Тема роли Запада в историческом развитии России с конца 1980-х гг. по понятным причинам стала чрезвычайно популярна среди историков. За минувшие двадцать лет по этой проблематике проведено немало конференций, издано сборников статей и даже монографий. При этом исследователи пользуются такими понятиями, как “влияние”, “воздействие”, “заимствования”, “адаптация”, “трансфер”, “перенос”, “рецепция” и пр. Уже сама многочисленность этих понятий показывает, что, хотя сама тема далеко не нова, ей, как и многим иным проблемным полям исторического знания, свойственна терминологическая путаница и отсутствие теоретической основы, что проявляется в весьма широком спектре используемых подходов. Если одни исследователи ограничиваются выявлением иноземного источника той или иной идеи или культурной реалии, то другие идут дальше, изучая их трансформации на русской почве. Но при этом, как справедливо отмечает на страницах рецензируемого сборника его ответственный редактор Е. В. Алексеева (Инcтитут истории и археологии Уральского отделения РАН), “очевидна недостаточность применения в современной историографии системного подхода”:

“Достаточно редко исследователи связывают какой-либо европейский феномен с центром его возникновения, причинами и обстоятельствами проникновения в Российскую империю, прослеживают каналы и механизмы распространения, пути, которыми оно шло, рассматривают носителей новшества, анализируют состояние местной среды на предмет готовности восприятия инновации, изучают, как шла ее рецепция, что и почему искажалось, приживалось или отторгалось, и, главное – каков был результат интродукции чуждого нововведения в русской культуре” (С. 8).

К этому стоит добавить, что выводы и оценки, к которым приходят различные авторы, зачастую полярны – от безусловного признания благотворности западного влияния до утверждения о его отторжении русской культурой, как чего-то чужеродного.
По мнению Алексеевой, в отечественной историографии единственное исключение составляют работы П. Н. Милюкова и М. М. Богословского, изданные соответственно в 1892 и 1902 гг. (C. 8). Таким образом, с начала ХХ века, считает исследовательница, более подобных работ написано не было. С этим, безусловно, можно поспорить, но гораздо важнее, что организаторы конференции, состоявшейся в ноябре 2009 г. в Екатеринбурге,^[1] полагают возможным восполнить этот пробел, предлагая использовать в качестве теоретической основы концепцию диффузионизма, разработанную культурно-исторической школой. По их мнению, эта концепция является одним из самых универсальных методов исторического исследования (С. 6). Сама по себе попытка создания теоретической основы исследований в этой, несомненно, научно значимой области заслуживает всяческой поддержки и самого пристального внимания.
О том, что представляет собой концепция диффузионизма, можно узнать из помещенной в сборнике статьи С. А. Нефедова (Инcтитут истории и археологии Уральского отделения РАН). Хотя она и начинается утверждением, что “как известно (курсив мой – А. К.), процесс перенимания технических, культурных и социальных инноваций изучается в рамках концепции, традиционно именуемой диффузионизмом”, автор считает необходимым разъяснить, о чем идет речь. Создателем концепции был немецкий этнолог Ф. Гребнер, сформулировавший ее в своей книге 1911 г. Его последователи дополнили ее понятием “фундаментальных открытий”, позволяющих “овладеть новыми ресурсами и возможностями”, расширяющих “экологическую нишу этноса” и способствующих увеличению его численности (C. 15). Ключевым в рассматриваемой концепции является понятие “культурных кругов”. “История отдельной страны в рамках этой концепции, – пишет Нефедов, – может быть представлена как история адаптации к набегающим с разных сторон культурным кругам, как история трансформации общества под воздействием внешних факторов” (С. 16). На протяжении своего существования “теория культурных кругов прошла длительный путь развития; одно время она подвергалась критике, но затем авторитет теории был в целом восстановлен, и она до сих пор эффективно применяется как в археологии и этнографии, так и в исторической науке”. В качестве примера автор ссылается на книгу Л. С. Васильева 1976 года, а “классическим изложением истории человечества с позиций диффузионизма являются известные монографии У. Мак-Нила”. Что же касается России, то ее история допетровского и послепетровского времени, как указывает автор, под соответствующим углом зрения рассмотрена в работах его самого и его коллег – В. В. Алексеева, Е. В. Алексеевой и И. В. Побережникова (С. 16).
