Мальте Рольф известен как автор целого ряда интересных и новаторских работ по истории массовых советских праздников. Публикация на русском языке его книги, вышедшей в 2006 г. в Гамбурге и имевшей большой научный резонанс, – безусловно, отрадный историографический факт. Многие факты, суждения и концептуальные положения этой книги, думается, непременно вызовут живейший интерес и желание российских историков вступить в дискуссию, что само по себе означает успех монографии в историографическом пространстве.
Книга базируется на анализе очень солидного источникового материала: помимо массы опубликованных источников, в ней были востребованы документы почти ста фондов семи федеральных и областных и трех других архивов.
Советский массовый праздник рассматривается Рольфом в длительной временной перспективе, а также в широком пространственном измерении. Автор изучает массовые советские праздники как средство осуществления большевиками своего господства – как инструмент манипулирования и как один из каналов проведения большевистской политики. Свой исследовательский подход Рольф определяет как “объединяющий политико-ориентированную историю культуры и культурную историю политики” (С. 22).
Работа состоит из пяти частей. В первой части дается обзор праздничных культурных практик периода царской России. Вполне соглашаясь с выводом о многослойности праздничной культуры империи, замечу, что, на мой взгляд, стоило бы четче выделить “официальный” слой этой культуры. Ведь именно “царские” и “господские” (православные) праздники, составлявшие официальный календарь империи, их формы, ритуалы, после революции 1917 г. стали как основными “конкурентами” советских праздников, так и одним из плохо скрываемых источников творчества большевистских организаторов празднеств.
Вторая часть книги посвящена задачам, методике организации советских праздников. Особенно интересен раздел, посвященный персонажам, которых Рольф называет “экспертами” по организации праздников. Автор подчеркивает, что “цех советских экспертов” рекрутировался из различных кругов, степень близости которых к партийно-государственным органам была различной. Он поднимает очень интересный вопрос – о степени и механизме распространения идей, выдвигавшихся экспертами, в “многоэтажной иерархии праздничных комиссий”, о каналах и приемах коммуникаций центра и провинции по поводу праздников. Рольф указывает на важную дилемму, решавшуюся экспертами: о совмещении принципа самодеятельности масс с задачей и концепциями дидактического воспитания этих масс.
Третья часть рассматривает репрезентации советского господства в ходе празднеств, праздничный календарь и советскую топографию праздничного пространства. В этой части автор тщательно “препарирует” советский праздник, показывая его элементы, “дозировку” серьезного, торжественного и развлекательного, а также характеризует советский праздник как “тренинг”, в ходе которого формировались представления людей об их месте в социальной иерархии, адекватный задачам власти образ этой власти и общества. Характеризуя в этой части монографии “красный календарь”, Рольф опирается не на источники официального происхождения, а на популярные издания календарей и публицистику. Этот неудачный выбор источника обусловил как необоснованное заявление о “большой нестабильности” (С. 140) советского календаря (основные праздники в котором практически не менялись, добавлялись лишь новые, как правило, бывшие рабочими днями), так и ряд ошибок и неточностей. Например, День Парижской коммуны автор относит к праздникам, не являвшимся нерабочими днями (С. 140); заявляет, что “часто (выделено мной. – С.М.) годовщина Октябрьской революции и 1 Мая растягивались на два дня” (С. 132); утверждает, что в 1929 г. нерабочими праздничными днями являлись только три – 1 Мая, день смерти Ленина 22 января и годовщина Октябрьской революции 7 ноября (С. 141).
