На первый взгляд книга Элины Шульман – это еще одна работа о женщинах и сталинизме. Однако, начав читать, очень трудно отложить книгу в сторону, ибо она рассказывает о судьбах женщин, в 1937 году добровольно отправившихся покорять Дальний Восток по призыву Валентины Хетагуровой, молодой жены офицера Красной армии. Сегодня это имя ничего не говорит российскому читателю, но в 1930-е годы Валентина Хетагурова являлась образом новой советской женщины, чьи портреты публиковались на обложках журналов (например, на обложке “Работницы” в 1937 году). Вслед за ее призывом 11 тыс. молодых женщин из европейской России отправились строить новое общество и покорять таинственное приграничье. Хетагуровки были посланы на окраины возрождавшейся империи практически с цивилизаторской миссией: не только пополнить ряды квалифицированных работников, но и посредством создания крепких советских семей увеличить население Дальнего Востока, остававшегося малонаселенным и неразвитым в промышленном отношении. На основании уникального архивного материала Шульман удалось проследить сложный процесс взаимодействия официальной гендерной политики советского государства, процесса индустриализации и имперского строительства, с одной стороны, и восприятия советской идеологии и ее влияния на мотивацию тысяч советских женщин, готовых к героическим подвигам во славу советской родины, с другой.
Шульман структурирует свое исследование определенными концептуальными рамками, используя понятия “сталинизм” и “фронтир” в качестве оси координат. Ставя свой задачей выявить роль женщин в строительстве советской империи, Шульман дает новую оценку историографии проблем сталинизма, а также обращает внимание на то, что, в отличие от имперского сознания XIX века, проблемы расы и биологического детерминизма мало интересовали советских чиновников, что придает особую специфику цивилизаторскому процессу покорения фронтира “новыми советскими” женщинами. Шульман определяет “фронтир” как малонаселенный регион, переживающий острые демографические, социальные, политические, экономические и экологические трансформации, порожденные самим статусом приграничья в рамках расширяющейся империи. Таким образом, фронтир по сути своей есть пространство, формируемое насилием, принудительным передвижением населения и подчинением вновь прибывших (Pp. 3-4). С другой стороны, политические и культурные дискурсивные практики 1930-х годов формировали фантазии открытия, прогресса, перерождения, свободы и приключения вокруг загадочного приграничья. Именно такие мифологии использовались сталинской пропагандой для привлечения добровольцев на Дальний Восток. Эти мифологии были также тесно связаны с гендерной составляющей репрезентаций национального характера, что подтверждается мемуарами, дневниками и письмами самих женщин, участниц хетагуровского движения.
Шульман пересматривает общепринятое в историографии сталинизма утверждение, что режим полагался только на практики принуждения и пассивного согласия. По ее мнению, мотивация хетагуровок не укладывается в данную интерпретацию, согласно которой любое добровольческое движение осуществлялось из страха перед режимом и порождаемого этим страхом желания доказать свою лояльность. Наоборот, тысячи молодых женщин (и мужчин) идентифицировали себя с политическим режимом и участвовали в добровольческих кампаниях с целью укрепить советскую власть в отдаленных регионах и в приграничье при том, что понятие “советский” имело разные коннотации для разных участниц (Pp. 10-12). Такой подход видится весьма перспективным.
Книга разделена на шесть глав. Первые две главы определяют контекст хетагуровского движения, характеризуя положение женщины в первые два десятилетия советской власти (глава 1) и состояние Дальнего Востока к моменту прибытия туда 11 тысяч волонтерок (глава 2). Создание идеала “новой советской женщины” являлось важным моментом формирования уникальной идентичности хетагуровок, принявших решение отправиться “покорять” Дальний Восток. Шульман показывает, что хетагуровки представляли новое поколение женщин, выросших при советской власти, однако данная модель фемининности сильно отличалась от модели Александры Коллонтай, популярной в 1920-е годы, так как мечты о женской эмансипации и особенно освобождении от домашнего рабства так и не сбылись. В результате “новая советская женщина” использовала адаптивные и оппортунистические стратегии выживания, превращаясь в охотницу за перспективным мужем или в уставшую от тягот работы и повседневности мать-одиночку, озабоченную собственным выживанием или выживанием своих детей. Эти изменения также предшествовали сталинской политике укрепления семьи и запрещения абортов, получившей название “великого отступления”. Молодое поколение женщин оказалось в ловушке идеала и действительности, пытаясь найти выход в новые пространства. Таким местом стал мифический Дальний Восток. С другой стороны, сталинское государство действительно нуждалось здесь в рабочих руках, которых местное население обеспечить физически не могло.
