Большая часть материалов, публикуемых в предлагаемом вниманию читателей номере, посвящена советской истории и даже еще конкретнее – главным образом, первым послевоенным десятилетиям. Отчасти узкие хронологические рамки публикуемых материалов (как правило, не характерные для Ab Imperio) объясняются темой номера: “Политические и экономические союзы: диалектика бедности, богатства и политического господства”. Очевидно, опыт советского общества середины ХХ века оказался наиболее подходящим полигоном для анализа социальных, культурных, политических и психологических механизмов, превращающих “соседей” в сообщество, что и нашло свое отражение в тематике присланных для публикации материалов. Обращаясь к советской истории, наши авторы делают попытку разобраться, каким образом изначальное (нейтральное) состояние “соседства” осмысливается и маркируется как взаимоотношения с “врагами” или “друзьями”, используя при этом подход новой имперской истории с ее фокусом на изменяющихся лояльностях и идентификациях.
Из перспективы XXI века даже последние десятилетия советского периода представляют собой “историю”. Историография этого периода постепенно стала важным источником инноваций, усложняющих наше понимание прошлого и дающих ценный материал для осмысления парадоксов империи и национализма. В контексте советской историографии развивались такие важные дискуссии последнего десятилетия, как форматирующая историческое сознание роль границы 1917 года, формирование советской субъективности, характер советской политики в отношении национальностей (“империя позитивного действия”) и другие. Многие из этих дискуссий, в свою очередь, помогали формулировать основные вопросы новой имперской истории, что ярко проявилось в настоящем номере AI.
Советская история эпохи войн и террора наглядно демонстрирует неочевидность логики складывания политических и культурных союзов. Советский официальный исторический нарратив и современные постревизионистские трактовки советской истории в общем сходятся в том, что советское общество сформировалось как единая политическая нация благодаря интегрирующей роли коммунистической идеологии. Люди, учившиеся “говорить по-большевистски” и думать как “советские субъекты”, автоматически вливались в общее культурно-политическое пространство (“друзей”). Отвлечемся от общих схем и взглянем на реальный социальный контекст общества, разрываемого холодной гражданской войной доносов и репрессий, депортаций и фильтраций военного времени, “вторым изданием крепостного права” в деревне и стигматизацией населения, пережившего оккупацию в годы войны (не забудем и об этнокультурной гетерогенности). Это общество оставило после себя миф о крепком “политическом и экономическом (и культурном) союзе”, но слишком мало неподцензурных личных документов, позволяющих делать широкие обобщения, не опасаясь попасть на крючок старой советской идеологической машины. Таким образом, имперская ситуация в советском контексте требует особого внимания к исторической динамике и к зависящим от контекста практикам.
Один вариант деконструкции советского мифа предложил Тимоти Нунан в статье, посвященной презентации советской Средней Азии в 1930-х годах на страницах журнала “СССР на стройке” (рубрика “История”). Этот пропагандистский журнал, ориентированный на зарубежных или высокопоставленных советских читателей, оказался также творческой лабораторией для плеяды замечательных советских фотографов-авангардистов. Анализируя изобразительный ряд журнала в контексте политизированной фотографии в США того времени, Нунан приходит к интересным выводам, вычленяя специфику и закономерности современного языка фотографии и репрезентации модерности из более широкого идеологического контекста журнала. Даже в пропагандистском журнале попытка создать единый и непротиворечивый советский нарратив провалилась, поскольку изобразительный ряд упрямо отказывался складываться в непротиворечивую иллюстрацию идеологически выверенных текстов. Оказывается, “советскую субъективность” нельзя увидеть воочию, ее можно только представить себе на основе идеологических текстов – но будут ли совпадать представления разных читателей, обладающих разным воображением?
