы, эполеты, галуны и титулы потускнели перед золотым тельцом, вокруг которого стали всё более усердно плясать практически все общественные классы”.^[64] Описываемый феномен был отнюдь не исключением, а скорее правилом: элите нужно было отвечать на вызовы времени, приспосабливаться к модернизирующемуся миру.^[65]
Итак, один лишь Оскар Энкель воспринял отцовскую систему ценностей, для него не потускнела значимость “эполетов, галунов и титулов”. Он продолжил службу в российской армии, явно ориентируясь на успешную карьеру. После окончания по первому разряду Фридрихсгамского кадетского корпуса он с 1897 года был зачислен в одно из элитных подразделений, лейб-гвардии Семёновский полк в чине подпоручика^[66] (для недворянина Энкеля отличное окончание кадетской школы стало пропуском в гвардейский полк, заполнявшийся почти сплошь представителями дворянства). В 1900 году Оскар Энкель поступил в Николаевскую Академию Генерального штаба (из писем его матери видно, какого труда стоила ему подготовка к экзаменам и сдача их – одним из лучших), которую окончил отлично.^[67] После участия в Русско-японской войне, поступив на службу в Генеральный штаб и последовательно повышаясь в чинах (подполковник, полковник), Энкель достиг должности помощника делопроизводителя 5-го делопроизводства части I-го обер-квартирмейстерства Главного управления Генерального штаба (ГУГШ).^[68] Это означало, что он стал одним из руководителей военно-разведывательного ведомства (а в 1913–1914 годах – его руководителем). С 1914 по 1917 годы Оскар Энкель был военным агентом России в Италии, а после вступления Италии в войну на стороне Антанты – представителем русской армии при итальянской штаб-квартире. С апреля 1918 года Оскар Карлович воевал в чине полковника в составе сербской армии, а осенью стал представителем Добровольческой армии при Главнокомандующем союзными восточными армиями. Весной 1919 года Энкель откликнулся на приглашение Маннергейма и вернулся в Финляндию.

<img src=http://abimperio.net/pics/enckel2.jpg>

Илл. 2. Оскар Энкель в парадном мундире российской армии. На груди – знак за успешное окончание Николаевской академии Генерального штаба. Фото из коллекции Альберта Энкеля, фотоархив музейного управления Финляндии.

Это внешняя канва русского периода жизни Оскара Энкеля. Знакомясь с его личностными качествами, читая его письма и рапорты, а также воспоминания современников, приходишь к выводу, что Энкель уверенно занял место в рядах высшего российского офицерства, считался талантливым и незаменимым работником, однако существовала дистанция между ним и его русскими сослуживцами, его отличала некая подчёркнутая “европейскость”. Упоминавшийся нами А. А. Игнатьев рассказывал об Энкеле и его непосредственном начальнике Н. А. Монкевице: “Они держали себя европейцами, людьми, хорошо знакомыми с заграничными порядками, и вместо плохой штабной столовой всегда приглашали запросто позавтракать в ‘Отель де Франс’ на Большой Морской”.^[69]

“Тонкий был человек Николай Августович [Монкевиц. – М.В.], – продолжает вспоминать Игнатьев, – он был со мной всегда очаровательно любезен, но прочитать его мысли было тем более трудно, что он мог их хорошо скрывать за своей невероятной косоглазостью. …Помощником себе он взял Оскара Карловича Энкеля (будущего начальника Генерального штаба финской армии), тоже умевшего скрывать свои мысли. Оба они держались обособленно от остальных коллег, совершенно не считались с их мнением и своим обращением со мной ясно давали понять, что они являются хотя и косвенными, но единственными непосредственными начальниками военных агентов.”^[70]

Особенно интересно свидетельство сослуживца Энкеля по Семёновскому полку, впоследствии инженера Павла Шостаковского. Он пишет:

