Империи – особые государственные формирования, в которых центробежные и центростремительные тенденции находятся в состоянии равновесия. Одним из принципов соблюдения такого равновесия является гибкость, многовариантность государственных конструкций. Излишняя “эластичность” приводит к отрыву региона, где по каким-то причинам возобладали сепаратистские настроения. Не менее опасной оказывается и жесткость, выражающаяся в чрезмерной унификации и централизации. Жесткая конструкция лишена адаптационных возможностей и рушится под воздействием изменяющейся обстановки, если сила воздействия превосходит заложенную прочность. Соответственно, многообразие форм военной организации Российской империи XVI-ХХ вв. было неизбежным. Оно объясняется стремлением правительства найти оптимальный вариант использования боевого потенциала населения с минимальной угрозой для внутреннего спокойствия и максимальной унификацией правил отбывания воинской повинности, как того требует само существо военного дела.
Вообще, при изучении империи как системы во многих случаях трудно провести грань между армией как инструментом внешней политики и армией как инструментом внутренней политики, ибо по мере присоединения новых территорий первая плавно переходит во вторую. Петербург пытался использовать ресурсы Финляндии, Литвы, Польши для усиления имперской военной мощи, одновременно решая ряд вопросов внутреннего “устройства” этих регионов. Само имперское мышление предполагает разделение мира на части: “часть”, уже оказавшаяся в зоне влияния, и “часть”, которую еще следует включить в эту зону.
Если же вести речь об империи в армии, то следует признать, что привлечение к военной службе национальных меньшинств было важным инструментом интеграции и русификации. Это означало дополнительную нагрузку для армии, так как даже новобранцы из российских губерний проходили во время службы повторную социализацию по субъевропейским образцам. Уклонение военного руководства от распространения воинской повинности на все категории подданных объясняется тем, что генералы понимали всю сложность задачи: сначала из “нерусского” солдата надо было сделать “русского”, а затем уже – “европейского солдата”.
В дореволюционной России существовало три типа национальных военных формирований: временные ополчения (иррегулярные полки, сотни, дивизионы), вооруженные силы автономных территорий и части регулярной армии, укомплектованные по национальному принципу. Кроме того, в некоторых казачьих полках имелся немалый процент инородцев. Военная организация казачества в ХVI-ХIХ вв. претерпела существенные изменения – от классического народного ополчения до столь же классической всеобщей воинской повинности. Вместе с преобладавшим в казачестве русским элементом этот путь проделали и инкорпорированные в него инородцы. При рассмотрении казачества в контексте инвариантности имперской армии, по нашему мнению, в центре внимания должна находиться проблема закрепления завоеванных земель. К началу ХХ столетия вдоль южных рубежей России от Азовского до Японского моря протянулась цепочка специфически организованных территорий – казачьих войск (Донское, Кубанское, Терское, Астраханское, Уральское, Оренбургское, Сибирское, Семиреченское, Забайкальское, Амурское, Уссурийское). За исключением донских казаков, главной задачей остальных было хозяйственное освоение и защита азиатских окраин державы. Решение этих задач было возможно только при условии предоставления колонистам широкого самоуправления, значительных льгот в налогообложении, а также при наделении большими земельными угодьями. Отсутствие кадровых, финансовых, людских ресурсов для организации этих территорий “по европейским образцам”, принятым для внутренних губерний, подтолкнуло правительство к формированию особой социальной группы (сословия), ориентированной на поголовную военную службу.
Для тех народов, которые попали в орбиту имперского влияния на стадии военной демократии и имели живые традиции набеговой экономики, военные ритуалы и игры, а также реальные военные действия являлись важными инструментами социализации, повышения общественного статуса. Лишение молодежи возможности “молодчеством” доказывать свою состоятельность грозило толкнуть ее в ряды потенциальных участников антиправительственных выступлений, в шайки разбойников–“шалунов”. Организация милиции в мирное время и иррегулярных полков в годы войны позволяла связывать оформление социального статуса не с разбоями на большой дороге, а с царской службой. Более или менее стабильный состав милиции создавал условия для закрепления командного состава (привязанного службой к государственной машине) в национальной элите.

РЕГУЛЯРНЫЕ ВОЙСКА АВТОНОМНЫХ ТЕРРИТОРИЙ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Войска автономных территорий – Царства Польского и Великого княжества Финляндского – подчинялись императору как верховному главнокомандующему, но являлись обособленными военными структурами с отдельными системы комплектования и чинопроизводства, особой униформой, национальным командным языком и т.д.
Армия Царства Польского была сформирована в рамках восстановления польской государственности в форме автономии. Во главе ее стоял брат царя великий князь Константин Павлович, рядовой состав набирался по системе всеобщей воинской повинности (в России существовала рекрутчина). По уровню подготовки и вооружению эти полки соответствовали всем требованиям военного дела той поры. К 1830 году польская армия насчитывала 35 тысяч пехоты и конницы и такое же число обученных резервистов, имела особую национальную униформу, особую систему чинов и наград, польский язык в качестве командного. В составе офицерского корпуса и генералитета было немало ветеранов армии Наполеона, горячих сторонников независимости Польши. Уже в начале 1820-х годов современники отмечали растущую напряженность в отношениях между русскими и польскими военнослужащими. В 1830 году именно польская армия стала главной силой национального восстания, хотя ряд частей и немалое число отдельных военнослужащих не без колебаний изменили присяге, данной Николаю I. После подавления восстания особая польская армия была упразднена и жители царства стали пополнять имперскую армию на общих основаниях.^[1]
В 1810 году Россия фактически упразднила в Финляндии шведскую систему комплектования армии, т.н. “индельту”, при которой несколько крестьянских хозяйств обеспечивали содержание одного пехотинца, проживавшего в мирное время в своем доме и проходившего ежегодно двухнедельные учебные сборы.^[2] В 1809-1830 гг. существовало несколько батальонов, сформированных из жителей княжества методом вербовки для предоставления места службы офицерам-финляндцам и социального устройства многочисленных люмпенов. В 1829 году Николай I, продолжая политику “представительства” в гвардии всех элементов империи, сформировал лейб-гвардии Финский стрелковый батальон. В 1830-1878 гг. существовал финский флотский экипаж – командование намеревалось использовать навыки мореходства, имевшиеся у местного населения.^[3] Делопроизводство по инспекторской (кадровой) и строевой части велось на русском, а по части хозяйственной – на шведском языке.