Справедливости ради стоит отметить, что, хотя основателем культурно-исторической школы действительно считается Гребнер, понятие “культурных кругов” несколько старше. Оно была впервые выдвинуто Ф. Ратцелем в книге 1891 г., а затем развито Л. Фробениусом в его книгах 1897, 1898 и 1905 гг., Б. Анкерманом в книгах 1905 и 1911 гг. и В. Шмидтом в работе 1910 г. Однако это уточнение не имеет принципиального значения, как не имеет значения и возраст научной теории, вокруг которой группируются ученые, именно так и образуя научную школу, а в данном случае мы, несомненно, имеем дело со сложившейся в Екатеринбурге научной школой. Гораздо важнее, насколько эффективна данная теория применительно к российской истории, то есть в какой степени ее использование либо способствует созданию нового знания, либо лучшему пониманию прошлого. Ответ на этот вопрос, который и должен дать рецензируемый сборник, оказывается, на мой взгляд, несколько двойственным.
Помещенные в сборник тексты сгруппированы в пяти разделах, первый из которых называется “Теоретико-методологические проблемы диффузионизма” и содержит пять статей. Остальные четыре раздела посвящены конкретно-историческим сюжетам – роли отдельных личностей и групп в контактах России и Запада, распространению и адаптации определенных европейских идей, практик и институтов, европеизации российского общества и культуры. Читатель вправе ожидать, что при подобной структуре, получив в первом разделе теоретическое знание, в последующих он найдет примеры его применения и доказательства эффективности. Однако эти ожидания (возможно, по причине принципов составления сборника^[2]) сбываются лишь отчасти.
Собственно говоря, сборник демонстрирует одно из важнейших противоречий развития современной исторической науки. С одной стороны, вполне естественно стремление значительной части исследователей к осмыслению в рамках той или иной научной концепции или теории исторического процесса в целом или, по крайней мере, истории отдельной страны или народа. Но объем накопленных исторической наукой эмпирических данных, даже по какой-то одной национальной истории сегодня настолько велик, что освоить его физически не под силу ни одному ученому. В результате написание нацеленных на теоретическое осмысление работ зачастую основывается на общих курсах истории (самым популярным в этом отношении является курс лекций В. О. Ключевского), нередко содержащих устаревшие взгляды и оценки. К тому же, претендующие на глобальность (универсальность) концепции по своей природе предполагают своего рода взгляд на историю “с высоты птичьего полета”, при котором многие значимые детали незаметны. Также такие концепции, как правило, представляют собой своего рода прокрустово ложе, при помещении в которое конкретно-исторического материала авторы вынуждены “спрямлять” историю,^[3] фактически подгоняя ее под теорию и игнорируя те “факты”, которые в нее не вписываются. С другой стороны, сугубо эмпирические исследования, в особенности, написанные в рамках традиционной позитивистской парадигмы, при всей их научной ценности, частенько “повисают в воздухе”, оказываются вне сколько-нибудь широкого исторического контекста и нуждаются в своеобразной “вторичной обработке”.
