Двадцатипятилетняя Ливонская война (1558-83) была самой длительной в истории России. Она стала ее первым столкновением с враждебной коалицией европейских государств, масштабным военным конфликтом Московии и Европы. Это была не просто военная акция. В ее основе лежало культурно-цивилизационное противостояние Руси и Запада: соперничество моделей политического устройства, конфессиональных парадигм, властных дискурсов и социальных стереотипов. Оно сопровождалось становлением представлений об этнической и государственной самоидентичности.
Именно в эти годы можно говорить о зарождении восточноевропейской геополитики. В ходе войны Королевство Польское и Великое княжество Литовское окончательно слились в единую Речь Посполитую (1569), объединившую народы от Поморья до Карпат. На долгое время определились судьбы малых государств в Прибалтике: регион вошел в сферу влияния будущей Шведской империи. Москва же утратила свои позиции на Балтике. По определению А. Янова, поражение вызвало “политический коллапс” России. Если в 1550-е гг. она выступала потенциальным европейским лидером во всех сферах — от политики до культуры, то после 1583 г. она превращается в третьеразрядную страну.^[1]
Про Ливонскую войну написано немало, и можно говорить о складывании определенных исследовательских традиций в освещении этого 25-летнего отрезка русской истории. Историография содержит набор исторических клише, которые во многом задают характер изложения, подходы авторов и выбор ими сюжетов для изучения. Трактовка событий часто находится под влиянием дискурсов, как господствовавших в сознании авторов средневековых источников, так и определяющих взгляды современных исследователей.
Вызвано это, на наш взгляд, несколькими обстоятельствами. Во-первых, историографии Ливонской войны свойственна своеобразная дискретность. До сих пор нет всестороннего комплексного исследования ее истории. Даже в обобщающих трудах Г. В. Форстена, В. В. Васильевского, В. В. Новодворского, К. Недзельского, Ст. Бодняка, С. Свенссона, Е. Доннерта, Н. Ангерманна, К. Расмуссена и др. не содержится цельной картины. Основное внимание уделяется международной обстановке второй половины ХVI в. и роли в войне экономического фактора. Другие сюжеты рассматриваются большей частью в контексте данных тем.^[2] Большое количество работ посвящено изучению конкретных проблем. Это исследование внешней политики России и Речи Посполитой второй половины ХVI в.,^[3] ее влияния на внутренние преобразования,^[4] изучение польских бескоролевий,^[5] биографий исторических деятелей того времени.^[6]
В гораздо меньшей степени известен ход боевых действий и его влияние на состояние общества Московии, Речи Посполитой, Швеции и других участников конфликта. Лишь эпизодически затрагиваются темы контактов и конфликтов культур, поиска этнической и политической идентичности. Геополитические сюжеты часто рисуются только общими контурами, с позиций современной науки. Подобное деление проблематики на главную и второстепенную неизбежно ведет к распространению историографических стереотипов, обращаясь к которым, авторы нередко “прикрывают” недостаточную изученность тех или иных тем.
Во-вторых, несколько странная ситуация наблюдается в использовании источников. Как это ни парадоксально звучит, но действия России в войне с Европой изучаются в основном по документам, созданным в стане ее врагов. Степень исследованности собственно русских материалов представляется весьма низкой, огромный их массив до сих пор даже не опубликован (в том числе такие важные свидетельства, как посольские документы, письма Ивана Грозного в Польшу, переписка русских бояр с панами рад и т.д.). Отсюда политика Грозного расценивается с позиций Речи Посполитой, Швеции, Дании, Ганзы, Священной Римской империи. Помимо тенденциозности и субъективности данных источников, необходимо помнить о разнице стадий развития и систем ценностей России и европейских стран.
Это обстоятельство историками зачастую не учитывается, что породило меткое замечание В. В. Васильевского в рецензии на исследование Балтийского вопроса Г. В. Форстеном: “Не повторяя аргументов, какие представляет изложение Форстена, выскажем только одно соображение, которое навязывается само собой при чтении многих страниц его книги, передающих немецкие толки и рассуждения: невозможно, чтобы результаты предпринятого действия [Ивана Грозного — А.Ф. ] яснее были уму каких-нибудь любекских или нюренбергских купцов, чем самому главному виновнику действия.”^[7] Между тем во многих работах политика русского царя рассматривается именно через “европейские очки”.
В-третьих, тема Ливонской войны была всегда тесно связана с такими острыми проблемами европейской политики, как место и роль на континенте Германии, территориальные рамки и разделы Польши, аннексия соседними великими державами маленьких прибалтийских стран и т.д. Недаром “ливонский вопрос” нередко называли средневековым “восточным вопросом”.^[8] Отсюда в работах, предназначенных для формирования у массового читателя представлений о прошлом своей страны и основах ее политики, преобладают поверхностные и тенденциозные картины изображения войны за господство в Прибалтике во второй половине ХVI в. Значительный массив работ составляют идеологически ангажированные или популярные сочинения^[9]. Показательно, что в современной отечественной науке единственная специальная монография, посвященная Ливонской войне, опубликована в 1954 г. в научно-популярной серии АН СССР.^[10]
Такая ситуация порождает господство в историографии интересующей нас темы дискурсов, мнений и даже идеологических конструктов. В настоящей статье мы хотели бы затронуть происхождение и сущность двух из них. Данные положения являются ключевыми в осмыслении исторической роли этой первой войны России и Европы и ее восприятии как авторами научных и популярных трудов, так и их читателями. Первый — “Ливонская война была развязана Россией для выхода к Балтийскому морю”. На этом тезисе основывается второй — “Ливонская война — первое проявление имперских амбиций России в Европе”.
Между тем, при сопоставлении этих положений с источниками становится очевидной необходимость иных прочтений, чем те, которые существуют в рамках данных историографических дискурсов. В настоящей статье мы попытаемся их предложить.

Дискурс первый: “Ливонская война была развязана Россией для выхода к Балтийскому морю”.

Нет ни одного русского свидетельства, что Иван Грозный или российские политики его времени ставили перед собой такие задачи. Данный дискурс имеет целиком западное происхождение. Он начал звучать еще до начала Ливонской войны. Великие географические открытия вызвали изменения конъюнктуры всей европейской торговли. Кроме того, в результате Реформации происходит резкое ослабление Священной Римской империи и папской курии. Все это сильно ослабило позиции Ганзейского союза и германских торговых городов на Балтике. На дележ их наследства стали претендовать набирающие экономическую мощь молодые государства Европы: Дания, Швеция, Польша, Россия.
В этом появлении на исторической арене новых игроков Политики “старых держав” видели угрозу для себя. Они анализировали возможные планы “молодых хищников”. В этом контексте и произошло появление дискурса о желании прорыва России к Балтийскому морю. Честь его создания, видимо, принадлежит ливонскому дипломату Филиппу фон дер Брюггену. В 1551 г. он писал императору Священной Римской империи: “Уже Россия так опасна, что все христианские государи склоняют голову перед ее венценосцем... Нет сомнения, что он замышляет овладеть Ливонией и Балтийским морем, дабы удобнее покорить все окрестные земли: Литву, Польшу, Пруссию, Швецию.”^[11]
Данное заявление осталось без внимания, поскольку его одиозность была очевидна: во-первых, в России не видели противника, способного расправиться сразу с несколькими европейскими странами, во-вторых, взятием Казани в начале 1550-х гг. она ясно обозначила вектор своего продвижения на восток, а не на запад.
В 1550 г. в Европе появился авантюрист Иоанн Штейнберг, который распространял слухи о намерении Ивана Грозного заключить католическую унию и напасть на турок в обмен на получение королевской короны из рук императора Священной Римской империи. До сих пор неизвестно, была ли это самодеятельность Штейнберга или непонятная тайная политическая игра русской дипломатии. Вена и Рим не отнеслись к этим предложениям всерьез. Зато переполошилась Польша. В 1553 г. в Империю и Ватикан едут посольства из Кракова с требованиями в случае заключения подобного союза дать Ивану корону не “русского” а всего лишь “московского” короля, при этом обращение России в католичество должны были бы проводить польские священники.
Однако главной задачей этих миссий было убедить римского папу и германского императора, что с Московией вообще не стоит иметь дела. В числе других аргументов (принципиальная несовместимость католичества и православия, ненадежность русских как союзника против Турции) звучал и следующий. Послы указывали на “совершенную неподготовленность русских в морском деле” и прибавляли: “если московит научится и морскому делу и сделается обладателем моря, то это послужит к великому вреду всех народов; на море они будут более грозны, чем на суше”.^[12] Так дискурс о прорыве русских к морю прозвучал во второй раз. Правда, мрачные пророчества польских политиков остались без внимания.
Но вскоре данный тезис приобрел новое звучание: в атмосфере нарастающего напряжения перед грядущей схваткой за господство в Балтийской торговле на исторической арене возникает новый персонаж, абсолютно не нужный другим участникам политической игры. В 1553 г. происходит знаменитое “открытие англичанами России”. Прокладывается Северный торговый путь в Архангельск, в Лондоне вскоре основывается Московская торговая компания. У европейских правителей тут же возникло опасение: не захотят ли налаживающие тесные связи Англия и Россия осуществлять их кратчайшим путем, через Балтику, минуя опасные северные моря? И чем тогда грозит шведской, немецкой, польской балтийской торговле появление здесь таких неприятных конкурентов, как английские купцы, пользующиеся столь бездонным рынком сбыта, как Россия?
Первым забеспокоился Густав Ваза. Шведский король назвал сношения Англии с Москвой “неслыханными”. В 1554 г. он активно стыдит в своих письмах королеву Марию, призывая ее немедленно прекратить торговлю с варваром-московитом. В отношении Британии Стокгольм мог только взывать к высоким материям, на санкции против Лондона Густав не решался. А вот против восточного соседа можно было применить решительные меры.
В 1554 г. в г. Вольмар, центр Ливонского Ордена, прибыло Шведское посольство с сообщением: Густаву доподлинно известно, что Иван Грозный в ближайшее время нападет на Ливонию, потому что ему нужен выход к Балтийскому морю. Поэтому Ордену предлагается, пока не поздно, в союзе со Швецией самому напасть на Россию. Аналогичные обращения последовали в Данию и Польшу. В послании 1555 г. в Ливонию из Стокгольма прямо говорилось: “вполне спокойными соседние державы могут считать себя только в том случае, если московские владения будут совершенно отрезаны от моря”. В других сочинениях Густава утверждалось, что если Россия утвердится на Балтике, то она станет такой же грозой Европе, как и Турция.^[13]
Однако балтийские государства оказались неотзывчивыми на пламенный призыв начинать превентивную войну против прорыва русских к побережью. Отказался даже Ливонский Орден, хотя в том же 1554 г. Иван Грозный предъявил ему претензии по уплате Юрьевской дани (подробный разбор этого сюжета последует ниже). В апреле 1555 г. Ливония заявила Густаву, что будет сохранять верность Венденскому мирному договору с Россией.