Заметим, что даты советского официального праздничного календаря жестко фиксировались “Кодексом законов о труде”. И первым же КЗОТом 1918 г. были установлены праздничные и памятные дни, в которые воспрещалось работать: 1 января – Новый год, 22 января – “Кровавое воскресенье” (в 1924 г. он “удвоится” днем памяти Ленина), 12 марта – день низвержения самодержавия, 18 марта – День Парижской Коммуны, 1 мая – день Интернационала, 7 ноября – день Пролетарской революции. Кроме того, этим КЗОТом местным советам профсоюзов было дано право устанавливать в качестве нерабочих дней с согласия Наркомата труда помимо гражданских праздников т.н. “особые дни отдыха”, религиозные праздники, “обычные для большинства населения данной местности”. В условиях конфессиональной неоднородности населения местные органы в соответствии с КЗОТом включали в советский официальный календарь несколько групп религиозных праздников, в которые – на выбор – отдыхали трудовые коллективы. Согласно КЗОТу 1922 г. с поправками до 1930 г., главными нерабочими праздничными днями являлись все те же самые шесть вышеназванных праздников из КЗОТа 1918 г. с добавлением включенных в праздничный календарь в 1927 г. дополнительных нерабочих 2 мая и 8 ноября. Из официального календаря к 1930 г. были полностью “выдавлены” религиозные праздники, а “особыми днями отдыха” стали называть такие советские праздники, как День конституции, День индустриализации, День коллективизации сельского хозяйства, Международный юношеский день и др., которые было разрешено устанавливать местным наркоматам и отделам труда. Лишь на тех предприятиях, где была введена 5-дневная, а затем – 6-дневная рабочая неделя, число нерабочих праздников “урезалось” до пяти – 22 января, 1 и 2 мая, 7 и 8 ноября.
В четвертой части книги автор рассмотрел практику проведения советских праздников в провинции и модели поведения людей, их реакции на советский праздник. Не соглашусь с тем, что при взгляде на праздники на периферии открывается “совершенно иной мир, чем в центре” (С. 174) (с небольшими поправками картины, напротив, были весьма схожи), так же, как и с тем, что в 1930-е гг. через массовый праздник советская стандартная культура проникала в провинциальные города (С. 274): это происходило раньше, еще в 1920-е годы.
В пятой части монографии Рольф отвечает на вопрос о существовании “общей базовой модели праздников тоталитарных диктатур” (С. 279), сравнивая советские праздники как с праздниками фашистской Италии и нацистской Германии, так и с праздниками демократических обществ, в частности США. Праздники диктатур, по его мнению, служили средством “синхронизации общественной жизни” на подвластной диктатуре территории, репрезентации легитимности режимов. Автор подчеркивает отличие праздников Советского Союза от других диктатур – их ярко выраженную дидактическую направленность. Рольф прослеживает судьбу советских праздников после Второй мировой войны – вплоть до конца советской эпохи (в том числе их “экспансию” на территории т.н. “стран народной демократии”). В книге верно отмечен процесс перемещения советских праздников в частную сферу в послесталинский период, их деполитизация и “приватизация”.
Говоря о чертах праздников в современной России, Рольф справедливо указывает на их коммерциализацию. Что же касается таких выделяемых им черт, как “децентрализация праздничного ландшафта” (С. 355), доминирование этнических и региональных акцентов, то, на мой взгляд, автор несколько переоценивает самостоятельность современных местных праздников и недооценивает роль стимуляции и симуляции “сверху” этой региональной “автономии”. Яркий пример – организация празднования 1000-летия Казани, которое являло собой не столько демонстрацию местной корпоративной идентичности, сколько политкорректности политики “центра” в отношении многонациональных, поликонфессиональных и мультикультурных регионов.