Сказанное лишь подтверждает процитированные выше слова Алексеевой о значимости системного подхода. Однако это применимо и ко многим материалам данного сборника. Так, при знакомстве со статьями его первого раздела подчас создается впечатление, что, вооруженные теорией, их авторы считают излишним знание современной историографии тех или иных затрагиваемых ими исторических сюжетов. Например, сама Алексеева, ссылаясь на Милюкова и своего коллегу Нефедова, без колебаний повторяет известный и весьма спорный, неоднократно опровергнутый тезис об увеличении налогового бремени в результате петровских реформ “в три-восемь раз” (С. 9). В статье самого Нефедова упоминается о никогда в действительности не имевшем места возвращении столицы в Москву после смерти Петра I, о том, что при Анне Иоанновне “к власти вновь (? – А. К.) приходит “немецкая партия”, что при Елизавете Петровне “вновь (? – А. К.) наступает время традиционалистской реакции”, что “ориентируясь на прусский образец (? – А. К.), Петр III освобождает российское дворянство от обязательной военной службы” (только военной? – А. К.), а “следующие один за другим дворцовые перевороты были связаны с традиционалистской реакцией и неприятием дворянством абсолютизма прусского образца”. В полном соответствии со штампами советской историографии этот автор убежден, что Екатерина II “была вынуждена проводить продворянскую политику”, хотя тут же, явно не замечая противоречия, отмечает, что “реальная величина подушной подати уменьшилась в четыре раза”. Наконец, попытки Александра I “провести конституционные реформы и облегчить положение крестьян” он, как кажется, связывает исключительно с “французским влиянием”, солидаризируясь в этом с теми, под чьим давлением император отправил в отставку М. М. Сперанского (С. 19-20). В статье другого автора, А. С. Сенявского (Институт российской истории РАН), обнаруживается странный симбиоз таких словосочетаний как “модернизационный процесс”, “диффузия западных инноваций”, “вестернизация”, “динамическая система” и др. с характерными для терминологического аппарата советской историографии переходом “от феодальной раздробленности к централизованному государству”, “прогрессивными тенденциями”, “двигателем прогресса” и пр. (С. 39).
На все эти, мягко говоря, неточности можно было бы закрыть глаза, если бы они не соседствовали с некоторыми подчас весьма парадоксальными выводами и утверждениями. Так, Алексеева, обращая внимание на культурный раскол русского общества в результате петровской европеизации, далее приходит к следующему выводу:

“…интенсификация международных контактов, появление новых идей, образов и представлений, использование иностранных вещей и технологий оказало глубокое эродирующее воздействие на российскую почву. Восприятие западных инноваций и ценностей, наложение их на местные традиции привело к долговременным негативным последствиям для российского общества, одним из которых, в отдаленной перспективе, стал революционный социальный конфликт первых десятилетий ХХ в.” (C. 11).

Своеобразным эхом этому утверждению звучат и слова из статьи Сенявского о том, что на примере России “очевидно (при достаточно глубоком, системном анализе) как избыточное давление вестернизации на традиционное общество может привести к противостоянию города и деревни, элиты и народа, власти и общества и способствовать революционным взрывам, которые потрясали империю в начале ХХ в, и, в конце концов, развалили великую державу” (С. 38).
С тем, что культурный раскол русского общества стал одной из причин революционных потрясений начала ХХ в., нельзя не согласиться. Но не может ли “при достаточно глубоком, системном анализе” оказаться, что дело не в вестернизации как таковой, а в том, как именно она осуществлялась? Не выяснится ли в этом случае, что петровская модернизация (что, впрочем, известно всем, кто знаком с современной историографией вопроса) в действительности носила в значительной мере консервативный характер, что проявилось, в частности, в закреплении традиционных и архаичных по сути социальных и политических институтов и, прежде всего, крепостничества? И что именно это в первую очередь и стало причиной культурного раскола? Иначе говоря, не стоит ли все же лошадь поставить впереди телеги?^[4]
Впрочем, в интерпретации членами екатеринбургской научной школы концепции диффузионизма есть, по-видимому, определенные различия. Так, И. В. Побережников в начале своей статьи, посвященной теоретическим аспектам соотношения понятий “диффузия”, “цивилизация” и “модернизация”, пишет, что в основе диффузии “лежит естественная (курсив мой – А. К.), отмеченная еще Г. Тардом, способность человека подражать, действовать по образцам”. Саму же диффузию, по его мнению, “следует считать универсальным механизмом не только социального развития, но и самого существования и функционирования общества” (С. 23). Способность общества к заимствованию Побережников рассматривает как условие его развития, “приспособления к новым реалиям” (С. 24). Он аргументировано критикует теорию цивилизаций за недостаточный учет процессов диффузии и убедительно демонстрирует возможности синтеза этой концепции и теории модернизации, оговаривая при этом, что “в процессе адаптации к новым условиям происходят сложные взаимодействия (включающие обоюдные влияния) между импортированными технологиями, институтами, ценностями и той средой, которая выступает их реципиентом” (С. 33).
