Рецензируемая монография рассматривает литературу путешествий, закономерности ее развития в европейской и исламской традиции, влияние на культуру, к которой принадлежит путешественник, взаимосвязь между путешествием, осмыслением и познанием, а также проблему космополитичности мышления начиная с древнейшего времени. При внимательном рассмотрении оказывается, что данное исследование культурологическое, а не историческое и тем более не источниковедческое. Да и исследование ли это вообще, или размышление о взаимопроникновении культур и о способах получения и передачи знаний?
Для Р. Юбен в контексте данной монографии “путешествие” – это парафраза “познания”. Потому в названии книги появляется фраза о “поиске знания”. О чем это знание? О “других”. Но поскольку представление о “других” существенно лишь тогда, когда оно часть дихотомии “свой” – “чужой”, то в еще большей степени это знание о себе. Потому одна из задач исследования – показать, как путешествия и рассказы о них меняли представления о себе и иной культуре в разные исторические периоды, когда противопоставление основывалось на разных факторах или комбинациях факторов: культурных, расовых, религиозных и др. (Р. 10).
Юбен исходит из следующих предпосылок (“arguments”). Путешествия за знаниями – это не продукт какой-то особой культуры, народа или исторической эпохи. Они были свойственны образованным людям во всякое время. Знание о “знакомом” и “незнакомом” производится сравнительным методом, через “укоренившиеся противопоставления” (“nested polarities”), такие как греки – варвары, шииты – сунниты, женщины – мужчины, цивилизация – варварство. Результаты познания неизвестного нельзя предсказать заранее (Рр. 15-16).
Юбен тщательно подбирает своих героев. Ее интересуют не просто путешественники, но путешествующие с целью познания, познания не только и не столько другого мира, сколько самих себя, своей культуры, истории, государства и их исторической перспективы. Если по формуле Оскара Уайльда искусство суть зеркало, в котором каждый видит свое отражение, герои Юбен видят в чужой культуре отражение собственной и познают свою культуру через сравнение с иной. Для Юбен путешествие – это не обязательное физическое перемещение в пространстве. Потому в списке путешественников оказывается Монтескье. Автора интересует воображаемое путешествие в точно такой же степени, как и реальное, ее задача – показать сходство между теми, кто путешествовал в поисках знаний, открывая для себя новый мир Запада и Востока. Потому она попарно сравнивает открывателей Запада и Востока: Геродота и Ибн-Баттуту, Токвиля и ат-Тахтави, Монтескье и Сайиду Сальме.
Путешествия европейцев на Восток – дело известное. Юбен же обращается не только к ним, показывая, что путешествие – продукт не только западной культуры, что и Востоку свойственно было отправлять эмиссаров в путь в поисках новых знаний. Впрочем, она иногда склонна недооценивать своих читателей, иначе неясно, к чему постоянный упор на то, что в исламской традиции путешествие не было чем-то особенным. Ведь то, о чем могут не догадываться, например, исследователи евро-американских политических теорий новейшего времени (Юбен преподает преимущественно именно политологические дисциплины в Wellesley College), давно известно, скажем, медиевистам.
Юбен показывает влияние литературы путешествия на политическую теорию Востока и Запада. Весьма важный в ее рассуждениях термин – “theorize”, теоретизирование, хотя по-русски в данном контексте уместнее будет “осмысление”, а именно осмысление нового опыта. Оно неотъемлемо связано с познанием, а для Юбен – еще и с путешествием. Не случайно она столько внимания уделяет этимологии слова, в частности тому, что древнегреческое ɵεωρία в английском переводе Геродота якобы передается как “to see the world” (Рр. 21). Переводить древнегреческое существительное глагольной формой – решение смелое, так что оставим это наблюдение на совести Юбен или ее источника. Собственно, путешествие становится интересным для Юбен только тогда, когда оно порождает осмысление. Эволюция “теоретизирования” в контексте путешествия и познания исследуется на протяжении всего текста. Юбен хочет показать, что к теоретизированию склонны люди и западной, и восточной культуры.