Дальний Восток как регион традиционно являлся объектом беспокойства для центральных властей. Во второй главе Шульман дает краткую характеристику региона, настаивая, что как переселенческая колония, куда отсылались преступники (а поселенцы часто отправлялись на заработки, оставляя свои семьи дома), Дальний Восток был сугубо мужским пространством, в котором присутствие женщин носило исключительно сомнительный и подозрительный характер. Однако новая реорганизация Дальнего Востока и особенно распространение сетки ГУЛАГа (ДальЛАГа) требовало прежде всего женского труда: НКВД нуждался в квалифицированных делопроизводителях, города – в библиотекарях, учителях и медсестрах; заводы и фабрики – в обслуживающем персонале (буфетчицах, продавщицах, прачках и уборщицах). В данном контексте и появилось знаменитое обращение молодой жены офицера Красной армии Валентины Хетагуровой в “Комсомольской правде” от 5 февраля 1937 года, призывавшее женщин отправиться на помощь Дальнему Востоку. То, что хетагуровская кампания совпала с пиком сталинских репрессий, не является совпадением. Дальний Восток, таким образом, испытал два потока миграции: новую волну заключенных и 11 тыс. волонтерок для обслуживания лагерной системы и инфраструктуры. Вероятно, улучшение демографической ситуации также являлось частью правительственного плана, заключавшегося в превращении мигрантов в местных жителей. Так женщины и женские качества обрели важное значение в процессе рекрутирования новой рабочей силы и стали важным моментом для политики национальной безопасности на границе (Pp. 40-49).
“Наша знаменитая Валя”, женщина, которая была практически звездой в 1930-е годы благодаря своей молодости, активности, замужнему статусу, обладала всеми идеальными качествами новой советской женщины. В третьей главе Шульман исследует стратегии публичной репрезентации советской фемининности на примере карьеры Хетагуровой, которая являлась плоть от плоти продуктом советской системы: дочь путиловца, работница на машиностроительном заводе, жена красноармейца североосетинского происхождения (знак дружбы народов) и мать его ребенка, комсомолка, активистка в общественной жизни, однако мало угрожавшая своей карьерой карьере мужа, добровольно отправившаяся на Дальний Восток в рамках кампании 1932 года работать на ОКДВА. Эти маркеры стали основными в создании образа современной советской гражданки и обеспечили успех ее призыва к потенциальным добровольцам. Именно она была выбрана для официально запланированной добровольческой кампании. Однако Хетагурова не стала отдаленным символом добровольческого движения; на протяжении всей кампании она оставалась патронессой вновь прибывших, и именно к ней обращались с призывами о помощи переселившиеся женщины, оказавшиеся в ужасных условиях дальневосточных лагерей и поселений.
Кем были хетагуровки? На этот вопрос отвечает глава 4. Проанализировав биографии волонтерок, Шульман отмечает, что они не составляли гомогенной группы и по своему социальному, этническому и географическому происхождению являлись настолько разными, что сложно выделить какие-либо модели. В целом их объединяла молодость и стремление к мифологическому героизму. Эффективная кампания в прессе и кино, изображавшая Дальний Восток в качестве свободной, дикой природы, ждущей покорения человеком, своеобразной terra incognita, которую им, добровольцам, предстоит познать и освоить для счастливого будущего советского народа, подготовила общественное мнение, что хорошо видно из писем потенциальных волонтерок, направленных в Хетагуровский комитет, занимавшийся отбором достойных. Однако испытанный хетагуровками подъем и энтузиазм быстро натолкнулся на неприятие местного населения и исчез при близком знакомстве с реальностью дальневосточной жизни, в которой не было никакой романтики.