Сергей Екельчик обращается к еще более, казалось бы, идеологически выверенному советскому институту: выборам в Верховный Совет и местные органы власти, точнее, роли агитаторов во время предвыборной кампании. В статье, посвященной послевоенному Киеву, реконструируется деятельность агитаторов: их назначение, встречи с рядовыми гражданами, пропаганда и сбор жалоб и пожеланий для передачи официальным инстанциям. Как выясняет автор, политическое руководство очень серьезно относилось к предвыборной кампании и вовсе не воспринимало ее как пустой спектакль (как полагали сторонники теории тоталитаризма). С другой стороны, участвовавшие в предвыборной агитации люди (каждый пятнадцатый избиратель становился агитатором) вовсе не обязаны были демонстрировать особую идеологическую сознательность – их работа заключалась в транслировании официозной пропаганды. Таким образом, деятельность агитаторов представляла собой важнейшую социальную практику квазидемократического участия граждан в политической системе. Регулярно довольно значительная часть населения должна была выступать в роли представителей государства, волей или неволей разделяя ответственность за его политику и в то же время переводя ее на менее формальный язык межличностного общения со своими соседями по дому, по округу. Таким образом, важнейший элемент социализации и гражданской интеграции населения осуществлялся вне зависимости от степени его идеологической индоктринации и во многом помимо репрессивного аппарата государства, усилиями самих людей. Что специфически советского или “большевистского” было в этой практике, насколько модерным и эффективным было государство, полагавшееся на соседскую самодеятельность (пусть и цензурируемую) в деле перевода казенной идеологии на язык, понятный и близкий рядовым гражданам?
Та же проблема адекватности политического языка и пропаганды социальным реалиям обсуждается в статье Кристин Эванс, посвященной телевидению начала брежневского периода. Наступление эпохи электронных массмедиа только обострило проблему несовпадения документального изобразительного ряда и текстуального идеологического нарратива (обнаруживаемого уже в иллюстрированном “СССР на стройке” 30-х годов). Создание новой информационной программы “Время” в 1968 г. в соответствии с мировыми образцами информационного вещания должно было представить новый образ единого советского общества. Трудности, с которыми столкнулись создатели программы и курирующие телевидение чиновники, свидетельствуют о сохранении принципиальной дискретности “советского хронотопа” и в начале 70-х годов, об иллюзорности достигнутого социального союза. Как и в случае с агитаторами позднесталинского периода, конкретные идеологические соображения начинали играть второстепенное значение по сравнению с проблемами технического и культурного характера. Преодолевая частично эти проблемы, программа “Время” создавала близкий нормативному цельный образ единой страны – но какую часть социальной реальности отображал этот образ, и существовало ли интегрированное социальное пространство за пределами официозной среды, транслируемой советским ТВ?
Публикуемые в архивной рубрике материалы позволяют подойти к ответу на поднятые в исторической рубрике вопросы с другой стороны. Знаменитая Американская выставка лета 1959 года в Москве явилась крупнейшим просчетом советского политического руководства, поскольку познакомила миллионы советских посетителей с образом массового потребительского общества. Пытаясь поддерживать паритет в гонке вооружений, СССР был обречен на поражение в мирном соревновании за качество жизни граждан. Особое значение выставки 1959 года для историков заключается в том, что на протяжении полутора месяцев организаторы вели Книгу отзывов посетителей, четыре тома которой чудом дошли до наших дней. Публикуемые в номере выдержки из Книги отзывов, предваряемые вводными статьями Марка Липовецкого и Алексея Фоминых, позволяют взглянуть на СССР и Америку хрущевских времен глазами советских людей. Американские организаторы предпринимали специальные меры предосторожности, чтобы защитить записи Книги отзывов от контроля КГБ, а многие советские граждане специально приходили на выставку, чтобы оставить запись в книге как послание заокеанским читателям. Патриотические и антисоветские, антирусские и антиамериканские, эти записи полностью опровергают представления о гомогенности советского общества и возвращают нас к вопросу о механизмах, поддерживавших его реальное или кажущееся единство. Более того, эти материалы добавляют “внешнеполитический” аспект проблеме маркирования Другого (“соседа”) как врага или друга. В определенном смысле анализ записей позволяет поставить чистый эксперимент, который может иметь значение и для объяснения внутрисоветских социальных отношений солидарности и вражды: во время выставки советский гражданин сталкивался с новым жизненным опытом, который зачастую осмысливал на страницах Книги отзывов, вступая при этом в своего рода дискуссию как с советским официозом, так и с записями-реакциями своих сограждан, не говоря уже о реальном или воображаемом посыле американских организаторов выставки. Накачанные годами антиамериканской пропаганды, многие люди признавались, что главным открытием на выставке для них стали не космически недоступные товары (автомобили по цене годового заработка рабочего или цветное телевидение), а живые американцы – многочисленные русскоговорящие гиды, постоянно окруженные толпой любопытных. Как показывают публикуемые материалы, маркирование Другого как “друга” или “врага” обусловлено обстоятельствами и личным восприятием не в меньшей степени, чем структурными предпосылками и идеологическими установками. Сети горизонтальной солидарности возникают из непосредственного общения и взаимной заинтересованности, однако остается открытым вопрос, насколько устойчивы возникающие спонтанно связи, способны ли они распространиться в масштабах всего общества (или на отношения между двумя обществами), или необходимо институциональное посредничество и поддержка?
