А. В. Репников, ведущий специалист по истории российского консерватизма, выполнил объемную и технически трудную работу по подготовке к публикации полного текста дневника Льва Александровича Тихомирова за период 1915–1917 гг. (оригинал хранится в личном фонде Тихомирова в Государственном архиве Российской Федерации). Фрагменты из дневников одного из видных мыслителей России начала XX века публиковались в предыдущие годы неоднократно и всегда приковывали внимание историков и общественности.^[1]
Такое внимание закономерно, ибо речь идет об активнейшем деятеле революционного движения народнического периода, одном из лидеров “Народной воли”, пережившем годы заключения в Петропавловской крепости и ссылки, убежденного в начале своего общественного пути, “что мир развивается революциями”. Но еще больший интерес вызвал резкий переворот в его мировоззрении, не только отход от революционного движения, но и его осуждение. Лев Александрович, направивший Александру III открытое письмо исполнительного комитета “Народной воли” с недвусмысленными угрозами в адрес императора, спустя несколько лет подал ему же прошение с просьбой о помиловании, опубликовал брошюру “Почему я перестал быть революционером”…
Период в истории России, отраженный в новой публикации (1915–1917 гг., т.е. эпоха Первой мировой войны, кануна революции 1917 года) особенно интересен. Революция, о которой Тихомиров мечтал и которую активно готовил в начале своей общественной деятельности, в конце жизненного пути воспринималась им уже как национальная катастрофа. Собственно, сама “изюминка” публикации как раз и состоит в сочетании двух выше указанных факторов: с одной стороны, крах монархии и революция, турбулентные и судьбоносные события для всей российской истории и, с другой, их видение глазами крупного мыслителя и общественного деятеля.
Масштаб личности Тихомирова, цельность и в то же время противоречивость, обширная эрудиция, аналитический подход проявляются как в оценке крупных общественных явлений, так и обыденных бытовых мелочей. Невзирая на ухудшавшееся здоровье и условия жизни, он продолжает работать над книгой “Религиозно-философские основы истории”, штудируя произведения выдающихся мыслителей, источники и академические исследования, в том числе на французском, немецком языках (С. 170). Дневник позволяет увидеть многие стороны мыслительной лаборатории Тихомирова: научную добросовестность и щепетильность, постоянную саморефлексию и высочайший уровень самокритичности (С. 182 и др.). Читатель дневника постоянно встречает свидетельства высоких требований, предъявляемых Львом Александровичем к научным исследованиям: “Сидел дома, занимался переделкой ХVIII главы; работа идет трудно, множество новых данных, которые узнал после ее написания. Приходится почти заново писать” (С. 188, 267). Тихомиров отдает себе отчет в том, что рациональное знание имеет свои пределы, говоря о “неисправимой слабости науки” (С. 290) (“…для понимания событий нужны более интуиция и прозрение вдохновения, чем огромные знания…”, в свою очередь, без знаний “нельзя принять и вдохновения, иначе оно поведет к простым фантастическим сказкам. Ars longa est, vita brevis, brevissima (наука необъятна, а жизнь слишком коротка, и, в конце концов, век учись, а умрешь невеждой” (С. 290)).