По закону о воинской повинности от 27 декабря 1878 года, введенному в действие с 1 января 1881 года, были сформированы 9 стрелковых батальонов и Финский драгунский полк общей численностью около 7000 человек в мирное и 12000 человек – в военное время. Эти части просуществовали до 29 июня (12 июля) 1901 года. (Лейб-гвардии стрелковый батальон и драгунский полк были упразднены в 1905 году). Уроженцы княжества должны были отныне служить в российской армии на общих основаниях. Это вызвало массовое уклонение от призыва. В 1903 г., например, под ружье встало всего 190 человек. В 1904 году личная воинская повинность граждан автономии вообще была ликвидирована, вместо нее княжество вносило 10 млн. марок специального налога.^[4]
Бухарский эмират и Хивинское ханство, находясь под протекторатом российской короны, формально являлись независимыми государствами. Русские гарнизоны обеспечивали контроль над этими территориями, но, как символ самостоятельности, эмир и хан имели свои небольшие войска, выполнявшие полицейские и представительские функции.
Таким образом, обе автономии, входившие в состав Российской империи, а также оба протектората имели собственные вооруженные силы, что в полной мере соответствовало их статусу. Сокращение прав Польши и Финляндии сопровождалось резким сокращением их обособленности в сфере военной организации: польская армия была вообще ликвидирована, а в Финляндии сначала была введена общая для всей империи система воинской повинности, а затем, при обострении конфликта между Петербургом и Гельсингфорсом, финские батальоны, как символ финского суверенитета, были вообще упразднены. Можно не сомневаться, что в случае необходимости и туземный конвой среднеазиатских владык был бы заменен казаками.
В 1817-1823 гг. из частей 27-й и 28-й пехотных дивизий, 2-й уланской дивизии, сводно-гренадерской дивизии с приданием необходимого числа артиллерии и саперов был сформирован отдельный Литовский корпус. Для полного выяснения обстоятельств формирования Литовского корпуса требуется разобраться в переплетениях сложной и противоречивой политики Александра I в польском вопросе, что невозможно в рамках данной статьи. Ограничимся предположением, что создание Царства Польского и включение его в состав Российской империи заострило вопрос о “литовском наследии” и стало поводом к организации литовского воинского соединения. Это мощное соединение общей численностью около 40 тыс. человек должно было, по замыслу его создателей, олицетворять возрождение воинского духа Великого княжества Литовского. Обращают на себя внимание подчеркнуто “региональные” названия частей: Брестский, Белостокский, Литовский, Виленский, Волынский, Минский, Подольский, Житомирский пехотные полки, Самогитский, Луцкий, Несвижский, Польский гренадерские полки, лейб-гвардии Литовский и лейб-гвардии Волынский полки, Польский, Татарский, Литовский, Волынский уланские полки, Литовская фурштадская бригада. Полки, ранее практически не отличавшиеся по составу от остальных частей русской армии, стали пополняться рекрутами из западных губерний. Для ускорения придания корпусу национального облика в него стали переводить местных уроженцев, служивших ранее в других частях империи. Форма обмундирования войск Литовского корпуса почти не отличалась от обмундирования польской армии, едиными были строевые приемы. В унтер-офицеры производили исключительно поляков. Быстро стало расти число младших офицеров-поляков, которые по правилам прохождения службы определялись в полк и после непродолжительной службы юнкерами получали первый чин. Они “…вносили польский дух, польские стремления и обычаи в ряды корпуса.”^[5] В начале 1821 года “национальное” переформирование полка фактически закончилось: в его ряды влили 752 рекрута-католика, а остававшихся еще 444 русских солдата перевели в другие части. Из шестидесяти офицеров, поступивших в полк в 1820-1823, 1826-1827 и в 1830 гг., сорок пять были поляками. Аналогичная ситуация складывалась и в других частях корпуса.^[6]
Усиление польского духа в Литовском корпусе не могло не беспокоить военное начальство, особенно после того, как появились известия о существовании тайных обществ, членами которых были и офицеры корпуса. С 1823 года в Литве активно действовала организация с характерным названием “Военные друзья”. Однако влияние польского элемента несколько смягчалось тем, что большинство старших офицеров были не поляки (русские, украинцы, немцы), а среди рядовых было много белорусов и литовцев, склонных выполнять приказы начальства и слабо воспринимавших революционные призывы к возрождению Великой Польши. В 1828-1829 гг. несомненным признаком тревожных настроений начальства стало пополнение Литовского корпуса уроженцами русских губерний без официального отказа от принципа комплектования жителями бывшего княжества Литовского.^[7] В полки направляли служить русских офицеров, в том числе из гвардейского корпуса.^[8]
Во время Польского восстания 1830-1831 гг. Литовский корпус сразу был переименован в 6-й корпус и двинут на подкрепление русских войск, отступивших от мятежной Варшавы. Трудно судить, что стало причиной его разгрома: воодушевление инсургентов, откровенная бездарность командования или подспудное нежелание воевать. Можно лишь констатировать, что корпус выделился своей неудачливостью даже на фоне неудач всей русской армии. Апофеозом неуспеха была сдача в плен полякам Литовского пехотного полка со знаменами и артиллерией. В армии говорили, что “…чисто русские войска не сдались бы…”^[9]
Продолжая разговор о боеспособности регулярных войск автономий, входивших в состав Российской империи, отметим, что наиболее “проблемными” в этом смысле оказались финские войска. Боеспособность всех формирований княжества до 1881 года была ниже всякой критики. После формирования девяти стрелковых батальонов и драгунского полка 12-тысячный финский корпус стал серьезной силой на северо-западных рубежах империи, хотя его потенциал ограничивался отсутствием артиллерии и саперов. Финская конституция ограничивала применение финских войск пределами княжества, что исключало их участие в операциях на важных для империи стратегических направлениях: западная граница, Балканы, Кавказ. Фактически превращение Финляндии в театр военных действий было возможно только в одном случае – при столкновении России и Швеции, но и тогда польза от финских частей была весьма сомнительной при шведском командном составе и при значительной шведской прослойке среди солдат (до 40% в некоторых батальонах).