Итак, Юбен ищет параллели в текстах о путешествиях, реальных или вымышленных, написанных на Западе и Востоке. Ее заботят параллели жанровые и текстуальные, а не хронологические, потому Геродотова “История” сравнивается с написанным почти через два тысячелетия (!) “Подарком созерцающим о диковинках городов и чудесах странствий” Ибн-Баттуты. Метод, конечно, не бесспорный. Геродот (V в. до н.э.) писал о греко-персидских войнах. Дальние страны интересовали его постольку, поскольку они были связаны с историей греков и персов. Однако природный талант позволил ему собрать колоссальное количество самых разнообразных сведений о странах и народах. При этом нравы и обычаи “варваров” он описывал через сравнение с нравами и обычаями эллинов. В ряду многочисленных мусульманских географических трактатов написанное в XIV в. сочинение Ибн-Баттуты оказалось новаторским по жанру, и не только потому, что он был не кабинетным теоретиком, а путешественником, объехавшим чуть ли не всю ойкумену, но и благодаря множеству бытовых деталей, личных впечатлений, мелочей, делавших его труд живым романом, а не застывшей энциклопедией. На примере этих сочинений Юбен рассматривает “присвоение” иного мира путешественниками (Рр. 20-45). Путешествующий не может описать неизвестное иначе, как только через парадигму собственной культуры. Потому, рассказывая о чужом, он параллельно дает характеристику ментальным, культурным, расовым, языковым особенностям своего мира. Юбен интересуют технические приемы, которыми пользовались Геродот и Ибн-Баттута в описании чужого; в общем, ясно, что в основном это достигалось через противопоставление и сравнение с известным и привычным читателю. Юбен стремится опровергнуть утвердившееся в историографии мнение о том, что до XIX века мусульманской культуре было свойственно путешествие не с целью познания, но лишь с целью получения материальных благ. С этой точки зрения, немусульманский мир не мог ничему научить правоверного, являясь в лучшем случае забавой благодаря своим диковинкам.
Затем исследователь обращается к сочинителям, которые, по ее мнению, характеризуют следующий этап в развитии травелогов. Они искали на чужбине, прежде всего, практического знания для решения проблем собственного общества (Рр. 46-89). Француз А. де Токвиль (1805–1859 гг.) изучал североамериканское общество в поисках идеальной политической системы для Франции, египтянин Р. Ат-Тахтави (1801–1873) искал во Франции ответ на вопрос о путях прогресса для своей родины. Токвиль в трактате “О демократии” анализировал политическую жизнь в США. По его мнению, основанный на политическом равенстве граждан республиканский строй противостоит абсолютизму и централизации власти. Однако равенство приводит к политическому равнодушию граждан и заставляет их стремиться к опеке, потому демократической системе управления свойственна эволюция в сторону уничтожения гражданских свобод и усиления роли государства. Ат-Тахтави, арабский просветитель, издатель и писатель, посланный во Францию для получения образования, опубликовал книгу “Извлечение чистого золота в описании Парижа”, сыгравшую большую роль в ознакомлении египтян с французской общественной мыслью. На французском материале он пытался доказать необходимость перемен в арабском мире и мировоззрении, выступал за реформы и прогресс. Согласно Юбен, оба автора стремились доставить домой “практическую мудрость” (“practical wisdom”). В обоих случаях культурный багаж путешественника определял его восприятие и описание “иного”, зачастую искажая наблюдаемую картину, которая в результате больше характеризует свое, чем чужое. Но, в отличие от предшествующего времени, теперь путешественники и не стремились писать об экзотике данных стран как таковых. Их интересовала “технологичность”, т.е. то, что можно применять или не стоит использовать на родине.
Следующих героев Юбен если и можно назвать путешественниками, то, скорее, виртуальными (Рр. 90-133). В “Персидских письмах” Монтескье (1689–1775) придумал новый способ описать современную ему Францию. Он делает это как бы глазами вымышленного героя, персидского принца по имени Узбек, культура которого – культура Востока. Образованный, любопытный и беспристрастный наблюдатель, Узбек позволяет автору со стороны взглянуть на историю и современность Франции и высказать свое мнение по поводу разных явлений общественной жизни. Сочинение Монтескье Юбен рассматривает в связи с воспоминаниями Сайиды Сальме (1844–1924), занзибарской принцессы, которая против воли семьи вышла замуж за немецкого купца, переехала в Гамбург и приняла христианство. Впоследствии она под именем Эмили Руэт (Emily Ruete) издала “Воспоминания арабской принцессы”, в которых описала занзибарский двор середины XIX в. и его последующий упадок. В данном случае Юбен поднимает вопрос о том, насколько “мужским” был жанр описания путешествий, ее интересует роль женщины в описаниях цивилизационной инаковости. По мнению исследовательницы, Ибн-Баттута, Токвиль и ат-Тахтави описывали иную культуру как женщину и через женщин (Рр. 120-121, 150). Юбен показывает, как через эту роль можно “дешифровать” то, что хотели сказать авторы путевых записок, оценить нюансы. Роли женщины посвящена значительная часть раздела о Монтескье, а Сайида Сальме для автора – это способ поговорить о женщине в литературе путешествий вообще, об особенностях женского восприятия и пр. В целом, это дань модному ныне гендерному подходу, и Юбен многократно прибегает к нему в анализе травелогов, даже “носится” с ним, как один известный герой романа Уилки Коллинза, Габриель Беттередж, с “Робинзоном Крузо”, но читатель в итоге оказывается едва ли способным выйти за пределы упомянутых границ “укоренившихся противопоставлений”.
