Украинская версия этой статьи была написана для форума, организованного киевским журналом Украïна Модерна (2009, № 14). В статье содержатся отсылки к материалам этого форума, что позволит читателям Ab Imperio составить представление о начальном этапе дискуссии в Украине и аргументах каждой из сторон.

В тот же день, когда мне по почте пришла копия книги Омера Бартова Erased, любезно отправленная редакцией УМ, я получил приглашение принять участие в семинаре “Преступления коммунизма: исторический фон и современные проблемы”. Мероприятие, организованное “Фондом расследования коммунистических преступлений” (The Foundation for the Investigation of Communist Crimes), должно было состоятся в начале марта 2009 г. в Будапеште на базе знаменитого музея “Дом террора”. Программа семинара меня шокировала: прибытие; регистрация в бутик-отеле “Зара”; организованный переезд в “Дом террора”; фуршет в кафе “Хазы террора” (Terror Haza); обед в ресторане; на следующий день – начало семинара в роскошном отеле “Геллерт”… Я попытался представить себе конференцию узников ГУЛАГа в Москве, организованную в отеле “Балчуг Кемпински,” или жертв Голодомора в Киеве, поселившихся в “Подол-Плазе” и собирающихся в “Премьер-Палаце”. Почему-то съезд ветеранов КГБ могу себе представить, а жертв режима – нет (по крайней мере, в России). Помимо несочетаемости темы мероприятия со стилистикой его организации, сам размах “семинара” на фоне нынешнего экономического кризиса явно свидетельствовал о его сугубо политической направленности. (Заглянув в Интернет, я обнаружил, что фонд-организатор зарегистрирован в Эстонии: насколько я знаю, сегодня коммунизм не является главной проблемой эстонского общества, а в чем истинный смысл этой богатой пропагандистской кампании – гадать не хочу.)
Надо сразу предупредить, что я пишу из России, где в последние десять лет политика памяти не просто реакционна, а буквально абсурдна, поскольку главной целью является не столько манипуляция репрезентациями прошлого, сколько прямая амнезия. Поэтому противопоставить российский опыт эстонской инициативе (причисляющей, например, к преступлениям коммунизма и геноцид в Руанде в 1990-х годов) в качестве примера более взвешенной политики памяти я никак не могу. По сравнению с Россией, вернувшейся в доперестроечную эпоху, Украина ушла очень далеко вперед в исторической рефлексии – как внутри профессионального сообщества историков, так и в сфере широкой общественной дискуссии. Большая открытость перед прошлым делает Украину и более уязвимой: некогда изолированные сообщества всегда платили высокую цену за интеграцию в “цивилизацию”. В данном случае речь идет не о неведомых инфекциях и экономической эксплуатации, а о травме сложившегося было национального исторического нарратива, который утрачивает монологизм и становится объектом альтернативных интерпретаций и – что еще важнее – претензий на репрезентацию со стороны групп, прежде лишенных голоса благодаря монополии на историю. Именно в этом контексте надо рассматривать книгу Омера Бартова Erased, которая, судя по всему, вызвала в сообществе “украиноведов” реакцию гораздо более острую, чем можно было бы ожидать.
Несмотря на предшествующие десятилетия разоблачений преступлений нацизма в Германии, ранняя книга Бартова (1991 г.), посвященная роли Вермахта в этнических чистках, вызвала широкий резонанс в Германии.^[1] До тех пор было принято разводить нацистскую машину массового уничтожения и вооруженные силы, которые лишь выполняли свой солдатский долг на фронте. Это было так же удобно (если слово “удобно” применимо к способу переживания колоссальной коллективной вины), как удобно сегодня в Польше отказывать в легитимности послевоенному коммунистическому режиму, но не границам, установленным после Второй мировой войны в результате договоренностей с советским руководством. Совсем другая история, увенчавшаяся на наших глазах хеппи-эндом, начиналась с не менее тяжелых социальных и психологических потрясений. Начальный этап движения за гражданские права в США вызвал глубокий раскол в обществе, и потребовалось не одно десятилетие для того, чтобы включить афроамериканцев в нормативный исторический нарратив, который практически игнорировал их существование еще в середине ХХ века. Если украинские обществоведы (и граждане) решились пойти по пути открытого обращения к собственной истории, то придется приготовиться к тому, что многие “удобные” формулы прошлого придется пересмотреть.
Омер Бартов написал популярную книгу для широкого круга читателей, снабженную минимальным научным аппаратом и старательно избегающую погружения в специфические проблемы историографии. Он честно предупредил, что это отчет о начальном этапе масштабного исследовательского проекта. Эта небольшая книга посвящена исчезнувшей памяти о евреях (а не уничтожению самих евреев), причем лишь на ограниченной территории на западе Украины. Авторский замысел и его воплощение находятся в явном контрасте с реакцией на книгу, которая в целом негативно воспринимается как несправедливая оценка роли украинского народа в уничтожении евреев Галиции. Редакция УМ предоставила мне возможность ознакомиться с другими материалами этого форума, но мне не хотелось бы упоминать конкретные рецензии, чтобы избежать неминуемого перехода на личные обстоятельства авторов (научную квалификацию, политическую ангажированность, человеческую адекватность реакции). Учитывая эти отзывы, я хотел бы выделить несколько основных стратегий аргументации, обнаруженных мною в разных текстах.

