Американская национальная выставка в Сокольниках, открывшаяся 25 июля 1959 года и длившаяся шесть недель, стала одним из важнейших событий в послесталинской культурной истории СССР. Не только потому что на ней состоялся так называемый “кухонный диспут” между Никитой Хрущевым и Ричардом Никсоном, тогда вице-президентом в администрации Эйзенхауэра, но и прежде всего потому, что именно на этой выставке впервые проявило себя самое мощное оружие холодной войны – оружие, против которого весь советский идеологический, политический, экономический и военный арсенал оказался бессилен. Это оружие – обаяние консюмеризма, западный комфорт, “просто жизнь”. Можно с уверенностью утверждать, что вкус бесплатной пепси-колы, которую посетители выставки, и прежде всего тогдашние подростки, поглощали с утра до вечера: выпив свой стаканчик, они бежали в хвост очереди за новым,^[1] – был для “оттепельного” и последующего поколения самым реальным вкусом Запада, который не смогли перебить ни идеологические заклинания, ни антиамериканские фильмы и книги, ни достижения советской науки и техники. Более того, по-видимому, именно на этой выставке смысл такого оружия был впервые осознан и американскими политиками: во всяком случае, именно с этого момента пропаганда “американского образа жизни” – как, например, в журнале “Америка” – ведется по лекалам, сложившимся на Московской выставке 1959 года.
Сама эта выставка была запланирована Советско-американским договором о культурном сотрудничестве, подписанном в 1958 году. В конце июня 1959 года (за несколько недель до выставки в Сокольниках) в Нью-Йорке открылась симметричная советская выставка, на которой, как водится, были показаны макеты спутников и атомного ледокола, тяжелых комбайнов, скульптур пролетария и Ленина и не менее монументальной ЭВМ – одним словом, это была типичная советская выставка. Московская же выставка планировалась Американским информационным агенством (USIA, закрытым в 1999 году) как принципиально инновативная даже по американским стандартам: ее архитекторами и дизайнерами были относительно молодые тогда (в особенности для проекта такого масштаба и такой политической важности) Джек Мэйси (Jack Masey), Бакминстер Фуллер (Buckminster Fuller), Фрэнк Хеджер (Frank Hedger) и Белтон Беккет (Belton Becket). Им тоже пришлось преодолевать сопротивление своего начальства. Конгресс выделил на выставку $3,6 миллиона, но одновременно попытался проконтролировать содержание выставки. Конгрессменам и сенаторам виделась типичная американская (по стандартам консервативных 50-х) выставка с традиционными картинами, изображающими президентов, и панорамами сцен из американской истории. Когда организаторы выставки проигнорировали эти “пожелания”, была применена тяжелая артиллерия: по запросу конгрессмена Фрэнсиса Е. Уокера Комиссия по антиамериканской деятельности 1 июля 1959 года провела расследование того обстоятельства, почему из 69 художников и скульпторов, представленных на выставке, 34 были замешаны в сотрудничестве с коммунистическими и левыми организациями. Примечательно, что оценка творчества этих художников – все модернисты и авангардисты – почти дословно совпадала с последующими оценками Хрущева: “куча живописных и бронзовых каракулей” (“a heavy load of doodles in paint and bronze”), “неприемлемое искусство, подрывное по своей природе” (“objectionable art of a subversive nature”).^[2] Только вмешательство Эйзенхаура остановило эту кампанию.

<img src=http://abimperio.net/pics/lipovetsky01.jpg>

Илл. 1. Страница журнала Life с репортажем с выставки. По часовой стрелке: танцующая под транслируемую музыку; толпа перед компьютером IBM; рассматривающие скульптуру Гастона Лашеза (Gaston Lachaise) (Life. 1959. Vol. 47. No. 6. P. 29).

Выставка состояла из трех павильонов, впоследствии выкупленных и оставшихся в Сокольниках: новаторского пластикового павильона, крыша которого была сделана из полупрозрачных “листьев”, или “кристаллов”; павильона, построенного дугой, с зигзагообразной крышей (он функционировал до недавнего времени), и круговой циркорамы, предназначенной для показа фильмов. Кроме того, в состав выставки входил модельный жилой (частный) дом с модельной же кухней, где и произошел исторический диспут.

<img src=http://abimperio.net/pics/lipovetsky02.jpg>

Илл. 2. Страница Life. По часовой стрелке: косметическая процедура с участием Хелены Рубинштейн (стоит справа); повышенный ажиотаж в модели супермаркета; табло со списком из 4000 вопросов, на которые отвечал компьютер IBM RAMAC (Life. 1959. Vol. 47. No. 6. P. 30).

