“Советские люди с женскими телами” – название говорящее, особенно для докторской диссертации. Необычное соединение в заглавии диссертации перформативных практик “красоты” и “материнства” с указанным хронологическим периодом также могут заинтриговать читателя. Однако в изучении двух фундаментальных аспектов “женского”, двух основных практик формирования фемининности при ближайшем рассмотрении нет ничего необычного. Их сосуществование и взаимодействие друг с другом в пространстве и времени – вот что делает исследование уникальным.
Рецензируемая работа является результатом многолетних исследований Юлии Градсковой, лектора Сёдертёрнского университета в Швеции. Целью исследования автор видит “анализ того, как практики красоты и материнства в советском контексте вводили в действие различные представления о женском” (с. 313-314). Обосновывая актуальность темы, Градскова указывает на современные проблемы в области историографии сталинизма и особенно изучения гендерных аспектов советской повседневности 1930–1960-х гг.: монолитность исследовательских дискурсов и доминирование концепций типа “гендерный контракт” (“контракт работающей матери”); идея специфичности российского контекста формирования женского; безапелляционная оценка советской женщины как работавшей против своей воли и вынужденной отказываться от личной заботы о детях в пользу государственной системы заботы о них в контексте современных дискуссий о социальном государстве в России; практическое отсутствие исследований советской периферии, особенно с гендерной позиции, и, наконец, формирование “женского взгляда на историю”, обращение к жизненному опыту отдельных женщин (с. 11-12). В конце концов автор подключается к текущей дискуссии о влиянии советского прошлого на формирование современной российской идентичности в контексте некоторой ностальгии по этому прошлому и фантазий на тему “золотого века” сталинской повседневности.
Изучение повседневности требует соответствующих источников. Градскова делит все источники на две группы: литературу о женщинах и для женщин (книги о правилах поведения, советы хозяйкам, журнальные и газетные статьи и иллюстрации) и устные истории и другие материалы личного характера (21 интервью и фотографии из частных фотоальбомов). Так, используются не только центральные советские журналы, выходившие в Москве (например, “Работница” или “Здоровье”), но и журналы, публиковавшиеся в национальных республиках (например, казанский “Азат Хатын” или уфимский “Башкортостан Кызы”). Дидактическая литература также включает обширный перечень журнальных статей, отдельных изданий и справочников, посвященных различным аспектам материнства, моды, красоты, гигиены и здоровья.
Проведенные интервью позволили автору дополнить анализ газетно-журнального дискурса и дидактической литературы анализом практик, представленных через призму субъективной гендерной идентичности опрошенных женщин. Респондентки делятся на три демографические когорты: 1920-х, 1930-х и 1940-х годов рождения, что позволяет проследить эволюцию конструирования изучаемых практик. Среди респонденток представлены разные этнические (русские, башкирки и татарки) и социальные группы (хотя определение социального статуса в рамках советской действительности было крайне затруднено). Обычно использование интервью, подбор респондентов и репрезентативность выборки вызывают дискуссии, но автор достаточно хорошо понимает сложность интерпретации интервью (с. 41-49) и очень грамотно работает с материалами устных историй.
С методологической точки зрения Градскова явно предпочитает концепции, разработанные в рамках западной гендерной теории и теории повседневности. Используя феминистские исследования и работы Мишеля Фуко, автор отмечает, что оппозиция “норма/девиантность”, пусть и формирующаяся в условиях открытого проявления насилия со стороны государства, тем не менее, весьма релевантна для анализа перформативных практик материнства и красоты в сталинские времена. Теории повседневности используются автором в контексте теории субверсии (в интерпретации Мишеля де Серто и Джудит Батлер). Две основные концепции дополняются вспомогательными теориями воспроизводства системы “фемининностей” (К. Уэст и
Д. Циммерман), а также концепцией интерсекционностей Нины Люкке (с. 24-28). В результате под материнством (maternity в отличие от motherhood) понимается комплекс практик, связанных с беременностью, родами и уходом за грудным ребенком; под красотой (beauty) – совокупность практик, связанных с нормативностью внешнего вида и уходом за телом, волосами, одеждой и обувью (с. 28, 314). Обе эти практики позиционируются как ключевые для конструирования фемининности и женской персональной идентичности.
Работа делится на две части по характеру используемых источников и соответствующих дискурсивных практик. Первая часть (гл. 2-4), “Советские публикации о материнстве и красоте”, посвящена анализу дидактической литературы и нормативным концепциям женского. Вторая часть (гл. 5-7), “Помня советское прошлое”, – субъективным оценкам перформативности данных практик через призму женского опыта на основе взятых автором интервью.
В первой части предлагается несколько важных выводов. Прежде всего, дискурсивные практики материнства представляются стабильными и относительно преемственными в изучаемый период. Основная риторика связана с идеей о том, что материнство есть очевидное и необходимое состояние женщины, а также признак “счастья”. Однако материнское тело рассматривалось государством как предмет опеки и контроля. Как и все естественное, материнство неизбежно становилось объектом приложения “научного” подхода. Дискурс медикализации материнства связывал идеи гигиены, государственного благосостояния и социального обеспечения с материнством как практикой. В изучаемый период идеи сознательного материнства и “социального” материнства хотя и были полностью маргинализированы, однако оставались в дискурсивной практике. В частности, идея сознательного материнства присутствовала в публикациях о важности участия матери в процессе воспитания ребенка, что превращало материнство в “занятие”. С другой стороны, публикации на тему красоты, здоровья, ухода за телом и вкуса также составляли важный аспект конструирования советской женственности. Здесь доминировали две тенденции: урбанизация и европеизация. Так, внешний вид женщины тяготел к “городскому” образу, в то время как крестьянский, деревенский образ был менее престижен. Универсальный тип женской красоты был условно “европейским”, что достигалось за счет сглаживания этнических и местных черт (например, отказа от национальных костюмов в повседневной жизни). Признаком хорошего вкуса становится “скромность”, конструируемая посредством соблюдения гигиены и функциональности в одежде и прическе.