1. “ОБЪЕКТИВНЫЙ ИСТОРИЧЕСКИЙ ПОДХОД”. Этот троп хорошо знаком еще с советских времен по работам официальных историков, посвященных сталинизму. К сожалению, особую популярность он получил в последние годы в России с санкции высшего политического руководства.

“Те, кто пишут о жертвах ГУЛАГа, упрощают историческую действительность. Во-первых, их было в разы меньше. Во-вторых, многие и правда были оппозиционерами. В-третьих, СССР был жертвой постоянных покушений со стороны империалистического окружения, что стимулировало особый режим безопасности. Но главное, не стоит забывать о достижениях экономического развития, масштабных социальных преобразованиях и, наконец, победу в войне под руководством Сталина. Не стоит дискредитировать славную историю имевшими место негативными фактами!”

На это обычно остается только развести руками и спросить: так Сталин убивал людей или нет? Какой бы сложной и противоречивой ни была предыстория Галиции, куда девались более полумиллиона евреев, живших в Восточной Галиции до войны?

2. “КУЛЬТ НАЦИОНАЛЬНО-ОСВОБОДИТЕЛЬНОГО ДВИЖЕНИЯ”. Многими очень остро воспринимается любой намек на ответственность повстанцев-националистов за убийства мирного населения. Как и в большинстве других стран, ставших независимыми после распада СССР и советского блока, одним из наиболее влиятельных исторических нарративов в Украине является троп антиколониального национально-освободительного движения. Оставляя в стороне политический и эмоциональный аспекты этого подхода к своему прошлому, я хочу обратить внимание на то, что собственно научная составляющая этого нарратива является устаревшей и потому ненадежной. Полвека назад, в “героический период” повстанческих движений 1950–1960-х годов и зарождения колониальной критики, резня гражданского населения служила ужасающим доказательством витальности одной “вооруженной нации” по сравнению с другой. Но сегодня постпостколониальная теория представляет гораздо более нюансированную интерпретацию “колониального” общества (я говорю в первую очередь о Билле Ашкрофте и Энн Стоулер), а самые справедливые требования турецких курдов или палестинцев не могут оправдать террор против мирного населения. Стоит ли оправдывать военные преступления высокой миссией – будь то поведение Советской армии в Восточной Пруссии или действия УПА и УНА? Стоит ли делать целый национальный проект заложником одной-единственной дивизии Ваффен-СС (как в Эстонии)?

3. “ПОЛИТИЧЕСКАЯ КОРРЕКТНОСТЬ ПО ОТНОШЕНИЮ К ТИТУЛЬНОЙ НАЦИИ”. Многие комментаторы с азартом отыскивали следы предвзятости и проявление двойных стандартов в том, как Бартов описывал свое путешествие по местам стертой памяти в Западной Украине. В общем, список претензий получился достаточно обширным. Во время экспедиции Бартов еще не говорил на украинском и потому упустил многие нюансы, не говоря уж о понимании сокровенных глубин славянской души. Он упустил из виду, что вокруг развалин одной синагоги вскоре поставили-таки ограду, расписанную антисемитскими надписями, что предвещает ее скорую реконструкцию. В другом месте он проявил явную украинофобию, объявив “ветеринарную” больницу “больницей для ветеранов” (ту самую, в которой ступени и парапет лестницы сооружены из еврейских надгробных камней). Да и в целом как можно требовать сохранения исторической памяти от населения, которое на 90% переселилось на территорию Западной Украины уже после войны (что не мешает ему исправно сохранять память о националистических вооруженных формированиях края). Настаивая на том, что к Украине несправедливо подходить с общеевропейскими стандартами, западные авторы даже не понимают всю глубину своего снисходительного колониализма, не требующего от людей второго сорта той же степени ответственности, что и от немцев или французов. Напротив, несмотря на всю свою благожелательность, Бартов без всяких скидок на “постсоветскую убогость” подходит к Украине с теми же мерками, что и к Австрии или Франции. Читатель сам должен сделать выбор между тем, что ему ближе: комфортная снисходительность или уважительная требовательность.