Тогда в 1555 г. Швеция напала сама. В русских документах говорится о причинах войны следующим образом: “Учинился роздор с Свизскими немцы… немцы за рубеж перелезли во многих местех… и потому люди по рубежу многие ссорилися, на обе стороны почали быть убийства и грабежи многие, и немцы, приходя, почали села жечь и детей боярских убивать, и гостей (купцов — А.Ф.) у себя многих задержали, не отпустили, и сына боярского на кол горлом посадили”. Грозный послал воевод, “и велел того государь сыскати, отчего задирка учинилася…, а велел того беречь накрепко, чтобы одноконечно в Немцы не ходили великого князя люди войною и татьбою.” (NB! — А.Ф.)^[14]
Из источников четко видны причины войны: Швеция напала для захвата русского побережья Финского залива, чтобы оттеснить Московию от Балтики, ликвидировать ее торговлю в регионе (ср. аресты купцов). Россия сражается не “за море”, а “за неправды” шведского короля: нарушение перемирия, вторжение через “рубежи”, обиды подданных Ивана IV. В действиях воевод, в словах русских дипломатов, в объяснениях летописца невозможно увидеть стремление к прорыву на балтийские просторы: русские отстаивали за собой те берега Финского залива, которыми они владели и так.^[15]
Война 1555-57 гг. закончилась поражением Густава. Однако он продолжал распространять в Европе идеи о недопустимости выхода русских к Балтике. Данная идеологическая кампания вспыхнула с новой силой в 1558 г., когда полки Ивана Грозного вторглись в Ливонию. 14 августа появляется первый немецкий “летучий листок”, где извещается о захвате московитами половины территории Ордена, в дальнейшем число таких листков стремительно растет.^[16]
Содержание этих памятников весьма примечательно: наряду с отголосками реальных событий они обильно передавали самые фантастические слухи и пророчества, которые и формировали в Европе восприятие Ливонского конфликта. Так, в 1560 г. богослов Филипп Меланхтон в толковании 119-го псалма (“Горе мне, что я пребываю у Мосоха…”) трактовал “Mesech” как “Московиты” и утверждал, что на Европу движется этот самый легендарный библейский народ, с нападением которого связывались эсхатологические предсказания.^[17] В том же году в дипломатической переписке немецких княжеств активно обсуждается вопрос о грядущем нападении России на Саксонию, а также об участии в боях на стороне Ивана IV английских стрелков.
Слухи о поддержке Англией нападения на Ливонию особенно активно муссировались протестантскими публицистами. В связи с религиозным противостоянием в Европе они во всем видели козни Испании. Поэтому среди них царило убеждение, что Московию побудил напасть на Ливонию испанский король Филипп II (одновременно претендовавший на английский престол). Отсюда легко следовал вывод: война затеяна для того, чтобы ослабить позиции на Балтике Дании и Швеции, потенциальных союзников Ордена, и достичь гегемонии в регионе Испании и Англии. В перспективе же инициаторы войны, по мнению немецких авторов, хотели задушить восстание в Нидерландах и аннексировать протестантские германские княжества.^[18]
11 октября 1560 г. император Священной Римской империи Карл Гогенцоллерн открыл депутационстаг в Шпейере. Там активно обсуждалось донесение мекленбургских депутатов о том, что Иван IV нагнал в Ливонию множество турецких и татарских войск, которые в походе ловят и едят маленьких детей. Пруссия, Померания, Мекленбург и Вестфалия напряженно ждут нападения московского царя. Альбрехт Мекленбургский объявил, что русские хотят захватить господство на Балтийском море, для чего уже принялись строить флот.^[19]
Поскольку бытовало убеждение, будто нецивилизованная Россия не в состоянии самостоятельно конкурировать с европейскими армиями, то причины военных успехов московитов видели в покупке оружия и секретов у Англии, Нидерландов и Франции. Одним из первых сформулировал данный тезис польский король Сигизмунд II в письме к Елизавете Английской от 6 декабря 1559 г. Он писал, что “Московит, враг всякой свободы”, не знаком с передовым оружием, науками и искусствами, и только поэтому до сих пор не представлял серьезной опасности для остальных стран. Если же он добьется доступа к новым знаниям, товарам и технологиям, то перед миром встанет угроза порабощения. Борьба с Иваном IV, таким образом — первейшая задача всех истинно христианских монархов и угодна Богу. Как первоочередной шаг необходимо закрытие любой торговли с Россией через Балтийское море.^[20]
Польша, Швеция, немецкие княжества были убеждены: стоит только лишить Московию доступа к достижениям западной цивилизации, и ее наступательный порыв задохнется. Слухи об этом распространял в основном Ганзейский торговый союз, оттесненный с русского рынка и стремившийся в отместку закрыть его для других. Именно его представителям принадлежат высказывания вроде: “Если Ливония отпадет от Империи, то вина ляжет на одних англичан; они научили русских военному и морскому делу, они поддерживали их оружием и провиантом”.
Шпейерский депутационстаг 1560 г. запретил торговать с Россией всем немецким городам. 26 ноября 1561 г. вышел указ императора Фердинанда о запрете “Нарвского плавания”, причем Вена одновременно обратилась к Дании, Швеции, Англии, Нидерландам и Любеку издать аналогичные распоряжения. Швеция решила вопрос по-своему: Эрик ХIV в 1561 г. захватывает Ревель и начинает борьбу против Нарвы, стремясь перевести в свой новый форпост балтийскую торговлю. Когда это не получилось, в мае 1562 г. шведский военный флот перекрыл Нарвский фарватер и объявил о начале каперской войны против любой державы, которая попробует торговать с Россией.
В ответ ганзейские моряки стали топить шведских купцов, торгующих с Северной Германией. Священная Римская империя отменила для Любека запрет торговли с Россией (кроме военных товаров). Как только решение о запрете торговли было кассировано, сама Ганза стала лидером по продаже в Москву вооружения. Любек обвинялся в поставках Ивану IV военных наемников. Летом 1563 г. этот город заключил с Данией военный союз против Швеции и объявил ей войну за свободу балтийской торговли. К альянсу пытались привлечь и Польшу, но она отказалась, не желая делиться с Данией сферой влияния в Ливонии.
По меткому замечанию Г. В. Форстена, “ради русской торговли ганзейцы готовы были все поставить на карту, только бы вернуть себе торговлю в России; она была их жизненным нервом, без нее вся Ганза должна была пасть”. При этом Любек считал виновником войны… Ливонский Орден: “Русский царь никогда бы не начал войны, раз бы он достиг свободного плавания по морю для своих подданных”.^[21]
Последний тезис получил особое развитие в сочинениях Вейта Сента из Любека (1567). Он писал, что германским городам и княжествам надо искать дружбы с Россией. Иван IV – прекрасный, цивилизованный правитель, который хочет посылать русских учиться в европейские университеты. Ему, как передовому государю, было тяжело чувствовать себя отрезанным от общения с Западом. Поэтому он всего лишь хотел, чтобы ливонцы выделили бы ему торговый пункт на Балтике. А они не оценили его порыва, и тогда царь вынужден был захватить у них Нарву и Дерпт. Этим воспользовались враги Германии Франция, Англия и Нидерланды, которые стали торговать с Московией, а немецкие купцы оказались в проигрышном положении. Необходимо срочно и самыми решительными мерами добиваться союза с Россией, тем более, что русский рынок бездонен, подданные Ивана IV талантливы и восприимчивы ко всему передовому, а московские девицы – самые красивые.^[22]
С 1568 г., после свержения в Швеции Иоанном III Эрика ХIV, ситуация на Балтике меняется. Во-первых, нарастает польско-шведское сближение, антимосковская политика этих стран в регионе делается сходной. Во-вторых, свою борьбу за господство на Балтике активизирует Польша. В 1569 г. Сигизмунд II обратился к датскому королю Фридриху II с просьбой прекратить торговать с Россией и начать торговать с Польшей — “ради общей пользы христианства”. Он писал: “Раз русские научатся морскому делу, они захватят в свои руки господство на Балтийском море и будут препятствовать свободному плаванию на нем; они не будут спокойно пользоваться плодами своей морской торговли, а — как варвары — начнут захватывать все корабли, какие только завидят”.
6 апреля 1569 г. Краков выпустил “открытый лист” к европейским державам с требованием немедленно порвать торговые отношения с Россией и не поставлять ей вооружение и боеприпасы. В море выходят “королевские спекуляторы” — польские пираты, чьей задачей было разрушить нарвские торговые коммуникации.
С 1570 г. борьбу с ними начинают “корсары Ивана Грозного” — нанятые в Дании каперы Карстен Роде, Клаус Тоде и Ганс Дитмерскен. Их деятельность вызвала беспокойство немецких городов: Данциг писал Любеку, что “никогда раньше не было слышно о появлении московитов на море”.^[23] Изменение позиции Германии в отношении “нарвского плавания” отразилось в крайне любопытном “Diskurs” (“Рассуждении”) “о страшном вреде и великой опасности для всего христианства, а в особенности Германской империи и всех прилежащих королевств и земель, как скоро московит утвердится в Ливонии и на Балтийском море”. Сочинение распространялось на Шпейерском рейхстаге, открытом Максимилианом II 13 июля 1570 г. Оно заслуживает того, чтобы остановится на нем подробнее, так как в наиболее развернутом виде содержит обоснование “дискурса о прорыве к морю”.
Согласно документу, отношения Запада с варварами издавна запрещались под страхом высоких штрафов и даже казней, и это было правильно. Такие ограничения сдерживали агрессию диких народов против цивилизованных стран. Теперь же Франция, Англия, Шотландия, некоторые немецкие и голландские города везут в Московию оружие и боеприпасы, в особенности соль, без которой Иван Грозный давно запросил бы мира. Сношения с Веной, Лондоном, Амстердамом вдохновляют русского царя и внушают ему мысль о его величии и непобедимости.
Угроза утверждения русских на Балтике вполне реальна — Иван Грозный ведет успешную войну в Ливонии, Россия изобилует лесом для строительства кораблей и населением, из которого можно набрать множество матросов, русские “крепки, сильны и отважны и наверное будут отличные мореходы”.
Поэтому московитов надо искусственно сдерживать в развитии, чтобы они не могли избавиться от экономической зависимости от европейских рынков. Нет оправдания тем, кто неразумно нарушает этот принцип и торгует с Россией. “Сильный подрыв будет нанесен всем прибалтийским городам и государствам, как скоро московский царь завяжет самостоятельные торговые отношения с Европой на своих кораблях”. Последствия ожидаются катастрофические: русские до сих пор даже не умели ткать настоящие ткани, а теперь научатся производить их самостоятельно и перестанут покупать, что вызовет захирение западной экономики. Инфляция, безработица, утрата значения торговых путей, падение роли немецких ярмарок — вот самое малое, что в таком случае ждет Европу.
Не надо рассчитывать на симпатии Грозного к немцам — он отправит их на войну с турками, а германские города заселит переселенцами из Московии. Как можно вообще связываться с тем, “в ком нет ни истинной религии, ни чести, ни воспитания”? А возможный союз Ивана IV с Турцией грозит Европе совершенной гибелью. Выход только один – немедленный полный запрет торговли с Московией с одновременным разрешением ганзейским купцам торговать в Ливонии (?! — А.Ф.).^[24]
Вышеприведенные высказывания показывают, что понималось под “борьбой Московии за выход к морю”. Средневековые немецкие авторы этого дискурса исходили из собственной логики. Для существования их городов и государств была необходима морская торговля. На месте Руси они обязательно бы стремились к захвату побережий, портов, фарватеров и факторий. Они не мыслили своего существования без цивилизованного европейского мира и считали, что все должны обязательно хотеть стать его частью.^[25] Других причин войны они просто не могли себе представить. Таким образом, Ивану IV были приписаны принципы европейской политики.