Несмотря на то, что советские власти запретили строить на территории выставки модельный супермаркет и драгстор (стандартный американский магазин медикаментов и дешевых промтоваров) и ограничили бесплатно распространяемые товары пепси-колой, выставка не могла не поразить воображение советских людей. Здесь можно было впервые увидеть цветное телевидение: на многих огромных телеэкранах неправильной формы нон-стоп шел документальный фильм “Glimpses of the USA” (реж. Чарльз и Рэй Имсы [Charles and Ray Eames]), в соседнем павильоне не прекращался показ мод сезона 1959 года (еще весьма консервативных), а поблизости демонстровалась косметика и техника наложения макияжа. Выставка женской обуви соседствовала с выставкой громадных американских машин в диапазоне от шевроле и фордов до линкольна и кадиллака. Здесь можно было увидеть одну из первых действующих IBM и прототип видеокамеры. Была представлена также выставка продуктов из нейлона (тогдашней новинки) – рядом с произведениями 69 американских художников и скульпторов, преимущественно модернистов и авангардистов, в том числе был показан “Собор” Джексона Поллока, а особый гнев Хрущева вызвала известная скульптура Гастона Лашеза (Gaston Lachaise) “Поднявшаяся женщина” (Elevated Woman). Здесь была таблица, демонстрирующая, что можно купить на $100 – и машина для автоматического подсчета голосов на выборах. Возможность в течение трех часов слушать записи американских джазистов (а в это время еще выгоняли из институтов за музыку “на ребрах”) и выставка американских книг и журналов (“A lot of stuff disappeared... Who cares?” – впоследствии говорил один из ведущих дизайнеров выставки Джек Мейси^[3]). Выставка фотографий Эдварда Стичина (Edward Steichin) “Семья человеческая” (“Family of Man”) и безостановочная демонстрация диснеевских фильмов в циркораме. Но, бесспорно, центром выставки стал модельный дом, напичканный “корбюзианской” мебелью и отличной (даже по нынешним стандартам) бытовой техникой, включая электроплиту и посудомоечную машину с дистанционным управлением.

<img src=http://abimperio.net/pics/lipovetsky03.jpg>

Илл. 3. Страница проспекта «Автомобили компании Крайслер выпуска 1959 года – это модели завтрашнего дня». Реклама автомобилей содержала скрытую презентацию американской бытовой культуры и образа жизни. По материалам сайта www.freedomcars.ru. Редакция AI выражает благодарность за разрешение перепечатать сканы раритетных проспектов 1959 года со страницы www.freedomcars.ru/wri/ussr.shtml (последнее посещение 14 июля 2010 г.).

Предлагаемые вниманию читателей Ab Imperio выдержки из книг отзывов выставки необходимо сопроводить тремя оговорками. Во-первых, опасаясь идеологических соблазнов, советские власти постарались распределять билеты на выставку среди партхозактива, т.е. идейно закаленных и проверенных товарищей, однако выставку посетило 3 миллиона (за шесть недель!), а значит, число доступных билетов все же значительно превышало число партхозактивистов. При этом, правда, билет ограничивал время пребывания на выставке тремя часами. Во-вторых, задолго до начала выставки была распространена специальная резолюция советского Госкомитета по культурным связям с зарубежными странами (он курировал американскую выставку), в которой, в частности, предлагалось: “Необходимо, чтобы общественные организации при распределении билетов на выставку выделяли специальных людей из числа членов партии, комсомольцев и беспартийного актива для организации критических записей в книге отзывов посетителей, имея в виду критику американского образа жизни...”.^[4] В-третьих, “москвичи и гости столицы”, разумеется, включали внутренний редактор, записывая свои впечатления в американскую книгу отзывов: можно себе представить, каковы были их незаписанные реакции! Однако, думается, эти оговорки не уменьшают, а только усиливают эффект книг отзывов (четыре книги по 100 с лишним страниц каждая): даже в самых официозных записях так или иначе прорывается то потрясение консюмеристской цивилизацией, из которого вырастают многие последующие трансформции советского, да и постсоветского общества.

<img src=http://abimperio.net/pics/lipovetsky04.jpg>

Илл. 4. Страница проспекта «Автомобили компании Крайслер выпуска 1959 года...» («Додж Сиерра привез ребят на детский утренник»). По материалам сайта www.freedomcars.ru.