Не годились финские национальные части и в качестве инструмента внутренней политики. Посылка их в другие регионы была запрещена, а любое народное выступление в Финляндии неминуемо сопровождалось бы национальными лозунгами, которым местные войска очень сочувствовали. Память о войне 1808-1809 гг. была источником финляндского патриотизма, места сражений с русскими войсками являлись объектами поклонения, а “Рассказы прапорщика Столя” поэта И. Л. Рунеберга, воспевавшего подвиги финских и шведских патриотов в боях против царской армии, знала наизусть вся страна. Учитывая все это, можно понять тех государственных деятелей России, которые считали отдельные финляндские войска бесполезными в военном и опасными в политическом отношении. Параграф 123 Устава 1878 года недвусмысленно определял назначение финских войск: “Военные силы Финляндии имеют целью защищать Престол и отечество и тем содействовать также и защите Империи.”^[10]
Армия Царства Польского продемонстрировала свою высокую боеспособность в настоящей войне с правительственными войсками в 1831-1832 гг. Вопрос о том, с каким рвением поляки стали бы защищать интересы империи, остается открытым. Переведенные на Кавказ, например, чины бывшей польской армии составили значительную часть дезертиров, которые охотно участвовали в боевых действиях на стороне горцев. Поляки служили в личной охране Шамиля.^[11]
Полки Литовского корпуса сохранили верность присяге, но существование такого соединения после восстания поляков Николай I посчитал неоправданным риском. Таким образом, регулярные войска автономных территорий Российской империи оказались на стороне центробежных сил, их боевая ценность в европейской войне была очень сомнительна.

НАЦИОНАЛЬНЫЕ РЕГУЛЯРНЫЕ ФОРМИРОВАНИЯ

История российских вооруженных сил знает несколько случаев комплектования регулярных частей по национальному признаку. В каждом случае это были осознанные действия правительства, розыгрыш “национальной карты”. В так называемом Низовом корпусе, размещенном в прикаспийских провинциях после Персидского похода Петра Великого, существовали грузинская и армянская роты. В этих подразделениях в 1732 году числилось 109 грузин и 307 армян.^[12]
В 1806 году из удельных крестьян Петербургской губернии был сформирован регулярный пехотный полк, включенный затем в состав гвардейского корпуса. Поскольку большая часть солдат были финнами-ингермандланцами из пригородных уездов, полк получил название Финляндского.
В 1797 году из литовцев и татар, проживавших на территории бывшего великого княжества, был навербован Татарский Литовский конный полк. Командиром стал представитель знатного литовского татарского рода Туган-Мирзу Барановский. В 1803 году поляки и литовцы были переведены в формировавшийся Литовский конный полк. Нехватка татар, желавших служить, привела к тому, что до августа 1805 года полк оставался в составе одного эскадрона. Несмотря на то, что полк неплохо зарекомендовал себя в кампаниях 1805, 1806-1807, 1812-1814 и 1830-1831 гг., в 1833 году он был расформирован. В 1891 году из эскадронов нескольких драгунских полков был сформирован Татарский драгунский полк, комплектовавшийся на общих основаниях и связанный со своим историческим предшественником только преданиями и названием.^[13]
На Кавказе первой регулярной частью, сформированной по национальному принципу, стал Конно-Мусульманский полк (1829 г.), служивший доказательством верности азербайджанской элиты. В 1852 году из тех, кто был готов добровольно воевать с Шамилем, был сформирован Дагестанский конный полк, большая часть которого состояла из его “кровников”-аварцев. Затем стали появляться представители других народов Кавказа, а также всякого рода искатели приключений.^[14] При этом более половины офицеров-“некавказцев” по национальности были либо уроженцами этого края, либо до поступления в полк много лет здесь служили. Все командиры полка, кроме одного, были из числа местных жителей. Значительная часть всадников Дагестанского полка имела уголовное прошлое как по местным, так и по российским законам: “в полк охотнее принимали даже людей, наделавших в горах какие-нибудь проказы: убийство, поранение, ссоры с наибом и т.п., так как знали, что им трудно вернуться в горы и потому считали более надежными для службы в полку”.^[15] Существование полка оказало заметное влияние на общую военную обстановку в Дагестане: отряды Шамиля имели перед собой воинов, столь же искусных в ведении партизанской войны в горах, как и они сами, опиравшихся вдобавок на пехотные и артиллерийские части армии и хорошо снабженных провиантом и боеприпасами. Каждая сотня имела свой праздник в ознаменование подвигов в Кавказской войне. Этот полк во время Русско-турецкой войны 1877-78 гг. поставлял офицеров для сформированных тогда еще трех иррегулярных полков, распущенных после окончания военных действий. Дагестанский же полк во время восстания в Чечне и Дагестане 1877 года оказал неоценимую помощь правительственным войскам. Несмотря на то, что официально Мусульманский и Дагестанский полки назывались иррегулярными, они имели много признаков регулярной части, отличаясь по существу только принципом комплектования: жители Кавказа служили по контракту.
Ликвидация башкирско-мещерякского войска в 1863 г. вызвала недовольство всех слоев населения, особенно низов, так как произошло реальное понижение социального статуса – из казачьего сословия их переписали в государственные крестьяне.^[16] В военном министерстве также увидели неразумность распыления великолепных конников по различным частям. В 1874 году законодательно был закреплен следующий компромисс – башкиры оставались в новом “крестьянском” состоянии, но службу проходили по призыву в особом башкирском эскадроне. В 1882 году эскадрон, развернутый к тому времени в полк, был упразднен. В военное время башкиры должны были формировать милицию.^[17] Можно согласиться с американским исследователем Ф. Бауманном, считавшим организацию службы башкир в XIX веке наиболее успешным экспериментом царского правительства в создании многонациональной армии.^[18]
В 1827 году в составе гвардейского корпуса появился Крымско-татарский эскадрон, сокращенный до команды (45 человек) в 1863 году и окончательно упраздненный в 1890 году.^[19] В связи с распространением всеобщей воинской повинности на население Крыма в 1874 году для “смягчения” условий отбывания этой повинности был учрежден специальный конный дивизион, в котором неподалеку от дома, в привычном климате, с возможностью общаться с соплеменниками и родственниками служили крымские татары. В 1906 году дивизион был развернут в конный полк.