Разделял ли их Грозный и его дипломаты и каковы были подлинные причины Ливонской войны, мы рассмотрим ниже. Пока лишь подчеркнем: ни в одном русском источнике ХVI в., ни в летописях, ни в посольских документах, ни в эпистолярных памятниках невозможно обнаружить присутствие данного дискурса. Его проникновение в политическую мысль было довольно поздним и, по всей видимости, связано с деятельностью А. Л. Ордина-Нащокина, автора проекта Валиесарского перемирия со Швецией (1658) и знаменитого Новоторгового устава (1667). В качестве репетиции мореплавания боярин даже основал на р. Оке корабельную верфь, однако она быстро захирела.^[26]
Однако активное распространение данного дискурса надлежит отнести к эпохе Петра I. Царь-реформатор, основатель Российской империи активно искал исторические обоснования утверждению своей державы на берегах Балтики. Для этого перед петровскими идеологами была поставлена задача: “зарифмовать” вторжение русских войск в Ингрию, Лифляндию, Эстляндию с подвигами героев прошлого. Их образы становились политическим инструментом в руках строителей империи.
Наиболее ярко это видно на примере развития “мифа об Александре Невском”. Осматривая окрестности строящейся Северной столицы в 1710 г., Петр I назвал площадку в конце “Невской першпективы” “Виктори” и объявил ее местом, где Александр Невский в 1240 г. разгромил шведский отряд ярла Биргера. В действительности сражение произошло почти в двух десятках километрах юго-восточнее, возле устья р. Ижоры. Однако для Петра было принципиально важно, чтобы легендарный победитель шведов и один из главных русских святых одержал победу в точке, где заканчивалась главная улица новой русской столицы.
Поэтому царь велел основать тут монастырь во имя Пресвятой Троицы и Св. Александра Невского. Согласно поверьям, “Александров храм” был построен на том самом месте, где перед битвой воин Пелгусий видел во сне Святых Бориса и Глеба, которые сообщили, что спешат на помощь “своему сроднику” — новгородскому князю. Тем самым победе над пришельцами с Запада придавалась Божественная легитимность.
Как показано Ф. Б. Шенком, обновленный культ русского князя, первым прорывавшегося к берегам Балтики, очень быстро получил институциональное оформление. После победы в Северной войне св. Александр Невский объявлен покровителем Санкт-Петербурга и всей Российской империи. В 1723-24 гг. его мощи доставлены из Владимира в невскую столицу, а дата праздника в честь святого перенесена с 23 ноября на 30 августа — именно в этот день был в 1721 г. подписан Ништадтский мир со Швецией. Специальным указом были запрещены изображения Александра в монашеской одежде, с 1724 г. его полагалось изображать только в княжеской мантии.^[27] Все это — от основания Александро-Невской лавры на вымышленном месте битвы до эскалации почитания князя – должно было продемонстрировать непрерывность исторической традиции борьбы России за выход к Балтийскому морю.
Однако при всей своей значительности культ Александра Невского был все же чрезмерно хронологически отдален от начала ХVIII в. Необходим был исторический мостик между ним и Петром Великим. Идеальной фигурой здесь был Иван IV. Во-первых, он являлся первым русским царем, учредившим институт царства в 1547 г. Во-вторых, он вел 25-летнюю войну на берегах Балтийского моря, причем в числе его врагов была Швеция. В-третьих, подходил масштаб личности: как и в случае с Александром Невским, никому не надо было объяснять, кто такой Иван Грозный.
В дневнике камер-юнкера Ф. В. Берхгольца есть свидетельство, что 27 января 1722 г., после Ништадтского мира и вскоре после принятия императорского титула, в празднование дня рождения цесаревны Анны Петровны была сооружена триумфальная арка. Над ней красовалась прославляющая Петра надпись: “Petro Magno, Patri Patriae, Totius Russiae Imperatori”. С правой стороны было сделано в натуральную величину изображение Ивана Грозного в царской короне с надписью: “Incipit” (“Начал”), а слева — Петра в императорской короне с надписью “Perficit” (“Усовершенствовал”).^[28] По справедливому замечанию А. М. Панченко и Б. А. Успенского, свою главную параллель с Иваном IV Петр видел в его стремлении к морю, в котором проявлялась и “западная ориентация” первого русского царя.^[29]
Утверждение в исторических трудах дискурса Ивана Грозного как борца за выход к Балтийскому морю во многом было обусловлено представлениями историков-позитивистов ХIХ в. Для людей, живших в эпоху становления великих колониальных империй, было очевидно влияние на исторический процесс таких факторов, как наличие у государства морских портов, международной торговли водным путем, военно-морского флота. Без них было невозможно превращение страны в “морскую державу”, а в ХIХ в. определения “морская держава” и “великая держава” являлись синонимами. Без выхода на оперативный океанский простор считалось невозможным достичь значимой роли в международной политике. Данные взгляды, бесспорно, справедливые для своей эпохи, экстраполировались историками на прошлое.
Желание Ивана Грозного выйти к Балтийскому морю считали причиной войны основатели классической исторической науки в России — М. М. Щербатов, Н. М. Карамзин, С. М. Соловьев.^[30] Они придерживались тезиса, что нападение России на Ливонский Орден было средством достижения более тесных культурных и торговых контактов с Западом. По словам Соловьева, “при сильной потребности иметь непосредственное сообщение с Западною Европою, иметь гавани на Балтийском море взоры московского царя необходимо обращались на Ливонию, добычу легкую по ее внутреннему бессилию”.^[31]
В новейшей историографии данный дискурс получил дальнейшее развитие. Это была вызвано двумя причинами. Во-первых, в гуманитарном знании первой и второй трети ХХ в. доминировал экономический детерминизм. Поэтому на первый план выходит трактовка причин Ливонской войны как экономических. Русские купцы нуждались в морских торговых путях в Европу, и для обеспечения перспектив развития страны царь Иван и развязал 25-летнюю войну. В. Кирхнер вообще считал Московию главным центром балтийской и одним из центров мировой торговли во второй половине ХVI в.^[32] Подобные выводы звучали во многих работах, посвященных изучению истории и экономики Балтийского региона.^[33]
Во-вторых, для советских историков путеводной звездой выступало брошенное вскользь замечание Карла Маркса о том, что Иван Грозный “был настойчив в своих попытках против Ливонии, их сознательной целью было дать России выход к морю и открыть пути сообщения с Европой”.^[34] Поскольку классики не баловали ученых-марксистов высказываниями о русской истории, то любые их слова, даже самые общие и случайные, принимали характер директивных указаний. Поэтому оценка Ливонской войны как стратегического прорыва к Балтийскому морю в советской историографии стала определяющей. Она удачно сочеталась с комплиментарными оценками И. В. Сталина политики Ивана Грозного.
Данный дискурс также органично соответствовал принципам изображения геополитики России, принятым в 1930-50-е гг. Прежде всего, это темы извечного противостояния России и Запада, борьбы с европейскими угнетателями за интересы порабощенных ими малых народов. Правительственная пропаганда во время присоединения в 1939-40 гг. прибалтийских республик выглядела более выигрышной, когда апеллировала к вековой традиции принадлежности региона России.
Думается, что сказался и синдром России как “неудавшейся” морской державы, которая всю свою тысячелетнюю историю постоянно стремится выйти на океанские просторы. Но все ее попытки занять место среди ведущих морских государств были дезавуированы. Они заканчивались либо рядом блестящих побед, после которых из-за просчетов дипломатов флот героически гнил на якорных стоянках, либо — военными и политическими Цусимами. Поэтому неизбежно возникала тема имманентного международного препятствия выходу России к морям, превращению ее в морскую державу. При этом, со ссылкой на Карла Маркса, стремление к морю объяснялось “природными способностями и стремлениями великой русской расы”.^[35]
Немалую роль здесь сыграла и обострившаяся в 1940-е гг. германофобия. Прибалтика изображалась жертвой “жестокой немецкой агрессии начиная с ХIII в.”. При этом ливонцы рисовались самими черными красками, например, в работе С. В. Бахрушина: “Уже не было и помину о былом воинственном духе немецкого рыцарства… главное времяпрепровождение благородных рыцарей заключалось в пьянстве, в котором принимали участие даже 12-летние мальчики”. Пили, естественно, на деньги, изъятые путем бесчеловечной эксплуатации у латышских крестьян. Только Москва принесла им свободу. По словам ученого, “тотчас после взятия того или иного города местные крестьяне сбегались в русский лагерь и выражали готовность присягнуть на верность России”^[36].
Примечательно, что в сочинениях 1940-х гг. акцент делался на разгроме Ливонского Ордена и тем самым война изображалась победоносной для Московии. Об общих неутешительных итогах кампании либо не сообщалось, либо говорилось вскользь, например, у В. В. Мавродина: “Успехи русских встревожили всю Европу. Образовалась коалиция для борьбы против России… теснимая объединенными литовско-польскими и шведскими войсками, русская армия вынуждена была оставить завоеванные в Прибалтике земли”.^[37]
Высказывания советских исследователей становились все одиознее и сильно походили на агитационные лозунги. Например, С. Ф. Платонов объявил Ливонский Орден гнусным заговорщиком, который поставил своей целью “совсем разобщить Москву с Западом”. Он желал “пользоваться московским рынком и извлекать из него необходимые товары, а взамен давать ему возможно менее, и в особенности не давать оружия и других боевых припасов и не пропускать в Москву “цивилизаторов”— военных людей, врачей и техников”.^[38]
Р. Ю. Виппер уже говорил о том, что борьбой за Прибалтику Грозный возобновлял планы своего великого деда, Ивана III. Помимо захвата жизненно необходимых торговых портов и факторий, царь якобы планировал массовый вывоз порабощенных прибалтов для работы в России, подражая тем самым Ивану III, который “в войне с Орденом сильно налег на захват живой добычи, переселяя, на манер Сеннахериба или Навуходоносора, пленных ливонцев вглубь Московии”.^[39]
Наиболее развернутое обоснование изучаемого дискурса помещено в монографии В. Д. Королюка, вышедшей в 1954 г. и как бы подводящей итог развитию историографии правления Ивана Грозного 1930-40-х гг., поэтому остановимся на ней чуть подробнее. Ученый утверждал, что сущностью международной деятельности России в ХVI в. было осуществление “широкой внешнеполитической программы”, начатой еще Иваном III. Она заключалась в борьбе на трех направлениях: с татарскими ханствами, возникшими на обломках Золотой Орды, с Великим княжеством Литовским и Королевством Польским за захваченные ими украинские и белорусские земли и с Ливонским Орденом и Швецией, “стремившимися изолировать Русское государство от необходимого ему естественного и удобного выхода к Балтийскому морю”.^[40]
По мнению В. Д. Королюка, “речь шла о настоящей блокаде Русского государства”. По его словам, “русское ремесло задыхалось от отсутствия цветных и благородных металлов”, поступлению которых мешал “жалкий осколок средневековья” —Ливонский Орден. Западные державы в силу своей имманентной враждебности Москве стремились препятствовать экономическому и культурному развитию России, не хотели пускать в нее инженеров и мастеров, чтобы она не смогла вырваться из своей отсталости.