Вторая часть является своего рода зеркалом, позволяющим увидеть, в какой мере доминантные дискурсы материнства и красоты воспринимались обычными женщинами. Проведенные Градсковой интервью продемонстрировали, что женщины вполне усвоили официальные дискурсы, однако в процессе повседневной жизни адаптировали и модифицировали их сообразно нормам здравого смысла. Практики красоты, функционировавшие вне рыночного пространства индустриализации, были отделены от потребностей обычных женщин 1930–1950-х гг. Выглядеть “женственно” было трудно по причине бедности, недостатка аксессуаров, парфюмерии и продуктов ухода за телом. Однако данная ситуация компенсировалась домашним производством одежды (особенно нарядной), что было характерно и для других стран. Все это создавало дополнительные трудности для советских женщин, которые идентифицировали свою фемининность через внешнюю привлекательность, параметры которой оценивались мужчинами. (С 1950-х гг. советская промышленность начала широкое производство одежды, в том числе нарядной, и продуктов для красоты и здоровья.)
В отношении материнства респондентки обнаружили противоречивые оценки медикализации и собственно медицинских учреждений. Хотя медикализация виделась как основное достижение в области улучшения жизни женщин в изучаемый период, однако медицинские учреждения (поликлиники, родильные дома, больницы) рассматривались как места жесткого дисциплинирования, где доктора (и мужчины и женщины) осуществляли авторитарный контроль во имя науки и советского государства. По крайней мере до конца 1950-х гг. подобная авторитарная медикализация сочеталась с катастрофическим недостатком информации о процессах беременности и родов. Помощь государства, выражавшаяся, прежде всего, в социальном обеспечении (молочные кухни и детские сады), оценивалась как неадекватная, что заставляло женщин пользоваться традиционными семейными связями. Автор заключает, что нормы красоты и материнства в советском обществе стали более гомогенными к началу 1960-х гг. В условиях изоляции и идеологического контроля советские женщины, тем не менее, следовали общему курсу западной моды, что для них являлось признаком модернизации. Однако на периферии, например в восприятии башкирских женщин, эти нормы ассоциировались с процессом русификации и колониальной политикой центральных властей. Таким образом, дискурсы материнства и красоты, по мнению автора, подвергались заметному влиянию повседневных ритуалов и норм здравого смысла.
В основном заключении Градскова предлагает сценарии развития материнства и красоты в соответствии с изученными практиками. Эти сценарии концентрируются вокруг эссенциалистских подходов к телу и фемининности, интерпретируемых с помощью систем контроля и дисциплинирования. Главной проблемой здесь является отсутствие интегрированной концепции советской женственности, основанной на оценке специфичности воспроизводства изучаемых практик. Складывается ощущение, что советские женщины (вопреки контролю и идеологическому гнету) мало чем отличались от своих западных сестер, стремясь следовать моде и привлекательно выглядеть, а в области материнства следовали общему традиционному пониманию естественности женского “предназначения” к деторождению. Данный вывод подрывает стереотипное представление о советской женщине как “бесполой”, “андрогинной”, ориентированной на те же политические и социальные идеалы, что и мужчина. Однако, чтобы верифицировать этот вывод, на наш взгляд, необходимо изучать фемининность в совокупности с маскулинностью и практиками конструирования советской мужественности, чтобы до конца понять, насколько наши идеологические гендерные стереотипы об этом периоде соответствуют реальности. Если концепция “гендерного контракта” не имеет особого смысла применительно к данному конкретному периоду, то необходимо обратить внимание на другую сторону этого контракта – мужчину.
Писавшие об этой книге рецензенты уже отмечали, что наиболее интересной частью исследования являются интервью, проведенные Градсковой.^[1] На наш взгляд, наиболее ценным и интересным аспектом работы является верификация нормативных концепций и дискурсов в рамках индивидуальных жизненных историй конкретных женщин, так как сами по себе интервью, вне контекста поставленной проблемы, интересны лишь с познавательной точки зрения (особенно для западного читателя).
Безусловно, многое из материалов интервью и советских публикаций знакомо российскому читателю старшего и среднего поколений, так как эти нормы и практики оставались релевантными и для советских женщин, рожденных в 1950–1970-е годы. Вывод о противоречивости нормативных научных и идеологических концепций и неоднозначности их рецепции на повседневном уровне задает концептуальную рамку восприятия этого опыта. Особенно ценно, что Градскова выявила гетерогенность в восприятии материнства как естественной функции и предназначения женщины, с одной стороны, и как “занятия”, профессии, которой надо обучать, – с другой. Созданная ею неоднозначная картина позволяет опровергнуть многие идеологизированные стереотипы, возникающие у молодого поколения, а также усложняет реинтерпретацию советского прошлого миллионов российских женщин в рамки нового национального проекта в современной России. С этой точки зрения книга Градсковой предлагает достаточно пищи для размышлений.
Для западных читателей и специалистов выводы автора и отход от сложившихся постулатов советологии могут показаться весьма дискуссионными, что хорошо видно на примере официальной рецензии Линн Атвуд, чьи работы по гендерной истории советского периода хорошо известны.^[2] В этом контексте книга Градсковой позволяет увидеть проблемные места взаимодействия разных идеологий в современном, предположительно глобальном, научном пространстве.