Призываемые на военную службу осетины также служили в отдельном дивизионе. После распространения всеобщей воинской повинности на христиан Закавказья полки, комплектуемые уроженцами этого края, приобрели ярко выраженный национальный характер, в связи с абсолютным преобладанием среди новобранцев армян и грузин. Туземный элемент в этих полках только отчасти “разбавлялся” за счет солдат, присланных служить из внутренних губерний. Название полков (Баязетский, Лорийский и др.) подчеркивали их “кавказский” характер.
Особое место среди национальных формирований занимал Собственный Его Императорского Величества Конвой. Статус владетельных особ, церемониальные традиции, восходящие к глубокой древности, наконец, практические потребности в охране и оказании экстренных услуг требовали, чтобы во время поездок этих особ при них состояла надежная и мобильная охрана. Почетные караулы, составлявшиеся из знати, выглядели представительно на пышных придворных церемониях, но не годились для сопровождения августейшей персоны в дороге.
В 1774 году, во время торжеств по случаю заключения Кучук-Кайнарджийского мира, в состав специально сформированного конвоя Екатерины II вошли представители из нескольких гусарских полков, которые были составлены из бывших турецких подданных-эмигрантов (румын, молдаван, грузин, сербов, венгров, болгар). Такой состав конвоя должен был служить еще одним символом притязаний России на покровительство над всеми христианами – подданными турецкого султана.
В начале XIX столетия Россия как бы перестала смущаться наличием в ней азиатских элементов, более того, в национальном самосознании все прочнее утверждалось представление о самобытности отечественной культуры. Определенным вызовом европейцам было направление в Европу во время походов 1813-1814 гг. иррегулярных башкирских, татарских и калмыцких полков, вид которых буквально потряс население от Вислы до Сены. В декабре 1828 года началось комплектование лейб-гвардии Кавказско-горского полуэскадрона, о целях создания которого шеф жандармов А. Х. Бенкендорф откровенно писал командиру Отдельного Кавказского корпуса Розену:

Напитанный дикостью и раздражительный горский народ, враждующий с русскими, не может познать истинной причины беспрестанной вражды и удостовериться в желании Российского государя не уничтожать свободу горцев, а напротив того, даровать благоденствие, каким пользуются и другие его подданные.
Чтобы внушить предварительно хотя некоторым из них эти благотворные виды, должно стараться приготовить их в положении, в котором спокойствие души дает возможность человеку выслушать и вникнуть в то, что ему объясняют. На этом основании сформирован был лейб-гвардии Кавказско-Горский эскадрон и, чтобы более доказать горцам желание государя императора прекратить вражду, назначен в Собственный Его Императорского Величества Конвой.^[20]

Весной 1829 года в Петербург прибыла первая партия конвойцев – 12 кабардинцев, 9 чеченцев, 7 кумыков, 15 ногайцев, 2 туркмена и 1 каратагаец. Командовал ими потомок крымских ханов ротмистр Султан-Азамат-Гирей и корнеты – кабардинский князь Бек-Мурза-Айдемиров и ногайский мурза Муса Туганов. Форма конвойцев представляла собой несколько унифицированный национальный костюм. Экзотичность этого обмундирования в столице привлекала всеобщее внимание, нередко полный комплект его дарили высокопоставленным иностранным гостям.
В 1836 году по личному указу Николая I в состав конвоя включили команду аджарских лезгин. К 1850-м годам это подразделение состояло уже из четырех команд – “грузин”, “горцев”, “лезгин” и “мусульман”. В первой служили кахетинцы, мингрельцы, гурийцы, имеретинцы и армяне. Александр II не оставил идеи своего отца иметь конвой как символ царской службы кавказских народов. Он отметил в специальном указе необходимость привлечения в него выходцев из “знатнейших и почетнейших фамилий”. Служить в конвое могли только лица, не утратившие связи со своими племенами и родами, для чего предписывалось набирать конвойцев только прямо на Кавказе, не допуская зачисления в его состав обрусевших или поселившихся во внутренних губерниях. Отбор производился в несколько этапов: сначала местными воинскими начальниками на Кавказской линии, затем – командиром Кавказского корпуса и, наконец, чинами Главного штаба. Офицером конвоя можно было стать после окончания военно-учебного заведения или отличия в боях на Кавказе. Обязательным условием была двухгодичная служба в армейском или гвардейском полку и происхождение из “почетнейших” кавказских фамилий.^[21]
С окончанием Кавказской войны полуэскадрон, теперь именовавшийся 4-м эскадроном конвоя “…тоже утратил свое прежнее значение проводника мирных идей культуры и цивилизации среди своих соплеменников, внушения им уважения и покорности русскому престолу.”^[22] Крайне невыгодное впечатление на правительство и армейское начальство произвели случаи перехода “выпускников” эскадрона на сторону турок или кавказских мятежников во время войны 1877-78 гг. Если за полвека, прошедшие с момента формирования части, присяге изменили только четыре бывших конвойца, то в ходе этой войны более двадцати человек, носивших ранее мундир полуэскадрона, были казнены или отправлены на каторгу за это тягчайшее воинское преступление.^[23]
Развитие во второй половине XIX века системы военно-учебных заведений, упрочение власти России на Кавказе и в Закавказье, комплектование милиционных и регулярных частей уроженцами этого края решили в целом проблему определения на военную службу грузин, армян и азербайджанцев. Конвой утратил статус единственного центра обучения “азиятцев”. Не могли не сказаться на судьбе этой части и националистические взгляды Александра III, и ужесточение требований к режиму охраны императора и его семьи. 1 февраля 1882 года лейб-гвардии кавказско-горский эскадрон был упразднен, все офицеры получили следующие чины, пожизненный пенсион в 1200 руб. и были зачислены по кавалерии. Все рядовые получили чин прапорщика милиции.
Всего за время своего существования конвой стал школой для военного обучения 754 офицеров-“азиятцев”, из которых 524 вышли корнетами в кавалерию, а 230 – прапорщиками в милицию.^[24] Все производимые из конвоя должны были прослужить 1 год в образцовом армейском полку и сдать экзамен.^[25]
Комплектование отдельных национальных регулярных частей можно объяснить следующими причинами: во-первых, власти старались смягчить последствия введения воинской повинности в некоторых национальных районах (башкирский, осетинский и крымский дивизионы), во-вторых, некоторые из этих частей (мусульманский и финляндский полки, литовский корпус, кавказские и крымские команды конвоя) должны были символизировать имперский характер армии, быть знаком верности народов короне, служить местом формирования особой группы национальной элиты. Наконец, в-третьих, создание таких частей было единственным способом использовать прочные воинские традиции некоторых групп населения, исключенных из общих правил отбывания воинской повинности (Польский, Татарский, Дагестанский полки).