* * *

В своих воспоминаниях Хрущев рассказывает о том, что приглашение посетить США было передано ему Фролом Козловым, тогдашним секретарем ЦК. Якобы пакет с приглашением от президента Эйзенхауэра был доставлен Козлову с курьером в тот момент, когда последний, находясь с официальным визитом в США, осматривал недостроенный корабль с атомным двигателем. Причем речь идет не о каком-то предварительном документе, а о формальном приглашении: “Документ, находившийся в нем (в пакете. – М.Л.), был сформулирован кратко: делалось приглашение председателю Совета Министров СССР от имени президента США посетить его страну с дружеским визитом. Адресовался документ персонально мне”.^[5] Достаточно занятно выглядит и способ доставки документа такой важности: “Вернувшись, Козлов в выходной день позвонил мне на дачу, а затем приехал и сказал: “У меня есть специально для Вас пакет от президента Соединенных Штатов господина Эйзенхауэра…” (курсив мой. – М.Л.)^[6]. Понятное дело, в рабочий день для такого пустяка времени не нашлось…

<img src=http://abimperio.net/pics/lipovetsky05.jpg>

Илл. 5. Страницы проспекта «Автомобили компании Крайслер выпуска 1959 года...» («Модели Плимут принадлежат к классу самых недорогих среди наших машин. Их цена, не считая налогов и стоимости доставки, колеблется от 1900 до 2862 долларов. Для рабочего автопромышленности это значит 946 человеко-часов по средней ставке.»). По материалам сайта www.freedomcars.ru.

В этом фрагменте бросаются в глаза по крайней мере два существенных умолчания. Первое: Козлов ездил в США не как специалист по судостроению, а как первый зам. Хрущева и глава делегации, открывшей советскую выставку в США, состоявшуюся в июле 59-го в Нью-Йорке (портрет Козлова даже украшал в эти дни обложку журнала Time). Второе: приглашение от Эйзенхауэра было передано Хрущеву лично Никсоном, тогда вице-президентом, приехавшим в Москву в августе того же года, чтобы открыть и представить ответную американскую выставку. Никсон пишет об этом так:

“Walking over the grounds of the dacha with only Troyanovsky, his interpreter, with us, I brought up the invitation President Eizenhower had extended to him to come and visit the United States, which we had not discussed before… He listened without interruption and then answered noncommittally, that he would keep in touch with Andrei Gromyko in Geneva (курсив мой. – М.Л.).”^[7]

Хрущев “забыл” не только о Никсоне и американской выставке, которую тот представлял, но и о советской выставке, на которую американская была ответом. Такая забывчивость слишком логична, чтобы не вызывать сомнений. Показательно, что процитированный эпизод открывает обширную главу воспоминаний Хрущева, посвященную его визиту в США в сентябре 1959-го года и композиционно, а нередко почти дословно повторяющую “Лицом к лицу с Америкой”. Эта 700-страничная книга о поездке Хрущева была написана группой журналистов во главе с А. Аджубеем, Н. Грибачевым и Г. Жуковым, она вышла массовым тиражом (750.000 экз.) в декабре 1959-го года, а уже в апреле 60-го была награждена Ленинской премией в области литературы.

<img src=http://abimperio.net/pics/lipovetsky06.jpg>

Илл. 6. Страницы проспекта «Автомобили компании Крайслер выпуска 1959 года...» («Американцы, как и советские граждане, большие любители спорта. Особой популярностью пользуется американский футбол, матчи которого проходят на больших стадионах.»). По материалам сайта www.freedomcars.ru.

Между тем, в самом конце этой главы, после рассказа о своей поездке по США, Хрущев неожиданно – вопреки хронологии – “вспоминает” и о Никсоне, и об американской выставке и о кухонном диспуте. Он, оказывается, не все позабыл.
Хрущев оценивает выставку однозначно негативно:

“Выставка не имела успеха, потому что отношение к ней организаторов оказалось несерьезным: она носила сугубо пропагандистский характер, так как содержала главным образом фотографии или экспонаты художников и скульпторов… Выставка носила сугубо агитационный характер и не удовлетворяла запросов наших руководящих хозяйственных, технических и партийных кадров. Мы отнеслись к ней придирчиво… С моей точки зрения там не было ничего, что нам можно было бы практически использовать. Почти не было новой техники, а мы практически гонялись за всякими новинками и ожидали, что американцы что-то покажут.”^[8]

<img src=http://abimperio.net/pics/lipovetsky07.jpg>

Илл. 7. Страницы проспекта «Автомобили компании Крайслер выпуска 1959 года...» («Наличие автомобилей и хороших дорог настолько облегчает поездки, что многие американцы селятся в пригородах, продолжая работать в центре города. В связи с этим на окраинах вырастают торговые центры – сосредоточенные в одном центре магазины, где можно купить все, от продовольствия до мебели.»). По материалам сайта www.freedomcars.ru.