На самом деле за острой реакцией на книгу Бартова стоит первоначальный страх прочитать в ней украинскую версию “Соседей” Яна Гросса или “Hitler’s Willing Executioners” Дэниэла Голдхагена и последующее чувство облегчения от того, что ничего сравнимого с этими книгами в Erased нет, отчего Бартов становится еще более легкой и желанной мишенью для критики. Действительно, упоминания Бартова об участии местного населения в уничтожении евреев, как правило, не подкрепляются фундаментальными ссылками на документальные свидетельства, тема соучастия украинцев и поляков Галиции в Холокосте не становится лейтмотивом книги. Отчасти это объясняется жанром книги, которая посвящена современной политике памяти на западе Украины и потому опирается на сиюминутные впечатления автора и устные свидетельства, отчасти – тем, что, как и предупреждал читателей Бартов, это лишь начальная стадия исследования. У меня была возможность ознакомиться с итогами дальнейшего развития исследовательского проекта Омера Бартова, когда в сентябре 2008 г. мы обсуждали с ним возможность публикации его материалов в журнале Ab Imperio. Эта публикация не состоялась по нескольким причинам (в частности потому, что сам Бартов, очевидно, не вполне еще выработал методологические рамки подачи своего материала), а потому никаких цитат я не могу приводить. Могу лишь рассказать, что это были около 120 страниц текста, состоявшего главным образом из свидетельств очевидцев: евреев, украинцев, поляков, немцев, как переживших войну, так и тех, чей голос остался только на страницах дневников, писем и протоколов допросов. Как и было обещано читателям Erased, Омер Бартов сосредоточился на районе города его предков – Бучаче – и написал “thick description” уничтожения еврейского населения в отдельно взятой местности Украины. Вот тогда, когда выйдет новая книга Бартова, основанная на колоссальном объеме документальных свидетельств, которые часто взаимопересекаются, упоминая одни и те же имена и события, нередко описанные с разных сторон (например, украинцем и евреем) – вот тогда поборники “объективности”, “историчности” и “справедливости” действительно встретят серьезную угрозу доминирующему национальному историческому нарративу. Следующая книга Бартова действительно нанесет травму душевному состоянию любого честного человека, который любит Украину и хотел бы видеть ее историю пусть трудной, подчас трагической – но не преступной, не бесчеловечной. Потому что все те аргументы, которые превентивно высказывались критиками Erased, оскорбленными упоминаниями участия местного христианского населения в уничтожении евреев Галиции, окажутся заурядным и неубедительным отрицанием Холокоста на фоне свидетельств, собранных Бартовым с тех пор. Самое страшное в тех материалах, которые мне довелось прочитать осенью, – не описание казней, не картины погромов, а упоминание случаев, когда у человека был выбор: остаться безучастным или приложить усилие и погубить еврея – и люди делали это сознательное усилие. Например, узнавали в проходящем по дороге через село оборванце еврея, спасшегося от облавы – и громко звали полицию. Что угрожало этим людям, если бы они отвернулись, “не заметили”, “не узнали” еврея? Или ночной путник спешил с опушки леса в комендатуру сообщить, что земля на свежей братской могиле шевелится и из-под нее слышны голоса – что страшного произошло бы, если бы человек не сделал крюк среди ночи и не позвал бы полицию добить выживших? Речь не идет об укрывательстве евреев, даже о том, чтобы поделиться с прохожим куском хлеба. Речь вообще не идет о сострадании – страшнее всего отсутствие равнодушия, которое выдает всю глубину и естественность внутреннего отторжения евреев “соседями”. Кажется, Бартов сам даже не осознает ужаса тех эпизодов, о которых я говорю, по крайней мере он пока никак не выделяет и не комментирует их. Разумеется, он рассказывает и о случаях укрывания евреев украинцами и поляками, и о конфликтах внутри самой неоднородной еврейской “массы”, когда одни евреи спешили обречь на смерть других в иллюзорной надежде купить себе еще немного времени…