Важнейший мотив Юбен – опровержение сложившегося в историографии противопоставления Востока и Запада, которое на самом деле больше скрывает, чем объясняет. Восток и Запад не имели внутреннего единства. Каждый из них – это конгломерат региональных, этнических, религиозных различий. По мнению Юбен, говорить о единстве исламского мира – значит забывать о глубокой пропасти между отдельными мусульманскими обществами, разделенными пространством и временем. Используя данные своего исследования, она утверждает, что Запад и ислам не только противостояли друг другу, но и пересекались, и вообще имели много общего.
Исследуя реальные и воображаемые связи между Западом и Востоком, Юбен хочет показать условность культурологических парадигм “исламский Запад” и “христианский Восток”, когда речь идет о поиске знаний. Для Юбен различие между Западом и Востоком в смысле культурном и интеллектуальном – своего рода фикция. Автор говорит о взаимовлиянии мысли Запада и Востока, показывает сходство в представлениях восточных культур и людей Запада о “других”. Процесс познания одинаков в разных культурах, считает Юбен, и процесс “глобализации”, о котором сейчас не говорит только ленивый, имеет долгую историю. Он начался еще в древности и успешно продолжался в Новое время и Средние века, его медиаторами выступали путешественники в поисках знания. Анализируя мусульманские травелоги, Юбен пытается показать, что исламу свойственны не меньший космополитизм и тяга к знанию, чем Западному христианству. Перефразируя известную мысль Умберто Эко о том, что в каждой эпохе был свой постмодернизм, можно сказать, что Юбен видит глобализацию (которую она называет космополитизмом) в каждой эпохе. Отмечу при этом, что книга, видимо, адресуется аудитории ученой, а не популярной – язык Юбен достаточно сложный, запутанный, витиеватый.
Подведем итоги. Своей книгой Юбен пытается обнаружить реальные и воображаемые связи между Востоком и Западом. Кажется, ей не дают покоя известные слова Редьярда Киплинга, вот она и пытается сдвинуть Восток и Запад с места еще до наступления Страшного суда. Устремление это, возможно, вызвано тем, что Юбен – профессор политологии. Если завязать диалог с миром ислама не очень-то получается в настоящем, то почему бы не попробовать сделать это через прошлое? Однако избранная Юбен методика попарного сравнения травелогов – это не доказательство, а иллюстрация. Ее опыт вполне можно повторить, сопоставив, скажем, Страбона^[1] с ибн-Русте,^[2] а Кларка^[3]– с Эвлией Челеби.^[4] Жанр описания путешествий хоть на Востоке, хоть на Западе по определению имеет общие черты, потому параллелей для описания в любом случае хватит. Главное – неясен авторский принцип отбора источников для попарного сравнения, ведь он допускает существование большого хронологического разрыва между авторами и различие в жанрах их трудов. Используя авторскую парадигму, вполне можно дополнить работу Юбен сравнением, скажем, книг П. Акройда и О. Памука (благо, российский издатель выпустил их в одной серии)^[5] – и чем они не виртуальное “путешествие в поисках знаний”?
Справедливости ради отметим, что монография Юбен содержит подборку любопытных наблюдений об исследуемых текстах, о роли их авторов в познании “другого”, о жанре травелога в разных культурных традициях и др. Возвращаясь к приведенному выше образу с зеркалом, можно сказать, что Юбен видит в сочинениях своих путешественников отражение того, что она хочет найти. Хорошо это или плохо – судить читателю.