Интересно, что этой оценке противоречило не только реальное содержание выставки, на которой были представлена самая передовая техника и шестиспаленный model home и model kitchen, набитая самой разной бытовой техникой, и целый павильон любимых Хрущевым сельскохозяйственных машин, и выставка американских автомобилей 1959-го года. Ей противоречит и то, что сам Хрущев (буквально на следующей странице) пишет про выставку:

“когда я стал знакомиться с выставочными материалами на кухне и ее оборудованием, то увидел немало интересного… Американцы хотели показать, как организован быт в Америке, стремились поразить воображение русских. Отчасти им это удалось. Там было очень много новинок, которые заслуживали того, чтобы перенести их на социалистическую почву.”^[9]

В чем причина такой непоследовательности? Вероятно, в противоречии между установкой и непосредственной реакцией. Установка на негативное отношение к выставке была политически запрограммирована еще до начала выставки “запросами наших руководящих хозяйственных, технических и партийных кадров”, т.к. обнажала разрыв между бытом самой прогрессивной страны в мире и загнивающим капитализмом. Именно этим объясняется последовательное замалчивание выставки в советской прессе, и практическое отсутствие билетов на выставку в открытой продаже, и строгий отбор посетителей выставки из партхозактива, и, скажем, такие меры, о которых не так давно упомянул А. Герман:

“А вспомнить американскую выставку, где военные курсанты лупили бляхами молодежь! Ты мог прийти на американскую выставку, посмотреть на товары, получить какие-то буклетики, потом выйти, а где-то за углом стояли курсанты училища, уж не знаю, Дзержинского либо Фрунзе, либо еще какого-то, и ты должен был пройти сквозь строй блях.”^[10]

Показательно, что, скрепя сердце, разрешив раздачу бесплатной пепси-колы, Кремль в то же время категорически запретил раздавать бесплатную помаду Коти.^[11] Помада была пострашнее пепси-колы, потому что, во-первых, могла войти в советский быт на относительно долгое время, а во-вторых, была бы видна (в отличие от проглоченной пепси). Эта агрессия пугала больше атомной бомбы, потому что ей-то, в отличие от бомбы, нечего было противопоставить.
Но в то же время Хрущев и сам был советским человеком, которого не могли не задеть и не увлечь американские чудеса повседневной жизни. Недаром в своей импровизированной речи на открытии выставки он, несмотря на обещания перегнать Америку через 7 лет, проговаривается, что испытал “определенную зависть”! Именно поэтому он – поборник полезности – проскакивает мимо машин для голосования (честно признавшись, что “нас это не интересует”), всякого рода агротехники и даже IBM (в передаче репортера “Time” его реакция была следующей: “To shoot off the rockets, we have computers, and they are just as complicated as this”) – и надолго застревает в типовом частном доме и особенно типовой кухне, где разгорается знаменитый кухонный диспут с Никсоном. В воспоминаниях Хрущев утверждает, что эта дискуссия началась и вращалась вокруг автомата для выжимания лимонного сока. Приведу еще одну большую цитату, так как она весьма показательна:

“Я задал вопрос, и с этого все началось: “Господин Никсон, думаю, что организаторы выставки несерьезно отнеслись к СССР и показывают нам не главные вещи. Вот автомат, который выжимает сок. Его требуется для чая несколько капель. Облегчает или не облегчает труд хозяйки такой автомат? По-моему, не облегчает: потребуется меньше времени и труда, чтобы разрезать лимон ножом.
Хотя я рос среди шахтеров, но лимоны были им доступны, и мы покупали их. Часто пили чай с лимоном, стоил он гривенник за штуку… Зная лимоны, я продолжал: “Ту же работу можно вручную сделать быстрее, чем сложным аппаратом, который вы выставляете. Для чего вы нам это показываете? Хотите ввести нас в заблуждение и продемонстрировать нереальные вещи?” Он (Никсон) доказывал обратное, и очень горячо. Я отвечал тем же, ибо во время спора тоже вхожу в азарт. Наш спор разгорелся и затянулся. Его наблюдали журналисты, которые нас сопровождали. Они были с магнитофонами и все записывали. Потом долгое время эта беседа обыгрывалась журналистами в буржуазной печати.”^[12]