Высокий уровень научной рефлексии органично сочетается у него с глубоко религиозным характером мировоззрения. Это свойство мышления Тихомирова ярко проявилось в одной из последних дневниковых записей (8 мая 1917 года), звучащей как исповедальное признание или кредо:

“…Увидеть окончательный исход – мне, без сомнения, не суждено, но испытать все горе и страдания и все разорение первого периода – совершенно неизбежно. Конечно, я достаточно объективен, чтобы не судить об интересах России по своим собственным интересам. …Одно можно сказать: против Воли Божьей не пойдешь и да будет Его Воля, как бы тяжко ни было страдание. А вот относительно Бога – новая Россия проявляет большое отпадение. Трудно и в этом отношении определить степень отпадения Народа от Бога, но факт несомненен…. Я ухожу с сознанием, что искренне хотел блага народу, России, человечеству. Я служил этому благу честно и старательно. Но мои идеи, мои представления об этом благе отвергнуты и покинуты народом, Россией и человечеством. Я не могу признать их правыми в идеалах, я не могу отказаться от своих идеалов. Но они имеют право жить, как считают лучшим для себя. Я не могу и даже не хочу, не имею права мешать устраиваться как им угодно, хотя бы и гораздо хуже, чем они могли бы устроиться…” (С. 358)

Степень научной добросовестности Тихомирова хорошо просматривается в сюжетах о слухах. Он скрупулезно регистрирует в дневнике широко распространенные слухи – о власти Распутина в царской семье, об “измене” императрицы и т.п. Так, фиксируя в начале 1916 года слухи о смерти германского императора и взятии Львова русскими войсками, автор видит в них характеристику состояния общественного сознания: “Вероятно, в этих слухах сказывается просто народная потребность в каком-нибудь успехе. Что касается смерти Вильгельма, то, конечно, сочинить такое известие весьма натурально для спекуляций” (С. 188). Точное понимание природы слухов нисколько не преуменьшает их роли, скорее, наоборот, наводит читателя дневника на мысль о том, что они сыграли едва ли не ключевую роль в формировании того цунами общественного возбуждения, которое смело российскую монархию. Чем нелепее оказывались циркулирующие слухи (“царица чуть ли не каждый день посылает в Германию поезда с припасами; немцы и кормятся за наш счет” (С. 95), “царь уехал в Германию переждать войну – уверяют друг друга бабы на рынке”), тем более они, по мнению Тихомирова, свидетельствовали о пропасти между властями и народом: “ …дело не в этом, что распространяют, а в том, что верят” (С. 96); “Правительство не слышит народного голоса, властям никто не сказал того, что в народе толкуют промеж себя” (С. 95).
Политические пристрастия Тихомирова очевидны – он убежденный монархист, тяжело переживающий происходящий на его глазах развал монархии Романовых (“что монархия погибла – это вне сомнения”, С. 121). Однако при этом он не цепляется за ее остатки, а объективно фиксирует процесс распада монархической государственности в России. Бывший редактор “Московских ведомостей” подчеркнуто дистанцируется не только от своего правоконсервативного прошлого, но и от всяких политических игр и предпочтений (С. 117).
Тихомиров, с его огромным интеллектом, добросовестной до самоистязания саморефлексией, искренней любовью к России и горьким пониманием катастрофической глубины национального кризиса – наиболее интересный герой публикации. Предчувствие конца России и собственного конца определяет господствующий пессимистически-угнетающий тон дневника, что делает его не самым простым документом для читателя. Вместе с тем, возрастает и без того высокая степень достоверности ценного исторического источника, позволяющего и пытливому читателю, и профессионалу-историку уточнить свои представления о турбулентном начале XX столетия, переплетении судеб монархии, царской семьи и Григория Распутина, роли политических партий в крушении государства, фатальности участия России в Первой мировой войне, причинах неудач и неизбежности революционного взрыва. Текст также содержит характеристики таких государственных и политических деятелей, как П. Столыпин, П. Дурново, А. Керенский, Н. Львов, П. Милюков и др.
Судьба российской монархии – безусловно, центральная тема наблюдений и размышлений Тихомирова. Кто виноват в крахе монархической государственности? Историография данной проблемы крайне противоречива и политизирована: от марксистской безапелляционной убежденности в фатальности краха монархии в результате появления новых сил общественного прогресса, рабочих и крестьян до религиозно-монархических концепций святости личности Николая II, потерявшего власть в результате авантюристической деятельности оппозиции и революционеров. Будучи глубоко убежденным сторонником монархической государственности как единственно возможной формы правления в России, Тихомиров не прекращал попыток обосновать надежду на сколько-нибудь позитивные перспективы монархии, но вынужден был со всё большей категоричностью и горечью констатировать ее неотвратимую гибель в силу саморазложения: “…видно, все держалось личностью Царя. Умер Царь, и оказалась в стране гнилая пустышка. А теперь – если бы и явился Царь, то ничего уже не сделает и он. Да и не будет уже его. Неоткуда ему явиться. Династия не имеет ни одного человека” (С. 116, 274).