В тех случаях, когда национальные регулярные формирования участвовали в войнах, они показывали высокую боеспособность. Особо следует выделить Конно-мусульманский и Дагестанский полки, которые совмещали навыки партизанской горной войны с армейской дисциплиной и организованностью.

НАЦИОНАЛЬНЫЕ ИРРЕГУЛЯРНЫЕ ФОРМИРОВАНИЯ

Создание регулярной армии на основе рекрутской повинности в начале ХVIII века шло рука об руку с реформированием податной системы и радикальными изменениями в социальной организации общества. Административных ресурсов едва-едва хватало для проведения преобразований в русских областях, хотя в солдаты стали брать мордву, волжских татар, марийцев, удмуртов, чувашей. Рекрутчина – одна из тяжелейших повинностей русского населения, была невыносимо тяжела для инородцев, для которых регулярная армия прочно связывалась с насильственным крещением, с вынужденным переходом в иную культурную среду. Выходом из положения стало сохранение привычных форм несения воинской повинности нерусским населением. Поскольку рекрутчина являлась мощным рычагом социального регулирования, власти автоматически лишались такого средства вмешательства в жизнь нерусских народов. Особый социальный уклад инородцев, их “нерегулярность” избавляли от поставки солдат и офицеров в регулярную армию.
В допетровский период Россия не имела регулярной армии как таковой, и все формирования Московского войска можно называть иррегулярными, причем одни части состояли из русских, а другие – из инородцев. Конные полки «служилых татар» в 1630 году составляли 1\5, а в 1651 году – 1/10 царского войска (соответственно 18.701 и 9.113 человек). В 1680 году таких полков уже не значится в списках армии, что, видимо, следует отнести к недостаткам учета служилых людей, так как об участии инородцев в военных предприятиях России последней четверти XVII века имеются вполне определенные сведения.^[26]
Башкиры составляли основную массу иррегулярной инородческой конницы, именуемой по традиции “татарами”. Тяглое население выставляло ополчение при объявлении сбора на “большую повальную службу”, обычно по одному всаднику от трех дворов. За участие в походах полагалось жалованье. Отряды служилых башкир участвовали в Ливонской войне, в походах на Крым и на Азов.^[27] Около 1500 всадников ежегодно выходило на охрану Закамской укрепленной линии, 3000 воевало в Пруссии во время Семилетней войны, такой же контингент участвовал в подавлении польского восстания 1772 года, 2000 башкир охраняло побережье Эстонии во время Русско-шведской войны 1788-1790 гг.^[28]
В 1798 году башкиры получили статус казаков, что юридически закрепляло уже сложившуюся ситуацию.^[29] Всех мужчин в возрасте от 20 до 50 лет распределили по одиннадцати кантонам и определили места службы на укрепленной линии, протянувшейся от крепости Усть-Уйской, в 200 верстах от современного Кустаная, через Верхоуральск, Орск, Оренбург и далее по реке Урал до Каспия. Аналогичным образом была организована служба мещеряков – этнической группы населения Уфимской и Пермской губерний, говоривших по-башкирски, исповедовавших ислам, насчитывавших на начало XIX века около 100 тыс. человек и державших себя обособленно от остальных башкир. В 1855 году в состав башкирско-мещерякского войска были включены тептяри и бобыли – немногочисленные отатарившиеся группы финно-угорского населения Поволжья.
В общей сложности в боях и походах 1812-1814 гг. приняло участие 24 полка, сформированных из этих народностей (20 башкирских, 2 тептярских, 2 мещерякских), общей численностью около десяти тысяч человек, что составляло примерно 7% иррегулярной конницы, имевшейся в распоряжении русского командования. Некоторые из этих полков дошли до Парижа. Экзотический вид степных воинов произвел неизгладимое впечатление на жителей Европы – изображения бородатых казаков, вооруженных луками башкиров и калмыков, стало едва ли не обязательным элементом картин европейских художников, обращавшихся к теме кампаний 1812-1814 гг.^[30] В 1828-1829 гг. два башкирских полка воевали в Болгарии против турок, а в 1854-56 гг. охраняли южный берег Финского залива от высадки англо-французского десанта.^[31] Снижение напряженности на степных зауральских границах привело к постепенной замене службы денежным взносом.^[32]
В XVII-XVIII вв. калмыцкие отряды участвовали в войнах России на положении союзников в Причерноморье, на Северном Кавказе, действовали против шведов во время Северной войны, усмиряли бунтовавших казаков на Дону и Волге.^[33] Особо следует отметить роль калмыцкой конницы в 1768-1774 гг., когда степи между Астраханью и Азовом стали местом борьбы Турции и России, оспаривавших свои права на Северный Кавказ. В 1769 году русские интересы здесь защищали 3.000 регулярных войск, 1.000 терских казаков и 20.000 калмыков.