Конечно, показательно, что Хрущеву и не приходит в голову, что лимон можно не только капать в чай, но и просто пить в виде сока с сахаром или, предположим, делать натуральный лимонад. Еще более показательно и то, что он, многолетний член советской партийной элиты, доказывая свое личное “знакомство с лимонами”, ссылается на дореволюционные времена и дореволюционные лимоны, тогда доступные рабочим. Как подсказала при обсуждении этой статьи М. Чудакова, согласно Кремлевскому этикету, лимон в стакане с чаем полагался только Сталину – о чем Хрущев, разумеется, знал: лимон, таким образом, для него ассоциировался с высочайшим социальным статусом, а американская лимоновыжималка выглядела прямым глумлением. Парадоксальным образом, этот фрагмент выдает тоску по утраченному быту, пробужденную в закаленном номенклатурщике американской выставкой. Ту самую тоску, которая спустя двадцать лет в полной мере развернется в культуре застоя, в брежневской коллекции автомашин, “березках”, спецраспределителях и прочих радостях эпохи дефицита.

<img src=http://abimperio.net/pics/lipovetsky08.jpg>

Илл. 8. Страницы проспекта «Автомобили компании Крайслер выпуска 1959 года...» («Американцы часто проводят отпуск в своих автомобилях, совершая продолжительные поездки по автомагистралям страны, общая протяженность которых достигает 3430000 миль. Вы видите, как американская семья собирается двинуться в путь на своем Крайслере. Эта замечательная машина носит имя основателя нашей компании Уолтера П. Крайслера, начавшего свою карьеру простым механиком.»). По материалам сайта www.freedomcars.ru.

Однако, самое удивительное в этом фрагменте состоит в том, что он не имеет никакого отношения к кухонному диспуту с Никсоном. Диспут снимался телекамерами, был показан тремя американскими каналами, а его сокращенная стенограмма попала даже в советские газеты. На самом деле, во-первых, спор Хрущева с Никсоном начался не с лимоновыжималки, а со стиральных машин – приспособления во всех отношения менее “надуманного”, даже с точки зрения Хрущева. Во-вторых, бытовой техникой беседа не ограничилась, как можно подумать по изложению Хрущева: после миролюбивой фразы Никсона (“Isn’t it better to be talking about the relative merits of our washing machines than the relative strength of our rockets?… Isn’t’ this kind of competition you want?”)^[13] Хрущев неожиданно потерял контроль над собой и резко сменил тональность и содержание дискуссии. В пересказе Никсона (фактически идентичном стенограмме, опубликованной в журнале Time) хрущевская эскапада выглядела и звучала так:

“At this he gave the appearance of turning angry and, jamming his thumb into my chest, he shouted: “Yes, that's kind of competition we want, but your generals say they are so powerful they can destroy us. We can also show you something so that you will know the Russian spirit. We are strong, we can beat you”.”^[14]

Эта, казалось бы, немотивированная вспышка агрессивности, как, впрочем, и многочисленные подмены и перестановки в анализируемой части мемуаров Хрущева указывают на травматический характер его восприятия американской выставки. Как пишет М. Эпштейн, суммируя соответствующие исследования по психологии, травма – это “негативная референция, которая не воспроизводит реальности посредством достоверных образов, но указывает на непредставимое, немыслимое, нечувствуемое… Травма, с одной стороны, прерывает процесс отсылки к реальности, но, с другой стороны, вводит в действие отрицательную референцию как свидетельство о том катастрофическом, чрезмерном опыте, который разрушает саму предпосылку опыта”.^[15] Пожалуй, самым ярким примером такой негативной референции становится всплывающий образ лимона, доступный дореволюционному шахтеру и забытый в советской стране после пережитого катастрофического опыта. Но дело, разумеется, не только в этом.

<img src=http://abimperio.net/pics/lipovetsky09.jpg>

Илл. 9. Страницы проспекта «Автомобили компании Крайслер выпуска 1959 года...» («Сейчас каждый расположенный у воды городок имеет, по крайней мере, одну пристань для лодок и маленьких катеров.»). По материалам сайта www.freedomcars.ru.