Тихомиров весьма позитивно отзывается о человеческих качествах императора и одновременно с горечью констатирует отсутствие у него способности к государственному управлению. “…Положение власти очень печально, – записывает он 21 июля 1915 года. – Обвинений против нее масса, и, к сожалению, справедливых. …Как правитель, как Царь – его авторитет исчез… Ни в Думе, ни в России о Царе как личности даже не говорят. Слова Государь, Император произносят как символ. Но власть ищут и стараются видеть не в нем, а в разных других лицах” (С. 86-87).
Публикация дневника предоставляет весомый аргумент в пользу мнения историков, указывающих на роль личностного фактора в истории: политическая слабость императора, продолжавшего сосредоточивать абсолютную власть и право на судьбоносные решения в своих руках, неадекватные оценки состояния страны, отсутствие стратегического видения стали главными причинами краха монархии и развала империи.
Чтение дневника дает, например, богатый материал для размышления о роли Распутина в этом процессе. С одной стороны, как будто подтверждается традиционная версия о гибельном влиянии Распутина на Николая, о чрезмерной роли сибирского старца в решении ключевых политических вопросов, кадровых решений в 1915 и 1916 годах. С другой, благодаря исследовательской щепетильности Тихомирова, критическому отношению к слухам создается впечатление, что роль Распутина как в общественном мнении его современников, так и в современной историографии сильно преувеличена. Распутинщина хоть и являлась видимой (и экзотической для обывателя) реальностью, но при этом была лишь вершиной айсберга. Политики и чиновники оказывались на вершине власти или ниспровергались по воле императора, который руководствовался собственными непоколебимыми убеждениями, не отличавшимися ни разумностью, ни эффективностью. Зауженное до мыслей и чувств одного человека (абсолютного монарха) поле принятия важнейших решений и отсутствие гласности в отношении того, что происходило в верхах на самом деле, способствовали гипертрофированному представлению общества о роли Распутина. Оно было настолько сильным, что, долго внутренне сопротивляясь легенде, Тихомиров в конце концов тоже “сдается”: “В основе всего только Григорий Распутин… И вот только из-за этого ничтожного и гнусного человека потрясают самые основы монархии” (С. 313-314). И все же новая публикация дневника Тихомирова является, на наш взгляд, весомым документальным подтверждением постсоветской академической версии о “косметической” роли сибирского старца в крахе монархии Романовых – “влияние Распутина никогда не было беспредельным и в силу этого не могло стать фатальным”.^[2]
В дневнике есть несколько эпизодов, подтверждающих подобные суждения. Отставка великого князя Николая Николаевича, единственного лица, пользовавшегося доверием армии и России (С. 105), – событие, едва ли не предопределившее поражение России в Первой мировой войне, – оценивается Тихомировым как роковая ошибка Николая, яркое свидетельство неспособности императора осуществлять вменяемую кадровую политику.^[3]
Оценки политической ситуации в России в годы Первой мировой войны особенно негативны и пессимистичны в дневнике Тихомирова. Они достигают просто апокалипсического уровня задолго до взрыва 1917 года. Тихомиров регулярно называет главную, по его мнению, причину катастрофы – отсутствие эффективных государственных деятелей, но не дает никакого ответа на вопрос, каким образом рекрутировать этих людей. Он не видит альтернативы ни в либерально-демократическом устройстве в целом, ни в деятельности политических партий, неизменно отзываясь о них в высшей степени критически (см. например, С. 103). После прочтения дневника остается ощущение, что консерватизм в России начала XX века был скорее настроением, чем политической программой. Его апологеты могли довольно точно и глубоко анализировать реальный ход событий, предостерегать, предчувствовать, но программы выхода из общенационального кризиса они не имели.