При этом войны за Ливонию требовали от царя прогрессивные силы русского общества. Одним из краеугольных камней концепции В.Д. Королюка является утверждение, что “программа борьбы за Прибалтику отвечала интересам дворянства и посадской верхушки. Дворянство рассчитывало на новые поместные раздачи земель в Прибалтике. Все более втягивающееся в рыночные отношения дворянское хозяйство нуждалось и в установлении правильных торговых отношений со странами Восточной и Западной Европы. Особенно большое значение торговля через Прибалтику имела для растущих русских городов. Русское купечество стремилось к тому, чтобы открыть русским товарам европейские рынки. Поэтому вполне естественно, что дворянство и посадские верхи оказывали энергичную поддержку внешней политике Грозного”. Вместе с купечеством они требовали у государя завоевать Прибалтику, где “угнетенные латыши и эстонцы готовы были поддержать военные действия русской армии”. Им противопоставляется “консервативное боярство, заинтересованное в союзе с польскими и литовскими феодалами и боровшееся с централизацию Русского государства”.^[41]
Мы специально привели столь обширную цитату, чтобы стала нагляднее зависимость изучаемого нами дискурса от политических идеологем и историографической конъюнктуры. После Второй мировой войны тезис о блокаде Русского государства германскими державами звучал особенно актуально и в доказательствах не нуждался. Он хорошо сочетался с модернизационной идеей о прорыве на морские просторы как необходимом условии экономического развития страны. Согласно официальной пропаганде, Россия, как и современный СССР, всегда выступала защитницей интересов прибалтийских народов, которые могли обрести подлинную свободу и благополучие только в ее составе.
Королюк, в соответствии с традициями сталинского времени, внутри страны выделял прогрессивные народные круги (городской плебс, посадское население, простые воины на службе государству), поддерживавшие “народного царя”. Они связаны с передовыми рыночными экономическими отношениями. Им противопоставляется внутренний враг — родовитая аристократия, которая в своем стремлении сохранить консервативные феодальные порядки легко склоняема к измене и даже связана с внешним противником родственными узами.
В современной историографии от этой аргументации не уцелело ничего. Идеологемы о перманетной враждебности Запада и исторической неизбежности слияния в единой державе братских народов ушли в прошлое вместе с гибелью СССР. Не смогли стать убедительными неоднократные попытки найти в России ХVI в. рыночное хозяйство и буржуазные отношения.^[42] После исследований В. Б. Кобрина концепция противостояния боярства и дворянства однозначно признана историографическим мифом.^[43]
Из всех положений советской историографии о причинах Ливонской войны парадоксальным образом уцелел только тезис о необходимости прорыва к Балтийскому морю. Отказавшись от политизированных идеологем, ученые вернулись к экономическому детерминизму. Для дальнейшего развития стране был нужен выход к морю — данное высказывание считалось (и считается!) достаточным. Иногда к нему добавляется несколько цитат из европейских источников о значении “Нарвского плавания”, или же стремление к Балтике объясняется модным словом: “геополитика” (без пояснения, что под ней следует понимать в ХVI в., ср. заявление В.А. Малинина: “Московские геополитики ХVI в. привыкали мыслить континентами…” — sic! — А.Ф.). Подобный подход присутствует в работах А. А. Зимина, А. Л. Хорошкевич, Р. Г. Скрынникова, А. В. Виноградова и др.^[44]
Единственной попыткой предложить новое концептуальное объяснение причин Ливонской войны может считаться недавно высказанная теория А. Л. Хорошкевич, которая перекликается с исследованиями Н. Ангерманна. Авторы считают, что вторжением в Прибалтику Иван Грозный пытался буквально воплотить в жизнь доктрину “Сказания о князьях Владимирских”, по которой Рюриковичи являлись потомками Пруса. А Прус получил Балтийское побережье в вотчину от самого императора Августа. Таким образом, Иван IV начал войну за “исконно русские земли”, полученные в наследство от императоров Древнего Рима. При этом за идеологической вывеской скрывался экономический фактор (торговые выгоды “Нарвского плавания”).^[45]
Итак, мы проследили развитие дискурса о “необходимости Ливонской войны для прорыва к Балтийскому морю” от ХVI до ХХ вв. Чтобы определить, насколько он был идеологическим конструктом, а насколько отражал реальные мотивы действий участников конфликта, обратимся к анализу событий середины ХVI в.
Парадоксальность данного дискурса в том, что совершенно непонятно, за какой выход к морю боролась Россия, если он у нее был? Московия контролировала все побережье Финского залива от Ивангорода до Невы. Безусловно, оно было не приспособлено для торговли: отсутствовали порты, коммуникации и т.д. Но если бы действительно существовала необходимость в развитии балтийской торговли, не вызвала бы она интенсивного освоения побережья, строительства здесь торговых факторий, флота и т.п.? Однако ничего подобного мы не видим.
Лишь в 1557 г. было предпринята попытка устройства возле Ивангорода морской пристани, да и то не для русских, а для иноземных торговых судов. Причем попытка неудачная. В новой фактории не было никакой экономической необходимости, никто не хотел везти туда свои товары. Правительство попыталось оживить балтийскую торговлю, выпустив специальный указ, запрещавший новгородским и псковским купцам торговать в иностранных портах.^[46] Они обязывались вести все операции через первый русский порт на Балтике. Но эти планы полностью провалились. Русские купцы не хотели строить свои корабли, не желали основывать собственную морскую торговлю. Им было проще бороться за открытие своих дворов в иноземных гаванях и использовать для торговли наемный иностранный флот.
Русские купцы категорически не хотели войны в регионе, поскольку она мешала их операциям. Об этом свидетельствует следующий факт: в декабре 1557 г. ливонское посольство Франке и Крузе приехало в Москву с просьбой снизить размеры требуемой дани до 18 тысяч рублей плюс 1000 венгерских золотых с Юрьева ежегодно. Иван Грозный был согласен, но требовал заплатить деньги немедленно. Послы такой суммой не располагали, и тогда московские купцы предложили внести за них требуемую дань под долговую расписку. Царь запретил подобное заступничество, поскольку ему нужны были ливонские марки, а своих торговцев и так можно было обобрать в любую минуту.^[47] Но показательно, что последние делали все, чтобы не было войны (были готовы заплатить дань за целое государство!). Можно ли после этого говорить, что война затевалась в их интересах?
В июле 1558 г. Ганзейский союз обратился к князю Шуйскому, наместнику Дерпта, с просьбой прекратить войну, так как она мешает торговле. Немецкие города предложили свое посредничество для заключения мира на выгодных для России условиях, причем уверяли, что в этом случае коммерческая деятельность в регионе “необычайно оживится”. Ответ Шуйского был категоричен: “Товары ваши нам не нужны.”^[48] Это демонстрирует, насколько русская сторона не учитывала в своих действиях экономический фактор.
Сколь серьезны были помехи иноземцев русской торговле на Балтике? Документы Ревельского архива полны свидетельств о препятствиях, которые чинили московским купцам шведы, ливонцы, ревельские каперы.^[49] Л. А. Дербов считал, что это — неоспоримое свидетельство невозможности существования русской коммерческой деятельности на Балтике.^[50] Но данные факты, скорее, говорят об обратном: если пиратам было кого регулярно арестовывать и грабить, значит, торговля шла несмотря ни на что и не желала прекращаться.
Почему-то считается, что захват Нарвы, находящейся через реку от Ивангорода (несколько сотен метров!), давал русским негоциантам принципиально новые возможности и путь на балтийские просторы. Но, заняв прибалтийские порты в начале войны, Россия ими воспользовалась паразитически. Объем балтийской торговли России в годы “Нарвского плавания”, действительно, вырос в несколько раз. Но ведь торговая инициатива при этом полностью принадлежала английским, голландским, немецким торговым кампаниям. Московия просто “эксплуатировала ситуацию”. Она даже не пыталась при этом закрепиться на море. Ведь не велось никакого строительства собственного военно-морского флота! Вместо него использовались иностранные наемники, датские пираты-каперы.
Наконец, главный русский пункт торговли с Западом — Великий Новгород — был полностью разорен Грозным во время опричнины, в 1570 г. Это разрывало связи центральных территорий с далекой Ливонией, резко ограничивало возможности купечества.
Все вышесказанное плохо согласуется с тезисом о том, что ради интересов отечественной торговли Иван IV развязал 25-летнюю войну. Историки, объясняющие конфликт в Ливонии исключительно экономическими причинами, в значительной мере модернизируют исторический процесс. Они приписывают событиям ХVI в. мотивы, которые приемлемы для нового и новейшего времени, но не для позднего русского средневековья.
Торговый фактор может стать причиной войны, если государство активно в своей экономической политике, имеет ее концепцию. Однако Россия в ХVI в. в данной отрасли была откровенно пассивна. Отдельные коммерческие инициативы конкретных русских купцов дела принципиально не меняли. Ведь в 1550-е гг. не Россия “открывает” Запад, а ее “открыли” англичане и другие европейцы для своей торговли.
Вряд ли возможно, что московские политики ХVI в. затеяли войну, не отдавая себе отчета в ее причинах, и лишь историки ХIХ-ХХ вв. сумели их понять и объяснить. Между тем, повторимся, в отечественных документах ХVI в., будь то посольские грамоты, полемика сторон об объявлении войны, публицистические сочинения, летописи, ни слова не говорится о необходимости прорыва на морские просторы.
В ХVI в. русское дворянство вело войны за землю — за захват новых территорий, из которых потом следовали поместные раздачи. Идеолог продвижения на восток Иван Пересветов даже называл территорию Казанского ханства “подрайской землицей”, на которой измученные в сражениях дети боярские наконец-то смогут отдохнуть от ратных трудов и получить заслуженные земельные пожалования. Но представляли ли себе московские дворяне, что им делать с морем? Входили ли морские владения в систему ценностей российского феодалитета ХVI в.? На наш взгляд, положительного ответа на данный вопрос в источниках найти нельзя.
Чтобы понять причины Ливонской войны, необходимо выслушать русскую сторону: зачем в 1558 г. полки Ивана Грозного вошли в Прибалтику? Поскольку в историографии вопрос о характере для России Ливонской войны тесно связан со вторым дискурсом: “Ливонская война — первое проявление имперских амбиций России в Европе”, обратимся к его рассмотрению.

Дискурс второй: “Ливонская война — первое проявление имперских амбиций России в Европе”.

Вооруженные конфликты между государствами Восточной Европы за захват спорных территорий были всегда. Для Москвы они стали наиболее успешными при Иване III, когда ей удалось не только аннексировать целый ряд независимых удельных княжеств, но и отобрать несколько пограничных земель (Северщину, Верховские княжества) у Великого княжества Литовского. В результате размеры владений государя всея Руси за какие-то 30 лет выросли в шесть раз!