В теоретический раздел сборника помещена и публикация Д. В. Тимофеева (Челябинский госуниверситет) по истории понятий как методу изучения процесса адаптации в России первой четверти XIX в. европейских социально-политических идей. Основная идея автора в том, что при изучении истории понятий акцент следует делать не на изменении смыслов того или иного понятия в течение всего времени его бытования, а на системе понятий, характерных для определенного исторического периода. При этом объекты такого исследования должны быть отобраны на основе определенных критериев. С этим нельзя не согласиться, хотя, на мой взгляд, данный подход вовсе не исключает и изучения истории отдельных понятий. Просто, цели подобных исследований различны.
Обращаясь к остальным разделам сборника, следует отметить, что, как обычно бывает на конференциях с участием нескольких десятков человек, тематика представленных докладов очень разнообразна и собственно систематизация их по тематическим разделам весьма условна. Так, в раздел, озаглавленный “Перенос инноваций: агенты, каналы, механизмы”, включены публикации П. Дьюкса (Университет Абердина, Великобритания) о Патрике и Александре Гордонах, С. В. Литвинова (Институт современного искусства, Москва) об отношении С. Д. Шереметева к “иноземному влиянию”, О. К. Ермаковой (Инcтитут истории и археологии УрО РАН) о княгине Д. Х. Ливен как посреднице в коммуникации России и Европы, В. Н. Земцова (Уральский государственный педагогический университет) о трансформации французской армии во время пребывания в Москве в 1812 г., С. А. Корепановой (Свердловский областной краеведческий музей) о промышленных выставках первой половины XIX в., Е. А. Курлаева (Институт истории и археологии УрО РАН), Е. Г. Неклюдова (Институт истории и археологии УрО РАН) и И. В. Шильниковой (Москва) об иностранных специалистах и предпринимателях в российской промышленности и горном деле XVIII – начала ХХ вв. Все они в той или иной мере содержат новые, в том числе основанные на архивных документах данные по соответствующим сюжетам, хотя и стоит оговориться, что не вполне понятно, какое отношение к проблеме диффузии европейских инноваций на русской почве имеет содержательно богатая и интересная статья Земцова.
Следующий раздел сборника, названный “Распространение и адаптация европейских идей и институтов в России” открывается докладом А. Н. Медушевского (журнал “Российская история”) о влиянии Д. Бентама на конструирование в России рациональной правовой системы. Влияние Бентама на русскую правовую мысль автор рассматривает с позиций социологии права, приходя к выводу об актуальности некоторых идей английского мыслителя, который, по его мнению, “уловил существо процессов глобализации своего времени” (С. 128). Новый взгляд на роль заимствований в формировании внешней политики Петра I предложен в публикации К. И. Зубкова (Инcтитут истории и археологии УрО РАН). Предлагаемый им подход интересен и, несомненно, открывает новые возможности, хотя за рамками внимания автора почему-то осталось то обстоятельство, что новая внешняя политика формировалась прежде всего как имперская. Как практическую попытку применения концепции диффузионизма к российской истории можно рассматривать публикацию Д. А. Редина (Уральский госуниверситет), посвященную петровской реформе государственного управления. Интересно, в частности, его замечание о том, что “силы, которые в традиционной историографии рассматривались как тормозящие прогресс, …могут быть восприняты как среда, адаптировавшая слишком радикальные в своем первоначальном импульсе инновации” (С. 148).
Тема петровских преобразований продолжена публикациями М. А. Киселева, Е. В. Бородиной и А. В. Кутищева, посвященными соответственно созданию местных органов Берг-коллегии, реализации судебной реформы в западных уездах Сибири и военной реформе. Все три автора приходят к схожим выводам о невозможности механического переноса европейских инноваций на русскую почву и об их неизбежной трансформации в российских условиях. К аналогичному выводу приходит и К. М. Ячменихин (Чернигов), рассматривающий европейские компоненты в хозяйственной жизни военных поселений первой половины XIX в.