Принципиальная гетерогенность и дискретность советского общества бросают вызов официальному советскому нарративу и некоторым его историографическим интерпретациям, но являются отправной точкой для исследователей, работающих в русле новой имперской истории. Важным событием для развития этой дисциплины стал выход в издательстве Принстонского университета синтетической работы Джейн Бурбанк и Фредерика Купера “Империи в мировой истории: власть и политика различий”, которая осмысливает политику по управлению различиями как центральный стержень всемирной истории. Редакция журнала взяла интервью с авторами, публикуя его в рубрике “Методология”. В частности, речь зашла о месте российской истории в предложенной Бурбанк и Купером трактовке всемирной истории, о том, насколько широко применимо само понятие “империя” к разным регионам и эпохам, о перспективах и ограничениях традиционной национальной и новой имперской парадигм, и о том, как опыт гетерогенности и управления различиями может служить рамкой для восприятия всемирной истории. Книга “Империи в мировой истории” заняла пустовавшую до сей пор нишу учебного пособия, в котором исторический опыт человечества на разных континентах и в чрезвычайно длительной временной протяженности осмысливается через комплексный политический, социальный и экономический контекст существования в империи. Безусловно, эта работа вызовет много разнообразных откликов в историческом сообществе, и столь же очевидно, что после выхода “Империй в мировой истории” дискуссия о плодотворности взгляда на историю через опыт гетерогенности будет вестись во многом на языке, предложенном авторами этой книги. Редакция AI выражает глубокую признательность Джейн Бурбанк и Фредерику Куперу за их готовность к такой дискуссии, за открытость к обсуждению любых вопросов в диапазоне от опасности эссенциализации империи как категории анализа до культурных кодов модерности, которые создают (или не создают) новый имперский опыт.
В рубрике ABC Ab Imperio продолжает отслеживать ситуацию в области инструментализации политики памяти в современной России. Опубликованная здесь статья Николая Копосова, посвященная новейшим сводкам с российского “исторического фронта”, подхватывает темы предыдущих номеров, связанные с оценкой деятельности Комиссии по борьбе с фальсификациями истории. Тема иструментализации истории в современной политике косвенно поднимается и в статье Андреаса Умланда и Антона Шеховцова в политологической рубрике номера. Авторы рассматривают праворадикальную партийную политику в современной Украине, пытаясь найти объяснение маргинальности украинских ультранационалистов в особой роли постколониального дискурса и либеральных ценностей, наличии исторически сложившихся региональных различий при культурной близости “родственных” украинцев и русских, фрагментации украинского политического пространства и прочих факторах.
В определенном смысле подготовленный номер сам является практическим экспериментом, призванным прояснить механизмы горизонтальной солидарности и маркирования инаковости. Формальная принадлежность к общей профессии или, напротив, пространственная и организационная разделенность отходят на второй план, когда речь заходит о научных интересах и методологических предпочтениях. В связи с этим трудно переоценить роль журнала, который не только позволяет устанавливать новые горизонтальные связи, но также и формализовывать конфликты и расхождения.

Редакция Ab Imperio:
И. Герасимов
С. Глебов
A. Каплуновский
M. Могильнер
A. Семенов