Иван Грозный принципиально изменил характер войн России со своими соседями. От войн за захват территорий он перешел к войнам за полное уничтожение соседних держав и их поглощение Московией. Первым таким шагом стало присоединение Казанского ханства, с 1487 г. находившегося под протекторатом Руси. В 1521 г. в нем произошел военный переворот, в результате которого на престол сел представитель Крымской династии Гиреев Сагиб-Гирей. Казань теперь откровенно ориентируется на Крым и Турцию, в 1524 г. Сафа-Гирей даже объявил ее владением турецкого султана Сулеймана I.
2 апреля 1545 г. Иван IV начал многолетнюю “Казанскую войну” за “их измену”, которая закончилась в 1552 г. гибелью ханства и его окончательным присоединением к владениям Москвы. В историографии получила широкое распространение точка зрения (наиболее убедительно обоснованная И. Пеленским), что покорение Казани, а в 1554-56 гг. Астрахани, стали первыми шагами России, которые можно трактовать как “имперские.”^[51]
Однако взятие Казанского ханства было движением на восток. В Европе же новые, “имперские” черты внешней политики Грозного, по мнению ряда ученых и публицистов, проявились в аннексии Ливонии. Одним из первых эту точку зрения обосновал Казимир Недзельский, который расценивал Ливонскую войну как “отряхивание от монгольского ярма”, при котором Россия для самоутверждения начала войны со всеми соседями, стремясь выступить исторической наследницей Орды.^[52]
Надо сказать, что поиск в европейской политике Грозного “родимых пятен Монгольской империи” — общее место многих работ (особенно научно-популярных), посвященных разоблачению тирании Ивана Васильевича. В российской историографии это направление наиболее развил Н.И. Костомаров, который писал, что “привычка к расширению пределов Московской земли, возникшая еще при Калите, в продолжение двух веков счастливо удовлетворялась захватом сначала русских земель, а затем огромного пространства восточного материка”. Нападение на Ливонский Орден было “памятью” о ХIII в., продолжением антинемецких деяний Александра Невского, а также удовлетворением вышеописанного инстинкта расширения своих владений.^[53]
Из последних и наиболее авторитетных высказываний на эту тему приведем слова Александра Янова, считавшего поворот во внешней политике России от агрессии на Востоке к нападению на Запад проявлением “латентной тенденции” московского политического режима.^[54]
В историографии также представлена концепция, согласно которой Ливонская война была составной частью попытки построения Европейской Славянской империи под гегемонией России. По словам Анри Труайя, в планах Грозного достичь “славянской гегемонии” проявлялись его “секретные империалистические мечты.”^[55]
В ливонской политике видели попытку России составить конкуренцию Турецкой империи, изгнать последнюю из Европы и занять тем самым ее место. По замечанию Дануты Войцик-Горальской, аннексия Ливонии была первым шагом к осуществлению данной международной программы Ивана Грозного.^[56]
Чтобы понять, насколько адекватны действительности данные оценки и определить истоки этого крупнейшего конфликта в средневековой Восточной Европе, необходимо обратиться к истории дипломатической борьбы в регионе в середине ХVI в.
По В. Станцелису, первые смутные идеи о целесообразности аннексии Ливонии были высказаны в Королевстве Польском и Великом княжестве Литовском еще в 1422 г.^[57] Решающий шаг к грядущей войне в Прибалтике оказался сделан 15 августа 1525 г. на главной площади польской столицы — Кракова. У стен городской ратуши и торговых рядов Сукеннице последний гроссмейстер Тевтонского Ордена и первый герцог Пруссии Альбрехт Гогенцоллерн принес клятву на верность королю Сигизмунду Старому. В конце ХIХ в. художник Ян Матейко украсил всю северную стену Сукенниц огромным полотном “Присяга Пруссии на верность Польше”. Гитлеровцы, оккупировавшие Краков в 1939 г., охотились за картиной, символизировавшей их национальное унижение, и сулили за нее большую награду. Но холст был укрыт польскими патриотами, видевшими в событии 1525 г. знак величайшего триумфа Польши.
Признание Альбрехта себя вассалом короля Сигизмунда знаменовало начало передела сфер влияния в регионе. Позиция Пруссии была в высшей степени своеобразна: ее правители не хотели входить в состав Польши в одиночку и делали все возможное, чтобы помочь ей покорить другие соседние государства. Именно они выступили инициаторами подчинения Кракову владений Ливонского Ордена. Первый шаг к этому они сделали в 1539 г., когда Вильгельм Гогенцоллерн, родственник Альбрехта, стал Рижским архиепископом. Тем самым Рига оказывалась под протекторатом Сигизмунда. Началось проникновение Польши в Прибалтику.
В 1550-е гг. в России набирают обороты крупномасштабные реформы всех сфер жизни, от экономики до управленческих структур. Для их проведения требовались деньги, и русское правительство ищет всевозможные пути для их извлечения. В 1554 г., после истечения 30-летнего перемирия, Московия предъявила Ливонскому Ордену требования уплаты так называемой “Юрьевской дани”, упоминающейся в документах еще с 1463 г. Казус заключался в том, что каждый раз при заключении русско-литовского перемирия заключалось три договора: ливонско-новгородский, ливонско-псковский и дерптского епископа с Псковом. Пункт о дани содержался только в последнем договоре, поэтому ее выплата ливонцами саботировалась, а русские особо не настаивали.
По ливонским источникам, изначально юрьевская дань ничтожной: в пустоши, отделявшей Нейгауз от Пскова, местные крестьяне имели несколько сот пчельников. Между Дерптом и Псковом происходили постоянные стычки, кому брать дань с пасечников. Наконец, договорились, что русские будут ежегодно получать по пять пудов меду.
Потом вопрос о “медовом сборе” забылся и был в 1554 г. реанимирован Грозным, но в совершенно ином виде. Во-первых, он теперь звучал как вопрос о “десятине правой веры” и вместо Дерптской области распространялся на всю Ливонию. Во-вторых, вместо нескольких пудов меду Москва требовала по одной марке с каждого жителя плюс недоимки за все годы. В итоге набегала весьма внушительная денежная сумма.
В 1554 г. дипломаты Ивана IV заявили, что Ливония должна заплатить дань и возместить неплатежи за предыдущие годы. Всего Россия требовала 6000 марок (около 1000 дукатов). Для сравнения И.П. Шаскольский, считавший невыплату дани первопричиной войны, приводит такой факт: в 1558 г. при взятии Дерпта в доме только одного (!) дворянина Фабиана Тизенгаузена было конфисковано 80 тысяч талеров — в 13 раз больше, чем требовалось собрать со всего населения для предотвращения войны! Но ливонцы платить не хотели и в 1554 г. подписали обязательства о сборе необходимой суммы только под недвусмысленной угрозой посольского дьяка И. М. Висковатого, что “царь сам пойдет за данью.”^[58]
Кроме того, Орден дал гарантии соблюдения прав православного населения на своей территории, обещал защищать православные церкви от угрозы их притеснения протестантами, согласился предоставить свободу судоходства русским судам по рекам и морскому побережью, свободу торговли для русских купцов. Им разрешалось основывать в ливонских городах свои кварталы (“концы”).
В данных статьях соглашения не стоит видеть свидетельства того, что защита торговых интересов и есть подлинная причина войны, как это делают многие исследователи. Подобные пункты фигурировали во многих древнерусских международных соглашениях, начиная с договоров Руси с Византией 911 и 945 гг. — хороший князь всегда заботился о своих подданных за границей, а о купцах тем более. Первостепенное значение в договоре 1554 г. имело требование дани, поскольку различные торговые соглашения заключались с Орденом, Польшей, Литвой, Швецией и раньше. Проблемы такого рода часто фигурировали в международных договорах. А вот вопрос о подобном платеже ставился впервые. Согласиться с законностью претензий России означало признать фактическое подчинение Ливонии московской короне (ведь страна, которая платит дань, находится в зависимости от своего господина). Поэтому переговоры 1554 г. привели к резкому обострению ситуации в регионе.
Узнав о договоре 1554 г., Польша и Пруссия резко активизируют свои планы по захвату Ливонии. Последние были оформлены уже к 1552 г., но к их реализации еще не приступали. Теперь же откладывать было нельзя. В августе 1554 г. составлен тайный польско-прусский меморандум, в котором излагалась концепция захвата Ливонии. В основу была положена модель присоединения Пруссии 1525 г. Польша должна воспользоваться тем, что Ливония напугана внезапными русскими угрозами и требованием выполнения давних обязательств, которые считались забытыми. Краков предложил Ордену покровительство и защиту от Москвы на условиях признания его вассалитета.^[59]
Таким образом, в 1554 г. и Россия, и Польша ведут себя по отношению к Ливонии как своеобразные государства-рэкетиры: Москва пытается выколотить дань и внедриться в торговую инфраструктуру городов Ордена, а Краков навязывает свою “крышу” в обмен на утрату политической независимости.
Однако русские дипломаты совершили ошибку: они сочли, что дело сделано, противник достаточно запуган, и на время перестали обращать внимание на ситуацию в Прибалтике. Королевство Польское времени не теряло. Послы Сигизмунда проводят при европейских дворах широкие консультации по вопросу аннексии Ливонии. К июню 1555 г. решено было приступить к активным действиям. Коадъютором Рижской епископии, в помощь Вильгельму Гогенцоллерну, был послан Криштоф Мекленбурский.
Криштоф занял этот пост 28 ноября 1555 г. Уже в январе 1556 г. Орден жалуется на его бесцеремонное вмешательство в свои внутренние дела. В Ливонии вспыхивает инспирированный Польшей мятеж, во главе которого стоял маршалек Кашпер Мюнстер при поддержке Вильгельма. 10 мая они обратились к Сигизмунду с официальной просьбой о польско-литовской военной интервенции. Краков получил повод для вторжения в Ливонию.
Суверенитет Ливонского государства был спасен только благодаря решительным действиям коадъютора Вильгельма Фюрстенберга. Он не колеблясь применил против мятежников силу. 28 июня 1556 г. рыцари осадили замок Кокенгаузен, центр восстания. “Пятая колонна” была разгромлена. Войска Сигизмунда, вышедшие к рубежам Ордена, ограничились громкими военными демонстрациями, но после подавления своих союзников приступить к прямой интервенции не решились.^[60]
Летом 1557 г. 20-тысячная польско-литовская армия была сосредоточена у границ Ордена. Под угрозой вторжения ливонское правительство заявило, что готово к переговорам на любых условиях. В сентябре 1557 г. был подписан Позвольский мир, по которому признавалось право Сигизмунда вмешиваться в дела региона. Фактически это означало, что Ливония лишается самостоятельности во внешней политике.
Позвольский мир открывал прямую дорогу к грядущей Ливонской войне: он грубо нарушал условия русско-ливонского соглашения 1554 г. Отдавала ли польская дипломатия себе отчет, что ее действия в 1555-57 гг. целенаправленно ведут к эскалации конфликта в Прибалтике? Ведь теперь ситуация имела только два варианта решения. Либо Россия “забывает” о договоре 1554 г. и делает вид, что у нее и не было никаких намерений в отношении Ливонии. Либо — в регионе вспыхивает война за сферы влияния между двумя государствами-рэкетирами.