Мобилизация всех сил империи на борьбу с наполеоновской Францией подтолкнула правительство к формированию иррегулярных полков из “инородцев”, которые по своей организации соответствовали казачьим частям. Насильственные методы сбора, пренебрежение национальными традициями сорвали комплектование 10 пятисотенных калмыцких полков в 1806-1807 гг.^[34] В 1811 году из добровольцев были сформированы три пятисотенных калмыцких полка, командирами были представители местной знати. Полки, набранные в районе Астрахани, стали называться 1-й и 2-й калмыцкий, а полк, сформированный из крещеных калмыков, живших в районе Ставрополя на Волге (совр. Тольятти), назвали Ставропольский калмыцкий. Калмыцкие части приняли участие во многих сражениях 1812-1814 гг. и по окончании войны были распущены. В мирное время с 1769 по 1852 год калмыки, жившие в междуречье Волги и Маныча, формировали пятисотенный полк, который нес кордонную службу на границе с Казахстаном.^[35]
Привлечение кавказских жителей к службе Московскому царю началось в XVI веке, когда так называемые “новокрещены”, населявшие городок Терки и вошедшие впоследствии в Кизлярское терское войско, принесли соответствующую присягу. Это малочисленное формирование (178 человек в 1792 году) исполняло в основном разведывательные и дипломатические функции, поскольку большинство служивших в нем знали горские языки.^[36]
В период с 1804 по 1878 год, как тогда говорили, “по военным обстоятельствам”, были сформированы многочисленные национальные части, состоявшие из представителей едва ли не всех народов и племен Кавказа и Закавказья. Численность этих формирований во время русско-турецких и русско-персидских войн достигала нескольких десятков тысяч человек. Наиболее многочисленными были грузинские части.^[37] Все эти части были сформированы исключительно на добровольной основе, воины снаряжались в поход за свой счет или на средства сочувствующих им жителей. В районе боевых действий ополченцы получали довольствие по нормам казачьих войск, компенсацию за потерю лошадей. Главным материальным стимулом оставались боевые трофеи. Семьи погибших и изувеченных получали денежное вспомоществование. Внутри части делились по национальному и родоплеменному признаку.^[38]
Наибольшее распространение участие местных жителей в экспедициях правительственных войск приобрело в Дагестане. Об участии здесь первых вспомогательных отрядов горцев известно с 1819 года. С середины 1820-х годов эти известия становятся регулярными, а в 1840-е годы практически в каждом отряде, действующем в Дагестане, был отряд местной милиции.^[39] На Западном Кавказе отряды местной милиции были очень невелики и только эпизодически привлекались к боевым операциям. Иногда собирали группу в 50-100 всадников, которые служили в основном проводниками, и распускали эту группу сразу после окончания похода.
В 1842 году был создан Анапский Горский полуэскадрон, переименованный в 1861 году в Кубанский конно-иррегулярный эскадрон, сокращенный до полуэскадрона в 1865 и упраздненный в 1866 году. Из числа желавших продолжать службу была набрана сотня Кубанской постоянной милиции.^[40] На 1 января 1869 года в составе Российской армии было шесть национальных иррегулярных формирований общей численностью 4.400 человек, в 1896 году таких частей стало восемь, но их состав уменьшился до 3.600 солдат и офицеров.^[41]
Во время русско-турецких войн XVIII – начала XIX вв. на территории России оказалось несколько тысяч молдаван, румын, македонцев, греков, сербов и других бывших подданных оттоманской империи, которые были поселены на берегах Ингулец и Буг и образовали в 1785 году Бугское казачье войско. В 1817 году оно было упразднено, а жители этих мест уже на общих основаниях рекрутской повинности стали пополнять 1-й и 2-й Бугские уланские полки. Еще ранее, в 1750-е годы, из эмигрантов, перешедших на российскую службу, было сформировано несколько конных полков, которые по окончании военных действий либо распускались, либо переформировывались в обычные армейские части. Значительной боевой силы они не представляли и в основном были символом служения южных славян российской короне – защитнице всех христиан, угнетаемых турками.^[42] Ногайцы, проживавшие в Таврии, указом от 5 октября 1802 года получили права казаков и обязательство выставлять во время войны 1000 всадников, но они от этой “чести” наотрез отказались и уже в 1805 году были переписаны в земледельческое сословие. Эта группа населения проявила завидную последовательность в своем нежелании нести военную службу. Еще в 1784 году было решено сформировать из ногайцев 6 дивизионов, которые были укомплектованы… татарами. Указ Александра I от 16 января 1801 года о создании двух полков тоже не был выполнен, хотя уже было закуплено оружие и изготовлены знамена, так и пролежавшие без прикрепления к древку в сундуке ногайского вождя Баязет-Бея.^[43]
В 1784 г. в Крыму из местных жителей и было сформировано 5 дивизионов, численностью около 1000 человек. Два годя спустя эти дивизионы были упразднены. В 1808 году для укрепления иррегулярной кавалерии в Крыму сформировали 8 пятисотенных полков, половина из которых была распущена в 1814 году, а половина просуществовала до 1817 года.^[44]
Как видим, набор и роспуск временных национальных формирований был прочно увязан с военной обстановкой, причем обе стороны – и правительство и население – действовали как бы в унисон. Одним из главных стимулов становиться под знамена для кавказских жителей была потребность защиты своих жилищ, надежда на военную добычу и желание молодежи отличиться в бою. В мирное время всего этого не требовалось и потому число желающих служить резко сокращалось. Это в полной мере соответствовало национальным традициям в сфере военной организации. Правительство также предпочитало держать население безоружным. При этом наблюдались и соответствующие изменения в организационных формах ополчений: сначала собирались сотни или дружины, если таковые оказывались достаточно многочисленными, их переформировывали в полки или дивизионы. Когда потребность в этих частях исчезала, их сокращали, упраздняли или переводили в состав местных полицейских структур. Некоторые части, по разным причинам проявившие особую “жизнеспособность”, стали основой для формирования регулярных частей при распространении воинской повинности. Иррегулярные полки, составленные из жителей Урала и Поволжья, несли службу как на Закамской линии, так и в составе армии на европейском театре военных действий. Части, составленные из местных жителей Кавказа, очень ограниченно применялись вне пределов этого региона (например, на Балканском фронте в 1877-78 гг.). Обычно национальные формирования на Кавказе называли милицией, что верно не во всех случаях: часто это были обычные ополчения, не имевшие никаких структур в мирное время. В районах с феодальным укладом милиция сохраняла черты дворянских дружин.
Численность иррегулярных частей многократно возрастала во время войны и снижалась до минимума в мирное время. Так, в период наполеоновских войн общее число иррегулярных частей достигло 48-ми единиц, а их состав – более 20 тысяч человек. Во время Крымской войны на Кавказе было сформировано несколько полков, дружин и отдельных сотен численностью около двадцати пяти тысяч человек.
Национальные иррегулярные формирования занимали собственную нишу в военной системе империи. В XVII - XIX вв. Россия вела несколько войн с государствами, важной частью вооруженных сил которых была иррегулярная конница. Наиболее эффективным ответом оказалось создание столь же подвижной кавалерии. На Кавказе, например, местная милиция, пользуясь поддержкой регулярных войск и казаков, была просто непобедима.^[45] Использование партизанской тактики на европейских театрах военных действий позволило применить национальные иррегулярные формирования в составе больших армий. Незаменимыми были эти части и для охраны степных рубежей.