“Среди чиновников и офицеров, занимавших видные государственные и военные посты, было немало “фрондёров”. Так назывались “недовольные” царём, которые открыто возмущались близостью Распутина к царской семье. К их числу принадлежал полковник Оскар Энкель, бывший мой товарищ по Семёновскому полку, финн-швед по рождению и воспитанию. По-русски он говорил, как иностранец, который превосходно усвоил чуждый ему язык. …Энкель… был назначен начальником того самого отделения контрразведки, которому среди других дел была поручена слежка за Распутиным. Я встречался с ним на товарищеских обедах в полку, где Энкель, не стесняясь, рассказывал скандальнейшие подробности времяпрепровождения этого шарлатана. Странное чувство испытывал я, слушая эти рассказы. Мне, кроме всего, казалось, что звучит в них презрение “культурного” шведа к “дикой” стране, в которой такой проходимец, как Распутин, мог иметь влияние на монарха.”^[71]

Итак, во всех приведенных свидетельствах мы встречаем повторяющиеся характеристики: Энкеля, по мнению мемуаристов, отличала подчёркнутая отстранённость от “дикой” страны, в которой ему привелось служить. Интересно, что эти его качества импонировали некоторым высокопоставленным генштабистам:

“...это не только не убавляло, а, наоборот, увеличивало его престиж в глазах начальства, – отмечает Шостаковский. – Начальником Генерального штаба был тогда бывший кавалергард Жилинский, – из тех, кто в высшем свете, среди людей, постоянно беседующих между собой по-английски или французски, держался моды говорить по-русски с лёгким иностранным акцентом. Энкель был на виду у Жилинского как талантливый генштабист….”^[72]

Как нам кажется, и Энкель, и Жилинский принадлежали к некой наднациональной элитарной прослойке, что и выделяло их из среды российского высшего офицерства. Этот круг был Энкелю ближе всего, что и подтверждается многими дальнейшими событиями его жизни. Например, в годы службы в Италии в качестве русского военного агента он, по воспоминаниям очевидцев, чувствовал себя в многонациональном сообществе, группировавшемся при итальянском Генштабе, как рыба в воде. Несколько позже, будучи начальником Генерального штаба Финляндии, Оскар Энкель был одним из активных участников многонациональной светской жизни тогдашнего Хельсинки. Блестящее знание основных европейских языков – немецкого, английского и французского, безукоризненные светские манеры и навыки общения давали предпосылки для формирования широкой социальной сети во многих европейских странах.^[73] Эти сети были задействованы, когда в годы Зимней войны и т.н. “войны-продолжения”^[74] Оскар Энкель выполнял многочисленные секретные дипломатические поручения финского правительства во многих странах Европы.

<img src=http://abimperio.net/pics/enckel3.jpg>

Илл. 3. Оскар Энкель – российский военный атташе в Италии. Фото из семейного архива Энкелей.

Неоднократно в рапортах и посланиях Энкеля из Италии в Генеральный штаб мы встречаем упоминание о верности Родине (например, в 1917 г. в одной из телеграмм он просит при принятии решения о его дальнейшей судьбе “иметь в виду, что единственное [его] горячее желание – приносить до конца войны посильную пользу Родине”^[75]). Нет сомнения, что под Родиной он понимает отнюдь не Финляндию, а Россию. В Финляндии в эти годы он бывал редко и, как можно понять из писем его матери, не очень туда стремился. В отличие от своего отца, Оскар, скорее всего, не был убеждённым финляндским патриотом.^[76] Принадлежность к российской элите давала ему широкие возможности как профессионального развития, так и выхода в высокие международные круги, чего родная Финляндия никак не могла обеспечить. Талантливый военный и политический аналитик, специалист в области военной разведки, Энкель благодаря принадлежности к российскому Генеральному штабу обрёл необходимый масштаб для своей деятельности. Не боясь излишней высокопарности, можно сказать, что Россия стала для Оскара Карловича окном в мир высокой международной политики. Его идентичность имела, скорее всего, некий наднациональный характер, будучи одинаково чуждой как финляндскому государственному, так и устаревавшему имперскому патриотизму.
Приверженец рыцарственных ценностей – личная честь, верность слову и воинский долг,^[77] – Энкель был возмущён большевистским переворотом и, прежде всего, совершаемой большевиками изменой союзническому долгу. В его шифрограммах по этому поводу нет ни слова ни о внутренней политике, ни о социальных конфликтах, раскалывающих Россию. Главный раздражитель для него – пронемецкая ориентация большевиков и измена союзническим обязательствам, выход большевиков из войны. 16 ноября 1917 года в одном из самых страстных своих посланий он пишет:

“Перед лицом тех последствий, к которым, по-видимому, может привести дальнейший захват власти большевиками, [я] принял нижеследующее решение:
Останусь на своём посту, доколе большевики не завладели Ставкой. Этот последний момент, если бы он наступил, определит собою по всем признакам фактический КОЛЯПС и временный выход России из войны, т. е. измену общему делу союзников.
В убеждении, что содействовать спасению Родины я с указанного момента буду бессилен и что пассивное отношение к преступлению большевиков ляжет несмываемым позором на мою личную честь [курсив мой. – М. В.], немедленно сложу с себя звание Русского офицера и возбужу ходатайство о принятии меня в Итальянскую армию.”^[78]

Поведение Энкеля после октябрьского переворота говорит о многом. Хотя он не попал на службу в итальянскую армию (сотрудники русской военной миссии были после революции в Италии под подозрением), всё же, пробыв зиму и часть весны 1918 года в Риме (в апреле он, в частности, вступил в созданный в Италии “Союз возрождения России в единении с союзниками”), Энкель отправился на Балканы и поступил на службу в армию союзной Сербии.^[79] Важнее всего с его точки зрения были долг чести и союзнические обязательства: следовало довести войну до победного конца. Именно здесь, на Балканах, в начале осени 1918 г. войска Антанты начали широкомасштабное наступление, результатом которого стали разгром болгарско-германских войск и освобождение Сербии. В ноябре 1918 года мы обнаруживаем Энкеля на посту представителя главнокомандующего Вооружёнными силами Юга России, генерала А. И. Деникина, при главнокомандующем союзными войсками на Балканах генерале Луи Франше д’Эспере.^[80] Однако и в этом качестве он пробыл недолго. Война была закончена, в Париже шла мирная конференция. Перспективы белого движения в России были неясны. Между тем, в Финляндии после гражданской войны налаживалась жизнь, и регент Маннергейм предложил соотечественнику и старому знакомому Оскару Энкелю вернуться домой. Он наверняка хотел приобрести союзника по своему “проантантовскому” курсу, который был в стране весьма непопулярен. Связи Энкеля в странах Антанты могли содействовать скорейшему признанию ими независимости Финляндии. Кроме того, Маннергейм, как известно, планировал совместный с русскими белыми частями поход на Петроград, и здесь также помощь полковника Генштаба могла бы понадобиться. Оскар Энкель принял предложение.
Возвращение Оскара Энкеля домой можно считать одним из трагических моментов его жизни: он оказался на пепелище. Блестящая, находившаяся на взлёте карьера офицера Генштаба была погублена. Весь тщательно, с огромными усилиями выстроенный им мир рухнул, корпорация российского офицерства развалилась, более того, как бывший офицер русской армии он был вытолкнут из мира высокой европейской политики. Россия в её прежнем статусе более не существовала и, соответственно, не имела веса на международной арене. Титаническая борьба, которую страна и её армия вела почти четыре года и в которой с таким напряжением сил участвовал Энкель, оказалась бессмысленной. Из писем матери мы узнаём, что Оскар вернулся в Хельсинки 14 мая 1919 года в тяжёлом состоянии: “Ося приехал в среду вечером. …Он очень худ и плохо выглядит, озабочен своим новым положением…” “Ося страшно худ и страдает катаром желудка, очень мало ест и вообще находится в подавленном расположении духа”.^[81]
В этот кризисный момент своей жизни Энкель нашёл опору в своей “малой родине” – Финляндии. Здесь на помощь ему пришли родные, ближайший круг друзей семьи, принадлежавших по большей части к шведской элите, здесь он начал новое восхождение на вершины военной карьеры. Осенью 1919 г. Энкель стал начальником Генерального штаба Финляндии и в этом качестве успел сделать многое для становления её молодых вооружённых сил.^[82] Богатейший профессиональный опыт и многочисленные зарубежные связи, полученные в годы службы в России, Оскар Энкель употребил на благо независимой финской республики. Однако, согласно некоторым свидетельствам, он ещё долго не мог отрешиться от самоощущения российского офицера. В донесении польской разведки из Хельсинки от 1922 года читаем: “…шеф Генерального Штаба, генерал Энкель определенно русофил и консерватор, состоящий в очень тесных отношениях с местными правыми русскими и мечтающий на самом деле о повторной карьере под опекающими крыльями двуглавого орла Романовых”.^[83]