Думается, что, не исключая силовой вариант, Сигизмунд все же рассчитывал его избежать. В 1550-е гг. внешняя политика России определялась доктриной митрополита Макария. Согласно ей, первоочередным врагом России являлись мусульманские татарские ханства. В ее русле были покорены Казанское (1552 г.) и Астраханское (1554-56 гг.) ханства. Около 1555 г. было принято официальное решение, что следующим после будет Крымское ханство. С 1556 г. русские войска стали наносить наступательные удары по его территории. Для завоевания Крыма “по казанскому образцу” сил еще не хватало, но сам факт, что впервые в истории русские войска действовали на территории черноморских улусов, производил на Бахчисарай весьма сильное впечатление.
Крым рассматривался русской дипломатией как форпост мусульманского мира, вассал Турции, общий враг для всех европейских государств. В борьбе с ним в Королевстве Польском и Великом княжестве Литовском Москва видела военно-политического партнера. Как отмечено Б. Н. Флорей, на эту мысль наталкивала и активная поддержка русских ударов по крымским улусам черкасским и киевским старостой Д. Вишневецким и днепровскими казаками.^[61]
Сразу же после установления в 1554 г. протектората над Астраханью в Вильно был отправлен гонец Ф. Вокшерин. Он должен был провести консультации о возможности союза России и Литвы, чтобы “христианство от бесерменских рук отвселе освобождати”. Эта же тема звучала и во время приезда в 1555 г. в Россию литовского посла Ю. Тышкевича. Поэтому у Сигизмунда были все основания надеяться, что Россия продолжит свое успешное наступление на восток и не будет из-за неудовлетворенных амбиций начинать военную кампанию на Западе. Ведь это означало бы либо губительную войну на два фронта, либо отказ от всех побед 1550-х гг. и резкую переориентацию внешнеполитического курса.

Между тем, русская дипломатия явно недооценила сложность ситуации. Она действовала без учета позиции Польши, не считаясь с мнением других европейских держав. Трудно сказать, что здесь сыграло свою роль: недостаточная информированность посольской службы или самоуверенность Грозного. Но события быстро стали развиваться по самому неблагоприятному сценарию. Московия устремилась в расставленную ей ловушку.
В 1557 г. трехгодичный срок для собирания “юрьевской дани” истек, но в Москву она не поступила. Вместо этого прибыли ливонские послы, пытавшиеся пересмотреть условия договора 1554 г. Результаты таких действий Ордена нетрудно было предвидеть: “царь сам пошел за данью”.
В конце 1557 г. Россия принимает решение о демонстрационном карательном походе в Ливонию. Его целью было заставить неплательщиков выполнить обязательства. В январе 1558 г. войска Ивана Грозного вторглись на территорию Ливонского государства. За 14 дней боев они сожгли 4000 дворов, сел и поместий.
Крайне интересно поведение в Ливонии русских воевод: они с первых же дней похода начинают искать пути к миру, всячески подталкивают ливонцев к заключению нового договора. Об этом свидетельствуют переписка П. И. Шуйского с ревельским епископом Морицем Врангелем, грамоты, посылаемые Шигалеем и М. В. Глинским ливонскому магистру с объяснением причин войны, и даже фиктивная “опасная” грамота о беспрепятственном пропуске ливонских послов, которые якобы обратились к Шигалею с просьбой о мире!^[62] Эти документы доказывают, что в первоначальных планах русского правительства не было никаких стратегических задач типа прорыва к Балтийскому морю. Перед войсками были поставлены чисто тактические цели: вразумить Орден, дать ему четко понять, что уплата дани лучше разорительной войны.
Считая Ливонскую войну краткосрочным локальным конфликтом, Россия продолжает развивать восточное направление внешней политики. 19 февраля 1558 г. в Литву прибыло посольство Р. Алферьева и подьячего И. Тютева. Оно обсуждало предложения о российско-литовском союзе, направленном против Крымского ханства.^[63] После набега Крыма на Литву зимой 1557/58 гг. их отношения обострились. Поэтому в Вильно отнеслись к предложениям Алферьева благосклонно. 5 июня в Москву с ответным визитом прибыл посол Ян Юрьевич Волчок, который подтвердил готовность Королевства Польского и Великого княжества Литовского обсуждать вопрос о военно-политическом союзе против татар.^[64]
Краков и Вильно пока не предъявляют никаких претензий в связи с нападением на Ливонию. Они пока лишь прощупывают важность для Москвы этой войны — Алферьева спрашивали, кто из воевод послан “в ливонские немцы”, то есть определяли, задействованы главные силы или второстепенные. Но на ответе литовцы особо не настаивали.
В мае – июле 1558 г. разгром Ордена приобретал все большие масштабы. Русские войска двигались от одного ливонского города к другому. 11 мая пала Нарва, затем — Нейшлос, Сыренск, Адеж. 18 июля воеводой В. С. Серебряным был взят Дерпт. К июлю были взяты Новгородок, Керепеть, Ракобор, Порхол, Лаюс, Потушин и Торчбор. После этого войскам отдали приказ возвращаться, “рассевшись” по городам. До конца 1558 г. активные боевые действия были приостановлены, хотя мелкие стычки вокруг городов продолжались.
В московских кругах не оставляли надежды, что военных акций 1558 г. окажется достаточно для “вразумления” ливонцев. В декабре Грозный велит наместнику Юрьева боярину Д. И. Курлятеву передать магистру новые предложения о мире. Только после игнорирования этого обращения 17 января 1559 г. русские войска вновь пошли в поход на Ливонию.
Видя успехи России в Прибалтике, Польско-Литовское государство наносит ответный удар. 5 марта 1559 г. в Москву прибыло посольство от Сигизмунда во главе с Василием Тышкевичем. Поначалу ничто не предвещало беды: послы вели привычную речь о том, что для заключения мира (вместо истекавшего пятилетнего перемирия) надо разрешить старые территориальные претензии Великого княжества Литовского на Смоленск и Северские города. Руководивший переговорами А. Ф. Адашев на это резонно заметил: надо заключать мир по принципу status quo, а то “учнем у вас Кракова (sic! —А.Ф.), а Киева и Волынскую землю, и Подолье, и Полтеск, и Витепск, и иные все города руские учнем звати готовою вотчиною государя своего, то извечная старина государей наших, как того не отдати? А вы учнете просити Смоленска да Северы, а Новгород Великой также учнете в запрос просити, и теми безлепотьными речми дело зделаетълися?”.
Вот тут-то и грянул гром. Литовцы наотрез отказались мириться без решения территориальной проблемы. Они сравнили Ивана IV со змеей, которая съела у человека жену и детей, а затем захотела за него замуж: мол, русский царь все отобрал, а теперь хочет какого-то мира. Он возможен, только если Россия вернет Смоленск, Северские земли, Стародуб, Новый Городок, Путивль, Почап, Брянск, Рыльск, Чернигов, Вязьму, Дорогобуж, Рославль, Мглин, Дронов и Попову Гору. Послы построили свою речь весьма патетически: “Те б все отдал брату своему [то есть Сигизмунду —А.Ф.], ино бы то мир был чистый, а то что за мир? Побрав у государя нашего отчину его старую, да миритца, а того бы государь наш отступился. Иное то таково, как писал Златоуст в Златоструе: у некоего человека в подворье была змея, да съела у него дети и жену, да ещо захотела с тем человеком вместе жити. И тот нынешний мир комуж подобен? Съедчи змее жену и дети съесть ему и самого… А государю нашему, не взяв своих отчин, миритися нелзе”.^[65]
Сигизмунд очень удачно выбрал момент для дипломатического демарша: России позарез нужен был мир с Великим княжеством Литовским из-за Ливонской войны. Под этим предлогом можно было попытаться вернуть земли, потерянные в ходе “порубежных войн” конца ХV – начала ХVI вв. Эти захваты послы назвали “грехами предков” Грозного, и пока он их с души не сведет, мира не будет.
Адашев в сердцах обозвал речи литовцев “гнилыми семенами”, которые и во сне не пригрезятся, но словесная перепалка делу помогла мало. 10 марта послы сделали заявление. Они обвинили Ивана IV в нарушении мира с христианскими державами, в нападении на рижского архиепископа, родственника Сигизмунда: “ты, брат наш, валку ведешь з законом реши Неметцкие земли Ифлянские… А к тому же княже бранденборский Вилгелм, арцыбископ ризский, есть кровный наш, землю прошлого году сами особою нашею государскою тягнули есмя, длокуды ся узнали в твоем выступе и нас просили, мы, стерегучи, чтоб кровь христианская не розливала, и привергнувши князя арцыбископа во все прежнее его достоинство в покорение, и просбу от них есмя приняли”.
Тяжелое молчание, воцарившееся после этих слов в посольской избе, свидетельствует о глубоком потрясении Ивана Васильевича и его дипломатов. Вместо локальной карательной акции перед ними внезапно оказалась перспектива большой европейской войны! В ответ на заявление Тышкевича не было сказано ни слова. Послам было приказано ехать на подворье, а 16 марта их выслали их Москвы обратно. Грозный приказал в отместку не давать гостям меда и заявил, что Россия старое перемирие додержит, а там “как Бог даст”.
Дипломатам было велено передать в Краков объяснение о причинах нападения на Ливонию. Вот как русская сторона мотивировала в 1559 г. причины Ливонской войны: “А что есте нам говорили о Вифлянтех, и о том слово особное. Вифлянты извечные наши данщики, и святые Божии церкви разорили, и образом Божиим поругалися, и к нам в наших данех не исправилися, и за то противу своих дел от нас наказанье и приняли, а вразумеют, будет к Богу исправитися, и своим челобитьем наш гнев утолити, и тогды попригожу свое жалованье на них учиним, исполняя пророческое слово: Господь гордым противитца, смиренным же дает благодать”.^[66] В этих словах причиной войны называется неплатеж дани и “непослушание”, при исправлении которого боевые действия тут же прекратятся.
Между тем план Сигизмунда по аннексии Ордена начинает реализовываться. В Москву одно за другим прибывают посольства западных государств под лозунгом: “руки прочь от Ливонии”. В марте 1559 г. своих дипломатов прислала Дания, в июне — Швеция. В феврале 1560 г. с дипломатическим демаршем на стороне Ливонии выступило крупнейшее европейское государство — Священная Римская империя. В 1561 г. Швеция захватила Ревель, тем самым обеспечив себе плацдарм для участия в Ливонской войне. Дни Ордена были сочтены.
Находившаяся на грани гибели Ливония теперь видела единственный выход во вхождении в состав Польши по образцу Пруссии 1525 г. 31 августа 1559 г. в Вильно было заключено соглашение между Сигизмундом II Августом и Готардом Кетлером, вскоре ставшим новым магистром Ливонского Ордена. Польский король принял в свою “клиентеллу и протекцию” земли Ливонии. 15 сентября соглашение было распространено и на владения рижского архиепископа. Сигизмунд обязывался оказать ливонцам военную помощь против России.
23 января 1560 г. пред очами Ивана Грозного предстал посол Мартын Володкевич с ультимативным заявлением: немедленно прекратить войну в Ливонии, ибо Ливония принадлежит Королевству Польскому и Великому княжеству Литовскому. Все, что Иван Грозный смог сделать – отправить его обратно, приказав недоброму вестнику “меда и обеда не давать”.