Ряд критических замечаний возникает в связи с отсутствием четкой определенности в тексте –
советские праздники какого именно периода стали основным объектом изучения в данной монографии. Невзирая на указанное рассмотрение их в долгосрочной исторической перспективе, автор подчеркивает, что книга “посвящена в основном периоду с 1917 по 1941 г.” (С. 8), а далее – что в исследовании “описываются организация и проведение советских праздников в 1920–1930-е гг. в их устоявшейся форме и эволюции” (С. 35). Однако изучение текста показывает, что объектом непосредственного внимания автора выступают все же праздники т.н. периода “раннего сталинизма”. Во всяком случае, далеко не все выводы и суждения этого исследования можно экстраполировать на советские праздники первого советского десятилетия, как, нередко игнорируя специфику празднеств первого советского десятилетия и культурного развития вообще, это делает автор. Рольф не всегда следует повторенной вслед за Райхнартом Козеллеком идее о том, что “праздники и их трансформация, с одной стороны, и политические события – с другой, имеют самостоятельные временные координаты” (С. 327). При рассмотрении праздников в контексте политических процессов с целью показать динамику этих процессов и формирования сталинизма ему нередко приходится, по выражению Штефана Плаггенборга, “выравнивать металлические опилки культурного развития магнитом грядущего сталинизма”. Так, заявляя, что “новый праздничный календарь большевиков означал прежде всего ограничение многообразия” (С. 66) праздничного ландшафта предыдущего времени, автор, как мне представляется, не учитывает “дистанцию” между стратегическими целями большевистской праздничной политики и ее раннесоветской “тактикой”. Стремясь к монопольному положению собственных, “революционных” праздников, большевики, тем не менее, в первое советское десятилетие проводили в этой сфере популистскую линию. Они не только ввели религиозные праздники в официальный советский календарь, но и воплотили в нем те проекты “альтернативных”, “параллельных” православному календарей празднично-выходных дней, которые представители других конфессий безуспешно пытались узаконить в последние десятилетия существования Российской империи. Рольф не учитывает и такую специфику раннесоветской праздничной культуры, как “многоцентричность” праздничного пространства, поэтому позиционирует это как особенность одного из рассматриваемых им провинциальных городов (С. 153). На самом деле складывание и “окостенение” городских пространственных иерархий с единой главной центральной площадью оформляется только к концу первого десятилетия революции.
Не замечая отличий, Рольф иногда не замечает и общего в политических празднествах раннесоветского периода и 1930-х гг., обозначает отдельные явления в культурной и политической жизни как присущие именно периоду сталинизма. Так, относимые к периоду сталинского господства “соседство праздника и террора” (С. 9-10), страх организаторов перед “всеобщим заговором”, заставлявший принимать их меры предосторожности при подготовке и проведении празднеств (С. 111), монополизация партийными органами организации и проведения праздников (С. 114), общественная стигматизация, обнародование поощрений и порицаний накануне и во время праздников (С. 166, 170) – все эти черты характеризовали уже раннесоветские праздники. В качестве доказательства своего тезиса о “растущей профессионализации методического дискурса” в конце 1920-х – начале 1930-х годов, о возникновении “профессии эксперта-действенника” (С. 99, 89) Рольф указывает на существование в это время Комитета социологического изучения искусств и Государственного института истории искусств, а также других специальных отделов и учреждений, занимавшихся анализом праздников. Замечу, однако, что расцвет деятельности указанных Комитета и института пришелся как раз на начало 1920-х гг., а в конце 1920-х эти учреждения были разгромлены и продолжали влачить существование лишь по инерции.
В заключение небольшое частное замечание. Говоря о недостаточности изучения праздничных обрядов религиозных и этнических меньшинств царской России, Рольф упоминает, что “Светлана Малышева работает сейчас по теме: татарские праздничные традиции в Казани” (С. 50). Я никогда не работала над этой темой. В вышедшей пять лет назад книге “Советская праздничная культура в провинции: пространство, символы, исторические мифы (1917–1927)” я на примере Казани проанализировала советский праздник, его символику и мифологию как важную составляющую процесса социального конструирования реальности, как пространство диалога “старого” и “нового”, “центра” и “периферии”, “власти” и “народа”.
В целом, несмотря на указанные спорные моменты, отдельные досадные ошибки (вроде упоминаний “народного комиссара образования” вместо наркома просвещения (С. 82), или не существовавшего в 1930-е гг. Министерства внутренних дел (С. 170), или смешения двух разных праздников – советского Дня студентов и Татьяниного дня 25 января (С. 359)), монографическая работа Рольфа – блестящее исследование, предлагающее оригинальное концептуальное осмысление феномена советского массового праздника и вносящее весомый вклад в изучение советской культуры.