<img src=http://abimperio.net/pics/enckel4.jpg>

Илл. 4. Оскар Энкель – генерал финской армии, начальник генштаба Финляндии. Фото из коллекции Альберта Энкеля, фотоархив музейного управления Финляндии.

Подведём итоги. За то столетие, в течение которого Великое княжество Финляндское принадлежало Российской империи, типы лояльностей его элиты сменялись неоднократно. Доминировавшая в середине XIX века и обусловленная, прежде всего, прагматическими задачами имперская и/или династическая лояльность, соединявшаяся с локальным финляндским патриотизмом, к концу XIX века устарела: финляндская лояльность выросла в государственную и вытеснила имперский патриотизм из сознания элиты. Её представители уже не были готовы ощущать себя гражданами империи, отстававшей от Великого княжества в темпах модернизации и терявшей свою ведущую роль в мировой политике. Высшее офицерство как наиболее интегрированная в российскую элиту часть финляндской верхушки оказалось перед выбором, ибо совмещать по-прежнему преданность империи, династии и Финляндии стало невозможным. Мы постарались показать, как решался вопрос выбора лояльности на излёте имперской истории на примере представителей двух поколений военной династии Энкелей. Старший, генерал Карл Энкель, пытался в изменившихся условиях сохранить архаизирующий тип имперской и династической лояльности, совмещённый с локальным финляндским патриотизмом. Его дети были уже не в состоянии следовать этой парадигме, однако они не были готовы и оставаться в границах финляндского национального самосознания. Каждый из сыновей генерала Энкеля искал свой выход в некое панъевропейское пространство – трое из них, Карл, Альберт и Арвид, отправились обучаться коммерческой и инженерной деятельности в Германию, а Оскар, оставшийся в российской армии, нашёл в этой среде близкое ему наднациональное по духу сообщество. Все четверо сыновей генерала Энкеля в большей или меньшей степени обрели тот тип лояльности, который можно назвать панъевропейским (а Арвид вплоть до самой Второй мировой войны жил во Франции), и, даже вернувшись на родину после обретения Финляндией независимости, сохраняли, насколько это было возможно, этот тип идентичности. Анализ их послереволюционной деятельности выходит за рамки нашей статьи, но интересно отметить, что именно братья Энкели составляли ту часть элиты независимой Финляндии, которая стремилась и была способна ввести страну в контекст широкой общеевропейской политики.
У нас слишком мало сравнительного материала для сопоставления эволюции и типов лояльностей финляндской элиты с соответствующими процессами, проходившими в других национальных элитах Российской империи. Напрашивается сравнение с наиболее близкой по типу немецкой верхушкой – однако волею истории российские немцы, активно влившиеся в ряды российской чиновной, военной и культурной элиты, имели больше времени на “вживание” в империю, поскольку они начали играть важную роль в различных сферах русской жизни уже в петровское время.^[84] Влившиеся в российскую элиту на заре имперской истории и выполнявшие в ней крайне важные функции, немцы, естественно, сильно обогнали финляндцев и в степени интеграции в российское общество, и в глубине формирования имперской лояльности. Впрочем, серьёзный сравнительный анализ типов лояльностей национальных элит Российской империи на разных этапах её существования – дело будущего.