Тихомиров следил за ходом военных действий с пристрастием и надеждой на победу, используя в качестве источников прессу, нечастые, а потому особенно ценные беседы с участниками военных действий, письма сына и знакомых с фронта. Его горький вывод о причинах неудач русской армии однозначен: слабость и неэффективность высших военачальников, отсутствие продуманной стратегии: “…эти люди, конечно, заслуживают виселицы без различия степени вины…” (С. 135).^[4]
Если, комментируя дела в армии и на фронте, Тихомиров выступал сторонним, хотя и вдумчивым наблюдателем, то картина социально-экономического состояния страны, составленная из его дневниковых записей, есть комбинация обобщенной профессиональным аналитиком обширной информации и собственного обывательского опыта выживания в ухудшавшихся условиях войны. Она свидетельствует о том, что организация тыла, снабжение войск и населения как производные от общей экономической неустроенности и неэффективности были “ахиллесовой пятой” России. Дневник пестрит упоминаниями о казнокрадстве, воровстве, мошенничестве, спекуляции (С. 275-276), “общем барышничестве” (С. 287). Деградацию экономической ситуации можно наглядно видеть и в ухудшающемся положении семьи Тихомировых: исчезают предметы первой необходимости.^[5]
Перелистывая страницы дневника, читатель вынужден констатировать: катастрофа 1917 года надвигалась фатально, неминуемо. Она стала логическим следствием политики отказа от модернизации страны, которую династия и правительственные верхи проводили с 1881 года. Парадоксально, но этот вывод противоречит убеждениям самого Тихомирова, являвшего собой скорее пример противника модернизации, для которого развал империи начинался только со времени воцарения Николая II.
Примечательно, что при всей свойственной ему истязающей (само)критике автор дневника не подверг анализу важнейшее политическое решение Николая II о вступлении России в войну. Более того, крайне скептически оценивая ведение военных действий со стороны российского руководства, Тихомиров проговаривается, что в глубине сознания долго не терял надежды на прорыв России к Средиземноморью. “Германия одержала новую победу: Болгария мобилизовалась, – записывает Тихомиров 13 сентября 1915 года, – …теперь о Дарданеллах и Константинополе нечего и думать” (С. 135). Для современного исследователя это свидетельство глубины и силы имперских иллюзий, в плену которых оказалась и самая мыслящая часть нации. Таким образом, она (в том числе и Тихомиров) и понесла свою долю ответственности за глубоко ошибочное решение императора об участии России в Первой мировой войне.
Интересны последние заметки Тихомирова, датированные 1917 годом. Прежде всего, они подтверждают далеко не случайный, национальный, массовый характер февральских событий. “Теперь против Царя – в смысле полного неверия в него – множество самых обычных ‘обывателей’, даже тех, которые в 1905 году были монархистами, правыми и самоотверженно стояли против революции” (С. 331). “…Ясно, что бесконечно громадное большинство народа за переворот” (C. 348), “прямо всеобщее присоединение к Временному правительству” (С. 349).
В мае-июле 1917 года у Тихомирова сохраняются серьезные надежды на развитие по пути умиротворения. Они были связаны с тремя обстоятельствами: созданием коалиционного правительства, возможностью продолжить небезуспешные военные действия (так как изменился характер войны – правительство объявило, что не хочет ни аннексий, ни контрибуций, С. 356) и феноменом Керенского, на которого возлагались надежды по выведению государства из тупика (С. 360). Однако уже к 21-22 июля наступило разочарование (“нет у него (Керенского. – прим. Л. С.), по-видимому, настоящей силы государственного человека” (С. 361, 360)). А спустя несколько недель (запись 15 августа 1917 года, последняя, содержавшая оценки общественной ситуации) надежды на национальный консенсус и вовсе исчезли: “Похоже, что мы безысходно погибли. Такого полного отсутствия народного единения – никогда не было, а власть бессильна” (С. 363).
Полный отчаяния дневник Льва Тихомирова позволяет сделать вывод о том, что едва ли не главной причиной неисчислимых бед России в начале прошлого века, как, впрочем, и на протяжении последующей истории, являлось отсутствие возможности для гражданина участвовать в жизни нации, эффективно для государства, семьи и себя самого использовать собственные способности и умения. Выдающийся русский интеллектуал не видел путей формирования такого общественного устройства и использования его потенциала в сложных, драматических исторических ситуациях. Хочется надеяться, что столетие спустя шансов и оснований найти ответы на трудные вопросы будет больше. И одним из материалов, стимулирующих мысль нашего современника, является заостренная саморефлексия Льва Тихомирова – ценный исторический источник, пополнивший отечественную историографию России начала XX века.