Доклад М. В. Жолудова (Рязань) посвящен взглядам представителей различных течений русской общественно-политической мысли на британский парламентаризм XIX – начала ХХ вв. как модель политического устройства. Этот весьма значимый сюжет стоило бы, однако, поместить в более широкий контекст, имея в виду, что “англомания” была характерна для России и более раннего времени, о чем имеется обширная литература, а сама британская модель оказала влияние на формирование политических идей Просвещения. Эту же тему фактически продолжает
С. В. Куликов (Санкт-Петербург), рассматривающий влияние иностранных образцов на политическое устройство России в 1906–1917 гг. Автор приходит к важному выводу, что, оставаясь самодержавной, российская монархия этого времени уже не была абсолютной, а объем полномочий царской власти в целом не превышал принятый в других европейских монархиях. Соглашаясь с этим выводом, нельзя не заметить, что данное исследование лишний раз указывает на необходимость уточнения используемой терминологии, в частности, понятий “абсолютная монархия” и “самодержавие”.
Ряд статей рецензируемого сборника посвящен роли иностранного опыта в экономической истории России, причем спектр рассматриваемых сюжетов достаточно широк. Это и экономическая мысль (В. Л. Степанов, Институт экономики РАН), финансы и торговля (В. В. Морозан, Санкт-Петрбург; В. Н. Захаров, Москва; П. В. Лизунов, Пермь) и развитие отдельных отраслей промышленности, рассмотренное в региональном аспекте (Н. А. Родионов, Удмуртский институт истории, языка и литературы; В. А. Ляпин, Уральский госуниверситет;
В. П. Микитюк, Е. Ю. Рукосуев, Г. Н. Шумкин, Институт истории и археологии УрО РАН).
Наконец, заключительный раздел сборника посвящен европеизации российского общества и культуры. Он включает статью Е. С. Соколовой (Уральская государственная юридическая академия) о западноевропейском влиянии на семантику садово-паркового искусства в России второй половины XVII – первой четверти XVIII вв., небольшую публикацию О. Г. Агеевой (Институт российской истории РАН) о ежегодных праздниках при русском дворе XVIII в., доклад Л. Г. Литвиновой (Москва) об адаптации танцевальной культуры и ряд других материалов.^[5]
Таким образом, все включенные в сборник публикации посвящены одной теме, в совокупности дают весьма объемную, многоаспектную картину и, несомненно, вносят существенный вклад в разработку соответствующей проблематики. Некоторые из перечисленных авторов в своих исследованиях пользуются традиционной терминологией, другие (прежде всего екатеринбуржцы) используют понятие диффузии, однако, в какой мере это сказывается на полученных научных результатах, уловить достаточно сложно. Так, к примеру, С. В. Голикова декларирует, что “рассмотрение распространения среди россиян европейского “платья” в контексте теории диффузии дает возможность увидеть в “уродливой социальной аномалии” позитивный смысл и объяснить с помощью щегольства пути заимствования новинок в одежде не только привилегированными модниками, но и народными (прежде всего крестьянскими) массами” (С. 350). Прослеживая процесс проникновения в русскую деревню второй половины XIX – начала ХХ вв. городских видов одежды, автор отмечает, что “главным тормозом диффузии инноваций оставалось традиционное отношение к костюму” (С. 351), “диффузия инноваций ‘пробуксовывала’ из-за традиционалистской критики” (С. 352), “низкая покупательная способность сельского населения оставалась тормозом распространения инноваций и в начале ХХ в.” (С. 357), но в результате приходит к выводу, что “перцепция народной средой посредством щегольства европейской одежды привела к изменению содержания самого этого понятия: оно все более наполнялось европейским содержанием” (С. 360). Возникает вопрос: если бы вместо слова “диффузия” автор использовала такие понятия, как “заимствование”, “адаптация”, “рецепция” и пр., вывод был бы иным?
Высказанные сомнения ни в коей мере не снижают научной значимости предпринятой екатеринбургскими коллегами попытки теоретизировать одну из ключевых проблем российской истории. Они лишь подчеркивают, что на этом направлении еще много предстоит сделать.