Россия предприняла последнюю, причем весьма оригинальную попытку избежать крупномасштабного конфликта с Королевством Польским и Великим княжеством Литовским. 14 августа 1560 г. было решено попытаться сосватать за овдовевшего Ивана Грозного кого-нибудь из родственниц Сигизмунда. Предполагалось, что с потенциальным зятем король воевать не станет. Да и в перспективе Иван IV получал бы хорошие шансы для борьбы за польский престол в случае “бескоролевья”. О важности миссии свидетельствует то, что посольство-сватовство возглавил не боярин или дьяк, а Федор Сукин, глава Казны и один из руководителей русского правительства.
Польша с недоумением узнала о свадебных планах русского царя. Сигизмунд идею не оценил, миссия Сукина привезла неутешительный ответ. Аналогичное посольство в Швецию также провалилось. Единственными, кто отозвался на поиск Грозным новой жены, были пятигорские черкасы. Но союз с северокавказскими горцами никак не облегчал положение России, стоявшей перед перспективой первой в своей истории большой европейской войны.
28 ноября 1561 г. Второе Виленское соглашение зафиксировало прекращение существования Ливонского Ордена. Все его владения официально переходили под юрисдикцию Польши и Литвы. Последний магистр Ордена Г. Кетлер признал себя вассалом Сигизмунда II Августа и получил в ленное владение Курляндское и Земгальское герцогства. Воеводам Ивана Грозного теперь предстояло сражаться с польскими и литовскими полками.
Таким образом, необходимо констатировать, что в крупномасштабную войну с несколькими европейскими державами Россия оказалась втянута в результате неблагоприятного стечения обстоятельств. Она изначально не ставила перед собой каких-либо глобальных и тем более имперских целей. Реальными причинами, толкнувшими Москву на развязывание войны, были: неплатеж дани, Позвольский трактат, грубо нарушавший требования договора 1554 г. не заключать союза с Польшей, притеснения православного населения в Прибалтике, препятствия торговым операциям русских купцов и свободному проезду через Ливонию. Нападение на Орден носило сугубо узкий, локальный характер, и перерастание частного конфликта в большую кампанию за передел Балтики ни Грозным, ни его дипломатией не планировались.
В связи с этим возникает вопрос. Когда стало очевидным изменение масштабов и характера войны, какие новые задачи поставило перед собой русское внешнеполитическое ведомство? Иными словами, как определять намерения России в Ливонской войне после ликвидации Ордена и столкновения с Польшей и Швецией? Можно ли здесь увидеть проявления или зачатки “имперской политики”?
Для Ганзейских городов, Дании, Англии, Голландии и Франции Ливонская война являлась прежде всего войной торговой — за сферы экономического влияния на Балтике. Этот фактор играл немалую роль и для Швеции и Речи Посполитой, однако они, кроме того, воевали за прибалтийские земли, расширение своих владений. Для России это тоже была война за земли, причем кампания чисто феодального характера. В ней невозможно усмотреть намерений сделать из Прибалтики русскую колонию.
Обратимся к источникам, в которых содержатся сведения о планах Грозного в отношении захваченных земель. Наиболее показательна здесь история с герцогством Магнуса. 26 сентября 1559 г. было заключено Нюборгское соглашение между Ливонией и Данией. В одной из секретных статей Эзель и Викен передавались во владение брату датского короля Фридриха II Магнусу. Он вступил в свои права 7 марта 1560 г. После поражения от русских войск при Эрмесе 2 октября 1561 г. магистр Ордена Кетлер передал Магнусу еще и управление Ревельской епископией. Однако положение датского князя в Прибалтике было более чем непрочным: еще 4 марта 1561 г. Фридрих II заставил его подписать договор об ограничении прав управления в пользу штатгальтера датского короля Дидериха Бера. Собственно, Магнуса держали как ширму, прикрывавшую планы аннексии Прибалтики непосредственно датской короной.
В 1567 г. в московских дипломатических кругах возникает идея раздробления Ливонии на ряд мелких княжеств с ленной присягой правителям Польши, Швеции, Дании и России. Тем самым предполагалось по-мирному добиться раздела сфер влияния. Как мы видим, модель этого раздела была чисто феодальная. Грозный сперва предложил основать такое герцогство пленному бывшему магистру Ордена Фюрстенбергу, но тот отказался. Затем последовало аналогичное обращение к Кетлеру, к тому времени владевшему несколькими бывшими орденскими землями на правах вассала Сигизмунда. Последний магистр Ливонии также отверг данное предложение. Согласился только Магнус, увидевший в этом шанс стать более независимым и обзавестись собственным государством с самостоятельным политическим курсом. В ответ на его утвердительный ответ последовало восклицание: “Счастье в ваших руках, вас ждет Ливонская корона!”^[67]
27 января 1570 г. послы Магнуса вернулись из Москвы в Аренсбург. В заключенном соглашении говорилось: Иван IV обещал отдать ему все свои завоевания в Ливонии. После смерти Магнуса они отходили его наследникам, а после пресечения рода — датской короне. Русское население будет выведено из Ливонии, а право торговли в ней передается “немцам”. В ответ от Магнуса требовали ленной присяги. Чтобы польстить новоиспеченному герцогу, Грозный на переговорах заявил, что он сам — немец, поскольку Рюриковичи происходят от родственника императора Августа Пруса, основателя Пруссии.
Герцогство Магнуса существовало до начала 1578 г., когда он неожиданно изменил и принес присягу на верность новому польскому королю Стефану Баторию. Его история весьма показательна: Грозный не ставил перед собой задач обеспечения в регионе базы для экономического господства на Балтике, не пытался сделать из Ливонии свою колонию. Он решал проблему территориального раздела Прибалтики в традициях русской удельной эпохи. Великий князь был готов пожаловать захваченные земли в вотчину вассалу, принесшему ему оммаж, и выселить с них своих подданных! Вряд ли здесь можно увидеть начало Российской империи.
Поэтому можно говорить о стадиальном несовпадении уровней развития участников войны в Прибалтике во второй половине ХVI в. Державы с нарождающимися буржуазными отношениями, в которых экономический фактор становился детерминирующим в политике, сталкивались с государствами, исповедующими чисто феодальную систему понятий и ценностей. Поэтому они часто не понимали мотивов действий друг друга, приписывали свои мотивы поступков чужим странам. При анализе таких источников всегда надо помнить: Ливонская война — это не только политический и экономический, но и очень рельефно выраженный конфликт культур, что и наложило отпечаток на формирование историографических дискурсов.

Между тем, русская дипломатия явно недооценила сложность ситуации. Она действовала без учета позиции Польши, не считаясь с мнением других европейских держав. Трудно сказать, что здесь сыграло свою роль: недостаточная информированность посольской службы или самоуверенность Грозного. Но события быстро стали развиваться по самому неблагоприятному сценарию. Московия устремилась в расставленную ей ловушку.
В 1557 г. трехгодичный срок для собирания “юрьевской дани” истек, но в Москву она не поступила. Вместо этого прибыли ливонские послы, пытавшиеся пересмотреть условия договора 1554 г. Результаты таких действий Ордена нетрудно было предвидеть: “царь сам пошел за данью”.
В конце 1557 г. Россия принимает решение о демонстрационном карательном походе в Ливонию. Его целью было заставить неплательщиков выполнить обязательства. В январе 1558 г. войска Ивана Грозного вторглись на территорию Ливонского государства. За 14 дней боев они сожгли 4000 дворов, сел и поместий.
Крайне интересно поведение в Ливонии русских воевод: они с первых же дней похода начинают искать пути к миру, всячески подталкивают ливонцев к заключению нового договора. Об этом свидетельствуют переписка П. И. Шуйского с ревельским епископом Морицем Врангелем, грамоты, посылаемые Шигалеем и М. В. Глинским ливонскому магистру с объяснением причин войны, и даже фиктивная “опасная” грамота о беспрепятственном пропуске ливонских послов, которые якобы обратились к Шигалею с просьбой о мире!^[68] Эти документы доказывают, что в первоначальных планах русского правительства не было никаких стратегических задач типа прорыва к Балтийскому морю. Перед войсками были поставлены чисто тактические цели: вразумить Орден, дать ему четко понять, что уплата дани лучше разорительной войны.
Считая Ливонскую войну краткосрочным локальным конфликтом, Россия продолжает развивать восточное направление внешней политики. 19 февраля 1558 г. в Литву прибыло посольство Р. Алферьева и подьячего И. Тютева. Оно обсуждало предложения о российско-литовском союзе, направленном против Крымского ханства.^[69] После набега Крыма на Литву зимой 1557/58 гг. их отношения обострились. Поэтому в Вильно отнеслись к предложениям Алферьева благосклонно. 5 июня в Москву с ответным визитом прибыл посол Ян Юрьевич Волчок, который подтвердил готовность Королевства Польского и Великого княжества Литовского обсуждать вопрос о военно-политическом союзе против татар.^[70]
Краков и Вильно пока не предъявляют никаких претензий в связи с нападением на Ливонию. Они пока лишь прощупывают важность для Москвы этой войны — Алферьева спрашивали, кто из воевод послан “в ливонские немцы”, то есть определяли, задействованы главные силы или второстепенные. Но на ответе литовцы особо не настаивали.
В мае – июле 1558 г. разгром Ордена приобретал все большие масштабы. Русские войска двигались от одного ливонского города к другому. 11 мая пала Нарва, затем — Нейшлос, Сыренск, Адеж. 18 июля воеводой В. С. Серебряным был взят Дерпт. К июлю были взяты Новгородок, Керепеть, Ракобор, Порхол, Лаюс, Потушин и Торчбор. После этого войскам отдали приказ возвращаться, “рассевшись” по городам. До конца 1558 г. активные боевые действия были приостановлены, хотя мелкие стычки вокруг городов продолжались.
В московских кругах не оставляли надежды, что военных акций 1558 г. окажется достаточно для “вразумления” ливонцев. В декабре Грозный велит наместнику Юрьева боярину Д. И. Курлятеву передать магистру новые предложения о мире. Только после игнорирования этого обращения 17 января 1559 г. русские войска вновь пошли в поход на Ливонию.
Видя успехи России в Прибалтике, Польско-Литовское государство наносит ответный удар. 5 марта 1559 г. в Москву прибыло посольство от Сигизмунда во главе с Василием Тышкевичем. Поначалу ничто не предвещало беды: послы вели привычную речь о том, что для заключения мира (вместо истекавшего пятилетнего перемирия) надо разрешить старые территориальные претензии Великого княжества Литовского на Смоленск и Северские города. Руководивший переговорами А. Ф. Адашев на это резонно заметил: надо заключать мир по принципу status quo, а то “учнем у вас Кракова (sic! —А.Ф.), а Киева и Волынскую землю, и Подолье, и Полтеск, и Витепск, и иные все города руские учнем звати готовою вотчиною государя своего, то извечная старина государей наших, как того не отдати? А вы учнете просити Смоленска да Северы, а Новгород Великой также учнете в запрос просити, и теми безлепотьными речми дело зделаетълися?”.