Как только показались первые признаки провала хетагуровской кампании, на передний план выдвинулся вопрос коммунистической морали – об этом повествует глава 5. Прибытие большого количества молодых женщин расценивалось местным мужским населением как знак поощрения (псевдо)матримониальных отношений, особенно учитывая новую семейную политику сталинского режима. Однако комсомолки и хетагуровки не спешили замуж, что также породило определенную подозрительность и опасения на их счет. Шульман описывает нестабильность заключенных браков в регионе, а также вопиющие факты сексуальной эксплуатации женщин-работниц их вышестоящим (часто партийным) начальством. С ее точки зрения, тяжелые материальные условия толкали женщин на исключительно компромиссные поступки, в частности соглашаться на сексуальные отношения с начальством с целью получения определенных материальных благ или просто чтобы быть не уволенными с работы. Автор отмечает, что отношение к браку не было серьезным, и это также порождало распущенность в отношениях. К тому же, комсомол и коммунистическая партия не смогли обеспечить молодежь своевременным руководством в области брака и сексуального поведения в условиях постоянно меняющегося общества. В данных условиях молодежь и в особенности женщины были озабочены элементарными проблемами выживания и, возможно, искали утешения с людьми, которых они едва знали (Pp. 184-186). Надо отметить, что эта глава является самой проблематичной в книге, так как автор постоянно использует прагматизм для объяснения мотивации и поведения, что сильно упрощает ситуацию. Весьма неожиданной является и традиционалистская позиция Шульман по отношению к “распущенному” сексуальному поведению и потерянности молодежи в отношении брака и сексуальности.
Причинам неудачи кампании посвящена глава 6. Хетагуровок постигло жестокое разочарование не столько при столкновении с непосильными материальными тяготами, сколько в связи с отношением местного населения и местных партийных органов, которые никак не воспринимали хетагуровок как представительниц советского государства, что лишало их привилегированного статуса. Положение и поступки молодых женщин постоянно подвергались сомнению, на всех уровнях женщины встречали сопротивление со стороны предствителей власти: комсомольских, фабричных, советских чиновников и функционеров. Хетагуровки также оказались в самом сердце репрессий, в условиях повышенной подозрительности и поиска врагов. Письма и жалобы хетагуровок в местные партийные и комсомольские органы обнажают разные стратегии адаптации и подходы к властям. Жалобы часто поступали от групп женщин, требовавших созыва специальных комиссий или назначения специальных чиновников, которые бы следили за обращением с новоприбывшими на рабочих местах. Женщины подчеркивали неравенство по отношению к ним, тяжелые материальные условия, отсутствие уважения, необеспечение положенных им социальных льгот, обманутые ожидания. В целом жалобы апеллировали к правовым методам решения данных проблем. В конце концов, в 1939 году кампания была ликвидирована по причине невыполнения поставленных задач: власти признали неспособность хетагуровского центрального комитета организовать соответствующие условия для вновь прибывших и их интеграцию в дальневосточное общество.
Шульман настаивает на том, что процесс строительства советской империи отличался от традиционных имперских практик прежде всего тем, что женщины, отправлявшиеся покорять фронтир, не выступали в качестве хранительниц расовых границ империи и не позиционировались в качестве модели этнических традиций. Женщины являлись активными агентами сталинизма, добровольно отправившимися осваивать Дальний Восток, что, однако, привело к невозможности выполнения отведенной им роли. Высокий уровень недоверия к молодым женщинам, ощущение угрозы их свободной сексуальности, вероятно, являлись главными причинами неудачи кампании в смысле нежелания брать хетагуровок на работу. Ответственность за неспособность сталинской системы создать адекватную модель развития приграничья была переложена таким образом на плечи участниц хетагуровского движения, которые не справились с поставленной задачей. Советская политика на Дальнем Востоке стала отражением общей гендерной политики сталинизма, отказавшей женщине в выборе своего жизненного пути и поместившей ее в ситуацию экстремальной адаптации к неожиданным реалиям. Однако оценка результатов кампании самими участницами движения спустя годы показала, что они являлись органической частью советской системы и рассматривали достижения этой системы (городское строительство, создание системы здравоохранения на Дальнем Востоке) в качестве продукта своего индивидуального и их коллективного труда (Р. 228).
Книга Шульман является важным событием в современной историографии сталинизма и гендерной истории советского периода. Она великолепно написана и апеллирует к различным читательским аудиториям. Сделанные ею выводы пусть во многом и дискуссионны, однако хорошо аргументированы и открывают широкое поле для дальнейшего обсуждения.