Во время военных действий на Кавказе в XVIII-XIX вв. бывали случаи уклонения национальных милиций от боя и даже случаи прямой измены. Почти всегда это было следствием непонимания сложных межплеменных отношений со стороны русского командования. Опасения же некоторых военачальников, что попытки использовать мусульманские части в боях против турецких войск приведут к массовым переходам на сторону врага, оказались напрасными. Более того, части, составленные из азербайджанцев и горцев, великолепно зарекомендовали себя в Крымской войне и русско-турецких войнах 1828-1829 и 1877-1878 гг.
Во внутренних конфликтах использование национальных формирований было заметно только на Кавказе. Здесь традиционное противостояние позволило использовать милицию одних народов против других (осетин против ингушей, тушинов против лезгин, лакцев против аварцев, гурийцев против турок, азербайджанцев против персов и т.д.). В других регионах это были редкие эпизоды (финский стрелковый батальон при подавлении польского восстания, калмыки в походах против крымских татар и ногайцев в XVII-XVIII вв.).
В период первой мировой войны правительство оказалось вынужденным искать дополнительные людские ресурсы для пополнения таявшей в боях армии. Летом 1914 года военное министерство подготовило секретный доклад “О привлечении к отбыванию воинской повинности некоторых частей населения, освобожденного от нее до настоящего времени.” Прежде всего, составители этого документа категорически отвергли идею формирования национальных частей, поскольку это “…не отвечает ни политическому, ни внутреннему положению России.” При составлении доклада учитывались воинские традиции народов, опыт привлечения их к службе в иррегулярных войсках, мнения полиции по поводу политической надежности, причем позиции армии и полиции далеко не всегда совпадали. На “общих основаниях” предлагалось призывать “инородцев” Астраханской и Ставропольской губерний (казахи, калмыки, ногайцы, туркмены), дунган и татар Туркестана, мусульман Закавказья, за исключением турок и курдов, кумыков Терской области.
Несмотря на решительный отказ от национальных формирований, заявленный в начале доклада, в его выводах говорилось о возможности формирования национальных частей из горцев.^[46] Формирование добровольческих национальных частей началось в августе 1914 года созданием Текинского (Туркменского) полка. Широкую известность на фронте приобрел татарский полк, сформированный из азербайджанцев в Елизаветполе, отличившийся во время Галицийской кампании 1914-1915 гг.
Основную массу Туземной, или, как ее чаще называли, Дикой дивизии составляли горцы Северного Кавказа. Дивизия имела 6 полков примерно по 600 человек в каждом (Дагестанский, Кабардинский, Чеченский, Ингушский, Черкесский, Татарский).^[47] К ноябрю 1915 года военная обстановка внесла свои коррективы в представления военного начальства о необходимых резервах и, следовательно, о распространении воинской повинности на различные группы населения. Опасность перехода мусульман Кавказа на сторону противника “нейтрализовалась” их несомненными воинскими качествами, выгодно отличавшими их от остального инородческого населения империи. Важным аргументом в пользу того, что им можно доверить оружие, было отсутствие у этих народов “..самостоятельной политической жизни и…задатков к отдельному политическому существованию”.^[48]
Опыт иррегулярных национальных формирований был в центре внимания разработчиков этого документа. В Дагестане, Чечне, Ингушетии предлагалось вводить всеобщую воинскую повинность, но призыв ограничивать числом новобранцев, необходимым для пополнения соответствующего конного полка. Из кабардинцев, черкесов, карачаевцев и других горцев Западного Кавказа предлагалось сформировать 15 национальных сотен в составах Терского и Кубанского казачьих войск на тех же основаниях. После привыкания населения к новой форме повинности размещать национальные формирования сначала недалеко от Кавказа, а затем и в отдаленных округах. Осетины, азербайджанцы и аджарцы, по мнению составителей доклада, вполне готовы для отбывания повинности на общих основаниях. То же самое говорилось о бурятах, якутах, казахах, туркменах, узбеках, таджиках и каракалпаках. Изменение системы применения воинской повинности позволяло привлечь к ней 5,7 млн. мужчин.
27 ноября 1915 года проект рассматривался в Совете министров, но был отложен “…до представления министром внутренних дел подробного по сему предмету отзыва, основанного на имеющих быть собранными негласным путем дополнительных сведениях”, из-за энергичного сопротивления товарища министра внутренних дел С. П. Белецкого, указавшего на опасность волнений, на непригодность жителей Средней Азии и Казахстана к военной службе и на неподготовленность местной администрации к проведению соответствующих организационных мероприятий.^[49]

НАЦИОНАЛЬНЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ В КАЗАЧЬИХ ВОЙСКАХ

Кровавые междоусобицы в калмыцкой степи привели к тому, что в XVIII веке несколько родов откочевало на территорию Войска Донского и вошло в его состав. В 1834 году их численность достигала 7840 душ м.п., а в 1871 г. – 13.039 душ м.п., что составляло соответственно 1 и 2 % от общего мужского войскового населения. Донские калмыки имели собственное управление, соответствующее их кочевому жизненному укладу, а службу несли наравне с русскими казаками. Отказ от земледелия, связанный с религиозными ограничениями, традиционное табунное скотоводство на фоне дефицита пастбищ были причиной обеднения значительного числа калмыков. В 1836 году 41% призванных на службу не имели средств на нужную экипировку. Массовые эпидемии, алкоголизм, махинации скупщиков скота были бичом калмыцкого населения Донской области.^[50]
Линию границы протяженностью более 1500 верст между Россией и Китаем в Забайкалье, установленную в 1727 году по Буреинскому договору, охранял пехотный полк и рота драгун. Правительство решило использовать местные ресурсы: 26 бурятских и 10 эвенкийских родов организовали 36 постов по 20-30 всадников в каждом. В 1760 году из эвенков был составлен отдельный Тунгусский полк на добровольной основе. Все согласившиеся служить освобождались от ясака, получали денежное жалование 6 руб. в год, сохраняли национальную одежду и вооружение. Командиром части был представитель местной знати. В 1764 г. на таких же основаниях было сформировано четыре шестисотенных бурятских полка. Служба в этих полках была обязательной для инородцев, приписанных к войсковому сословию. Один год воин находился на службе (пограничная кордонная линия, конвоирование казенных грузов и арестантских партий, охрана российского посольства в Пекине и консульства в Урге) и два года – на “льготе”, т.е. в запасе. Состояние в казачьем сословии было выгодным и престижным – желающих записаться в казаки из числа инородцев всегда было больше, чет требовалось. В 1851-м году с образованием Забайкальского казачьего войска тунгусский и бурятские полки вошли в его состав.^[51] В конце XIX века буряты составляли около 15% забайкальского казачества.^[52]