Вот тут-то и грянул гром. Литовцы наотрез отказались мириться без решения территориальной проблемы. Они сравнили Ивана IV со змеей, которая съела у человека жену и детей, а затем захотела за него замуж: мол, русский царь все отобрал, а теперь хочет какого-то мира. Он возможен, только если Россия вернет Смоленск, Северские земли, Стародуб, Новый Городок, Путивль, Почап, Брянск, Рыльск, Чернигов, Вязьму, Дорогобуж, Рославль, Мглин, Дронов и Попову Гору. Послы построили свою речь весьма патетически: “Те б все отдал брату своему [то есть Сигизмунду —А.Ф.], ино бы то мир был чистый, а то что за мир? Побрав у государя нашего отчину его старую, да миритца, а того бы государь наш отступился. Иное то таково, как писал Златоуст в Златоструе: у некоего человека в подворье была змея, да съела у него дети и жену, да ещо захотела с тем человеком вместе жити. И тот нынешний мир комуж подобен? Съедчи змее жену и дети съесть ему и самого… А государю нашему, не взяв своих отчин, миритися нелзе”.^[71]
Сигизмунд очень удачно выбрал момент для дипломатического демарша: России позарез нужен был мир с Великим княжеством Литовским из-за Ливонской войны. Под этим предлогом можно было попытаться вернуть земли, потерянные в ходе “порубежных войн” конца ХV – начала ХVI вв. Эти захваты послы назвали “грехами предков” Грозного, и пока он их с души не сведет, мира не будет.
Адашев в сердцах обозвал речи литовцев “гнилыми семенами”, которые и во сне не пригрезятся, но словесная перепалка делу помогла мало. 10 марта послы сделали заявление. Они обвинили Ивана IV в нарушении мира с христианскими державами, в нападении на рижского архиепископа, родственника Сигизмунда: “ты, брат наш, валку ведешь з законом реши Неметцкие земли Ифлянские… А к тому же княже бранденборский Вилгелм, арцыбископ ризский, есть кровный наш, землю прошлого году сами особою нашею государскою тягнули есмя, длокуды ся узнали в твоем выступе и нас просили, мы, стерегучи, чтоб кровь христианская не розливала, и привергнувши князя арцыбископа во все прежнее его достоинство в покорение, и просбу от них есмя приняли”.
Тяжелое молчание, воцарившееся после этих слов в посольской избе, свидетельствует о глубоком потрясении Ивана Васильевича и его дипломатов. Вместо локальной карательной акции перед ними внезапно оказалась перспектива большой европейской войны! В ответ на заявление Тышкевича не было сказано ни слова. Послам было приказано ехать на подворье, а 16 марта их выслали их Москвы обратно. Грозный приказал в отместку не давать гостям меда и заявил, что Россия старое перемирие додержит, а там “как Бог даст”.
Дипломатам было велено передать в Краков объяснение о причинах нападения на Ливонию. Вот как русская сторона мотивировала в 1559 г. причины Ливонской войны: “А что есте нам говорили о Вифлянтех, и о том слово особное. Вифлянты извечные наши данщики, и святые Божии церкви разорили, и образом Божиим поругалися, и к нам в наших данех не исправилися, и за то противу своих дел от нас наказанье и приняли, а вразумеют, будет к Богу исправитися, и своим челобитьем наш гнев утолити, и тогды попригожу свое жалованье на них учиним, исполняя пророческое слово: Господь гордым противитца, смиренным же дает благодать”.^[72] В этих словах причиной войны называется неплатеж дани и “непослушание”, при исправлении которого боевые действия тут же прекратятся.
Между тем план Сигизмунда по аннексии Ордена начинает реализовываться. В Москву одно за другим прибывают посольства западных государств под лозунгом: “руки прочь от Ливонии”. В марте 1559 г. своих дипломатов прислала Дания, в июне — Швеция. В феврале 1560 г. с дипломатическим демаршем на стороне Ливонии выступило крупнейшее европейское государство — Священная Римская империя. В 1561 г. Швеция захватила Ревель, тем самым обеспечив себе плацдарм для участия в Ливонской войне. Дни Ордена были сочтены.
Находившаяся на грани гибели Ливония теперь видела единственный выход во вхождении в состав Польши по образцу Пруссии 1525 г. 31 августа 1559 г. в Вильно было заключено соглашение между Сигизмундом II Августом и Готардом Кетлером, вскоре ставшим новым магистром Ливонского Ордена. Польский король принял в свою “клиентеллу и протекцию” земли Ливонии. 15 сентября соглашение было распространено и на владения рижского архиепископа. Сигизмунд обязывался оказать ливонцам военную помощь против России.
23 января 1560 г. пред очами Ивана Грозного предстал посол Мартын Володкевич с ультимативным заявлением: немедленно прекратить войну в Ливонии, ибо Ливония принадлежит Королевству Польскому и Великому княжеству Литовскому. Все, что Иван Грозный смог сделать – отправить его обратно, приказав недоброму вестнику “меда и обеда не давать”.
Россия предприняла последнюю, причем весьма оригинальную попытку избежать крупномасштабного конфликта с Королевством Польским и Великим княжеством Литовским. 14 августа 1560 г. было решено попытаться сосватать за овдовевшего Ивана Грозного кого-нибудь из родственниц Сигизмунда. Предполагалось, что с потенциальным зятем король воевать не станет. Да и в перспективе Иван IV получал бы хорошие шансы для борьбы за польский престол в случае “бескоролевья”. О важности миссии свидетельствует то, что посольство-сватовство возглавил не боярин или дьяк, а Федор Сукин, глава Казны и один из руководителей русского правительства.
Польша с недоумением узнала о свадебных планах русского царя. Сигизмунд идею не оценил, миссия Сукина привезла неутешительный ответ. Аналогичное посольство в Швецию также провалилось. Единственными, кто отозвался на поиск Грозным новой жены, были пятигорские черкасы. Но союз с северокавказскими горцами никак не облегчал положение России, стоявшей перед перспективой первой в своей истории большой европейской войны.
28 ноября 1561 г. Второе Виленское соглашение зафиксировало прекращение существования Ливонского Ордена. Все его владения официально переходили под юрисдикцию Польши и Литвы. Последний магистр Ордена Г. Кетлер признал себя вассалом Сигизмунда II Августа и получил в ленное владение Курляндское и Земгальское герцогства. Воеводам Ивана Грозного теперь предстояло сражаться с польскими и литовскими полками.
Таким образом, необходимо констатировать, что в крупномасштабную войну с несколькими европейскими державами Россия оказалась втянута в результате неблагоприятного стечения обстоятельств. Она изначально не ставила перед собой каких-либо глобальных и тем более имперских целей. Реальными причинами, толкнувшими Москву на развязывание войны, были: неплатеж дани, Позвольский трактат, грубо нарушавший требования договора 1554 г. не заключать союза с Польшей, притеснения православного населения в Прибалтике, препятствия торговым операциям русских купцов и свободному проезду через Ливонию. Нападение на Орден носило сугубо узкий, локальный характер, и перерастание частного конфликта в большую кампанию за передел Балтики ни Грозным, ни его дипломатией не планировались.
В связи с этим возникает вопрос. Когда стало очевидным изменение масштабов и характера войны, какие новые задачи поставило перед собой русское внешнеполитическое ведомство? Иными словами, как определять намерения России в Ливонской войне после ликвидации Ордена и столкновения с Польшей и Швецией? Можно ли здесь увидеть проявления или зачатки “имперской политики”?
Для Ганзейских городов, Дании, Англии, Голландии и Франции Ливонская война являлась прежде всего войной торговой — за сферы экономического влияния на Балтике. Этот фактор играл немалую роль и для Швеции и Речи Посполитой, однако они, кроме того, воевали за прибалтийские земли, расширение своих владений. Для России это тоже была война за земли, причем кампания чисто феодального характера. В ней невозможно усмотреть намерений сделать из Прибалтики русскую колонию.
Обратимся к источникам, в которых содержатся сведения о планах Грозного в отношении захваченных земель. Наиболее показательна здесь история с герцогством Магнуса. 26 сентября 1559 г. было заключено Нюборгское соглашение между Ливонией и Данией. В одной из секретных статей Эзель и Викен передавались во владение брату датского короля Фридриха II Магнусу. Он вступил в свои права 7 марта 1560 г. После поражения от русских войск при Эрмесе 2 октября 1561 г. магистр Ордена Кетлер передал Магнусу еще и управление Ревельской епископией. Однако положение датского князя в Прибалтике было более чем непрочным: еще 4 марта 1561 г. Фридрих II заставил его подписать договор об ограничении прав управления в пользу штатгальтера датского короля Дидериха Бера. Собственно, Магнуса держали как ширму, прикрывавшую планы аннексии Прибалтики непосредственно датской короной.
В 1567 г. в московских дипломатических кругах возникает идея раздробления Ливонии на ряд мелких княжеств с ленной присягой правителям Польши, Швеции, Дании и России. Тем самым предполагалось по-мирному добиться раздела сфер влияния. Как мы видим, модель этого раздела была чисто феодальная. Грозный сперва предложил основать такое герцогство пленному бывшему магистру Ордена Фюрстенбергу, но тот отказался. Затем последовало аналогичное обращение к Кетлеру, к тому времени владевшему несколькими бывшими орденскими землями на правах вассала Сигизмунда. Последний магистр Ливонии также отверг данное предложение. Согласился только Магнус, увидевший в этом шанс стать более независимым и обзавестись собственным государством с самостоятельным политическим курсом. В ответ на его утвердительный ответ последовало восклицание: “Счастье в ваших руках, вас ждет Ливонская корона!”^[73]
27 января 1570 г. послы Магнуса вернулись из Москвы в Аренсбург. В заключенном соглашении говорилось: Иван IV обещал отдать ему все свои завоевания в Ливонии. После смерти Магнуса они отходили его наследникам, а после пресечения рода — датской короне. Русское население будет выведено из Ливонии, а право торговли в ней передается “немцам”. В ответ от Магнуса требовали ленной присяги. Чтобы польстить новоиспеченному герцогу, Грозный на переговорах заявил, что он сам — немец, поскольку Рюриковичи происходят от родственника императора Августа Пруса, основателя Пруссии.
Герцогство Магнуса существовало до начала 1578 г., когда он неожиданно изменил и принес присягу на верность новому польскому королю Стефану Баторию. Его история весьма показательна: Грозный не ставил перед собой задач обеспечения в регионе базы для экономического господства на Балтике, не пытался сделать из Ливонии свою колонию. Он решал проблему территориального раздела Прибалтики в традициях русской удельной эпохи. Великий князь был готов пожаловать захваченные земли в вотчину вассалу, принесшему ему оммаж, и выселить с них своих подданных! Вряд ли здесь можно увидеть начало Российской империи.
Поэтому можно говорить о стадиальном несовпадении уровней развития участников войны в Прибалтике во второй половине ХVI в. Державы с нарождающимися буржуазными отношениями, в которых экономический фактор становился детерминирующим в политике, сталкивались с государствами, исповедующими чисто феодальную систему понятий и ценностей. Поэтому они часто не понимали мотивов действий друг друга, приписывали свои мотивы поступков чужим странам. При анализе таких источников всегда надо помнить: Ливонская война — это не только политический и экономический, но и очень рельефно выраженный конфликт культур, что и наложило отпечаток на формирование историографических дискурсов.