С будущей книгой Бартова можно и нужно будет спорить – с точки зрения применимости разных методологических моделей интерпретации собранных им данных, однако было бы абсурдным делать это до того, как книга опубликована и даже, судя по всему, дописана. Я упомянул о ней с одной целью: подчеркнуть, что Erased написана ровно о том, о чем предупреждает автор во введении, и что попытки отмахнуться от картины беспамятства, нарисованной Бартовым, чреваты куда более серьезной психологической травмой, когда выйдет книга, посвященная массовым убийствам. В некотором смысле Бартов обнародовал в Erased раннее предупреждение: пересмотрите свое отношение к прошлому, попытки замолчать его опасны… Мне могут возразить: Бартов ломится в открытую дверь, утрируя степень реакционности украинского общества. Как указал один из рецензентов, поверхностный “странствующий репортер” Бартов проигнорировал большую работу, которую ведет Украинский центр изучения Холокоста, Институт Иудаики в Киеве и Центр еврейских исследований при Киево-Могилянской Академии. Это важное замечание, и важно оно именно потому, что подтверждает горькую правоту Омера Бартова: историческая память на Западе Украины благополучно Judenrein. Потому что все упомянутые выше институты находятся в Киеве, а аналогичное им львовское общество “Мемориал” проявило свою крайнюю национал-политическую ангажированность (Erased. Pp. 193-196).
Реакция на книгу Бартова продемонстрировала важную подмену: книга о ситуации в части Западной Украины трактуется как приговор всему украинскому обществу. Я никак не подвергаю сомнению территориальную целостность Украины (достигнутую, кстати, благодаря империалистической политике советского режима), но для того, чтобы распространить выводы Бартова на всю Украину, необходим ряд условий. Нужно документально подтвердить, что наступление немецких войск немедленно приводило к сравнимым по масштабу погромам еврейского населения и к востоку от Збруча; что местное население столь же активно участвовало в “акциях”, как и галичане; что политика памяти в центре и на востоке страны ничем не отличается от того, что происходит на западе. В этом случае действительно появляются основания для эссенциалистских обобщений в духе книги Голдхагена о немецком “врожденном” антисемитизме. Для историка тогда остается крайне ограниченное поле исследования – пересчитать жертв, назвать главных палачей и признать: ничего не поделаешь, рано или поздно это должно было случиться, раз уж речь идет о врожденной “расовой” несовместимости.
Но может оказаться, что на “востоке” антисемитизм не играл столь же ключевую роль, что и на “западе”, и тогда перед историками встают действительно сложные проблемы. Так, сознательное и активное участие в уничтожении евреев Галиции (как и поляков) должно будет объясняться не особым складом “украинской души”, а спецификой местной версии украинского национального проекта. На протяжении столетий Галиция, в которой украинцы, поляки и евреи составляли примерно равные по численности группы населения, в значительной степени влиявшие на распределение сфер занятости и места проживания, сохраняла стабильность благодаря манипулятивным усилиям “империи-садовода” (Речи Посполитой, а после – Габсбургской империи). Хрупкий баланс нарушился, когда регион оказался в составе националистического и национализирующего Польского государства и политика национального выживания и самоопределения превратилась в политику “национального тела”. Польский национализм “Blut und Boden” приводил к ответной радикализации украинского национального движения; доказать свою принадлежность к “своему” национальному телу можно было только одним способом: личным участием (по крайней мере, не безучастием) в уничтожении “чужого”. Обе стороны отказывали евреям в праве на местную “почву”, что автоматически означало неизбежность кровопролития. Наследники этой версии национального проекта точно так же покрывают сегодня участников массовых убийств евреев: не оттого, что они кровожадные и плохие люди, а потому, что они столь же искренне не считают законными притязания евреев считать “своей” галицийскую землю. Это земля не евреев (и уже не поляков), евреи здесь уже не живут (их убили), так что и память о них никому не нужна.
При всех своих уродливых проявлениях и эксцессах советская версия украинского национального проекта была в принципе более инклюзивной. “Политика класса” и “политика идеологии” приводила к массовым убийствам, которые ничуть не лучше массовых убийств в результате “политики тела”, но есть и важное различие: социальные идентичности оставляли людям выбор в прошлом и предоставляют его сегодня, позволяя переформулировать повестку дня. Можно отказаться от идеи “диктатуры пролетариата” ради идеи “парламентской демократии”, не подрывая основ существования нации как пространства горизонтальной солидарности. Но нельзя перестать быть евреем или поляком, как нельзя скорректировать национальную идею, если в ее основе лежит принцип земли и крови, лозунг “Россия для русских” или “Галиция без евреев”.
Книга Омера Бартова рассказывает о стерилизованной исторической памяти в Галиции, но, зная о мемориале жертвам Холокоста в Харькове или о деятельности Центра изучения Холокоста в Киеве, понимаешь, что речь идет не только и не столько о прошлом, сколько о будущем Украины и украинского национального дела.