Выставка действительно прерывает для Хрущева (и всей советской цивилизации) “процесс отсылки к реальности”. Во-первых, он не может поверить, что американская (шире – капиталистическая) цивилизация выставляет в качестве главных доказательств своей силы не ракеты, не тяжелое машиностроение и не атомные двигатели, а стиральные машины, кухонное оборудование с дистанционным управлением и соковыжималки. С его точки зрения, все это “несерьезно” (слово, трижды повторенное в хрущевском мемуаре о выставке). Поэтому ему кажется, что от него специально скрывают что-то чрезвычайно важное, так сказать, американскую военную тайну – подлинный секрет американского превосходства, которое он, несмотря на весь советский блеф, отчетливо осознает. Он подозревает, что эта выставка нарочно обманывает советское руководство, так сказать, отводит глаза от подлинной силы Америки. Хрущев прекрасно знал, как это делается – ведь он сам блефовал, говоря, что во всех новых советских квартирах есть оборудование, подобное американскому. На советской выставке в Нью-Йорке были даже показаны макеты советских квартир, никогда не существовавших в действительности. Именно этим, видимо, внезапно поразившим Хрущева подозрением объясняется взрыв угрожающих криков о советской скрытой силе, произошедший на кухонной экспозиции. Именно этим подозрением объясняется и то, что разговор о стиральных машинах, а главное, о политике Хрущев в своих воспоминаниях подменяет сюжетом о лимоновыжималке: подсознательно в своей памяти он связал незначительность этого автомата с тем, что он посчитал американским обманом, тайным умыслом выставки.

<img src=http://abimperio.net/pics/lipovetsky10.jpg>

Илл. 10. Страницы проспекта «Автомобили компании Крайслер выпуска 1959 года...» («Машина хороша для вылазок и пикников. Она вмещает много пассажиров. Вы видите, как мать привезла ребятишек в школу.»). По материалам сайта www.freedomcars.ru.

Однако это лишь первый уровень травмы. На более глубоком уровне Америка, построенная из советских идеологем о “крупнейшей капиталистической стране”, об угнетении рабочего класса и о толстых буржуях, купающихся в золоте, тает перед его глазами, а то, что он видит, не складывается для него в картину реальности. Частная жизнь в целом и бытовой комфорт в частности с точки зрения советской цивилизации находится где-то на дальней периферии интересов государства (если вообще попадает в его сферу) и никак не может составлять его центральный интерес. Не случайно хрущевские нападки на модернистское искусство, в сущности, распространяются на всю выставку. Говоря об авангардистской скульптуре, он восклицает:

“Как посмотрела бы мать на сына-скульптора, который изобразил женщину в таком виде? Этот человек, наверное, извращенец. Думаю, что он, видимо, ненормальный, потом что человек, нормально видящий природу, никак не может изобразить женщину в таком виде.”^[16]

Но точно в тех же терминах он характеризует и “неправильную” с его точки зрения реакцию на выставку в целом:

“Мне показалось, что выставка произвела на большинство посетителей не хорошее впечатление, а отталкивающее. Безусловно, имелись и поклонники. В каждом обществе и на каждом этапе его развития рождаются всякие идеи: и прогрессивные, и иные, с извращениями. Возможно, именно последние нравились отдельным посетителям.”^[17]

(Понятно, что именно этих “извращенцев” и следовало поучить курсантскими бляхами).
Однако эти филиппики, по-видимому, должны были заглушить более глубокое чувство, составляющее основу травматического впечатления от выставки. Ведь если эта “извращенная” реальность, сфокусированная вокруг уродливых скульптур и лимоновыжималок, все-таки реальна, то тогда – в соответствии с бинарной логикой, на которой советское сознание было взращено – именно советская реальность, в которой бесплатная помада оказывается недопустимой роскошью, сомнительна, иллюзорна и в конечном счете нереальна?
Именно этот страх, на мой взгляд, был вытеснен последовавшей за американской выставкой поездкой Хрущева в Америку и особенно книгой “Лицом к лицу” с Америкой, эту поездку репрезентировавшей. Вот почему рассказ о выставке в мемуарах Хрущева завершает главу о поездке, а не предшествует ей, как следовало бы в соответствии с хронологией. Такой порядок маскирует травму и делает ее как бы несуществующей.
Посредством пропагандистской кампании, сопровождавшей поездку Хрущева по Америке, советская идеология вытеснила травму, нанесенную американской выставкой, и восстановила статус советской реальности. Но именно осознание советского мира как нереального, иллюзорного и симулятивного составило основную тему советского альтернативного и в особенности постмодернистского искусства 1960-70-х годов. Американская выставка была одним из толчков, вызвавших это онтологическое сомнение.