В 1775 году из греков и албанцев, переселившихся после русско-турецкой войны 1768-1774 гг. в Россию, было создано Албанское войско.^[53] После многочисленных переименований и реорганизаций в 1859 году это формирование было ликвидировано.^[54] Заметного боевого значения это войско не имело и служило для оформления социального статуса выходцев из Греции.^[55]
В XVIII веке было сформировано несколько полков из иммигрантов-христиан (молдаване, болгары, сербы, венгры), получивших статус казаков и постепенно растворившихся в массе местного населения.^[56]
Особой этнической группой были терские казаки, особенно те, которые являлись потомками членов вольных общин, обосновавшихся на Северном Кавказе в XVI-XVIII вв. Вольные казаки были такими же жертвами имперской экспансии, как “инородцы” – ни одно казачье войско не вошло в состав империи без вооруженного сопротивления, во всех крупнейших гражданских войнах России казаки оказывались главной силой антиправительственных формирований. Для терских казаков-староверов православная церковь была более опасным противником, чем мусульманство, они не чувствовали за собой мощи христианского мира, поскольку в тылу у них была враждебная страна, государство-гонитель, “пакостные щепотники-никониане”. При условии того, что религия была главным средством самоидентификации, казаку на Тереке было легче сойтись с чеченцем, чем с пришлым православным. Характерные для староверов религиозное воодушевление и сплоченность проявлялись в боевых действиях фанатичной отвагой отдельных бойцов и спаянностью сотен. Терские казаки очень многое переняли у своих соседей-горцев – от многих элементов устройства жилища до боевых приемов и оружия. Этому во многом способствовало то обстоятельство, что немалое число казачек были горского происхождения. Многие горцы, по каким-то причинам потерявшие связь с родным аулом, находили в городках гребенских казаков надежное пристанище при условии крещения.^[57]
Большинство гребенских казаков были старообрядцами, но без свойственной раскольникам непримиримости. В линейном казачьем войске в Гребенском и Моздокском полках все служивые были поголовно староверы. Почти все были староверами в Волжском, Хоперском, Кубанском и Кавказском полках. Это были, по общему мнению, лучшие, самые надежные и храбрые полки. Лабинский полк был составлен из переселенцев с линии и из внутренних губерний. Кроме староверов, в нем были молокане, духоборы, субботники и даже скопцы.^[58]
Бытовая схожесть терских казаков с горцами играла важную роль на первых этапах их существования на Кавказе. Эта невольная маскировка позволяла избежать излишнего раздражения, которое неизбежно в зоне культурного контакта, где бытовые различия играют важнейшую роль в определении “свой-чужой”. Для формирования особого типа терского казака большое значение имело то, что “вольный” элемент в нем также не имел национального или культурного единства, как это было на Дону, Днепре или Урале. Здесь границы между казачьим и туземным изначально были стерты.^[59] В состав терского войска входили кабардинцы и осетины.
Отчетливые национальные черты имелись у кубанских казаков, подавляющее большинство которых были потомками запорожцев или других выходцев из Украины. Черноморцы перешли на Северный Кавказ со своей администрацией, полковым делением, своим духовенством и архивом, своими воинскими традициями. Будучи православными, кубанцы тем не менее сохраняли типичное для малороссов того времени недоброжелательство к “москалям”, связывая многие свои проблемы с произволом “русского” военного и гражданского начальства.
Все, кто вошел в состав империи после изменения границ или добровольно избрал Россию своим новым местом жительства, должны были определиться со собственным сословным статусом. Сумевшие доказать свои дворянские права, записавшиеся в ремесленники или купцы, поступившие на гражданскую или военную службу, получившие статус колонистов не создавали особых проблем для властей. Тот же, кто по своим “социальным параметрам” больше всего подходил к графе “государственные крестьяне,” рисковал автоматически испытать на себе рекрутчину, подушное обложение и все прочие повинности, “приличные” данному состоянию. В ряде случаев выходом из положения стало присвоение прав казачества. Затем эти люди либо входили в казачье сословие уже без всяких оговорок, либо постепенно растворялись в местном населении, определяясь уже в индивидуальном порядке в различные сословные группы. Более высокий, по сравнению с крестьянством, статус казачества позволял создать психологически и социально комфортные условия для новых подданных. Кроме того, статус казаков позволял с большей легкостью переходить в другие сословия благодаря освобождению от жесткого общинного контроля и податного обложения. Так в 1738 году, после войны с Персией, служившие в “нерегулярных эскадронах” армяне и грузины получили землю для поселения у Кизляра. На Украине выделялись наделы армянам, бежавшим из турецких владений.^[60] В 1743 году в казачьих городках было решено селить пленных и принявших христианство горцев.^[61]
Применительно к военной службе национальность во многих случаях являлась социальной категорией, поскольку инородец отбывал эту повинность по особым правилам. При переходе в казачество “азиятцы” переставали быть таковыми – на них и их потомство распространялось действие соответствующих законов, определявших их служилое состояние. В начале XIX века это была уже обычная практика. Указом Павла I от 12 октября 1799 года в казаки записали ясачных крестьян и татар нескольких уездов “Оренбургской округи.”^[62] В Чугуевское казачье войско в первой половине XVIII века разрешили принимать калмыков при условии их крещения.^[63] В 1848 году было разрешено принимать в Оренбургское и Уральское казачье войска башкир, киргизов и других “азиятцев”, которые удовлетворяли следующим требованиям: иметь утвержденное “удостоверение в благонадежности поведения”, быть годным к военной службе, владеть достаточными средствами для “оседлого обзаведения”.^[64]
В 1856 году на закубанских армян были распространены правила прикомандирования “азиятцев” к казачьим полкам на Кавказе. Они получали содержание наравне с казаками, но сохраняли свои наименования (бек, нукер и т.д.), национальную одежду и вооружение, освобождались от учений. При условии хорошего знания русского языка получали возможность выслужить унтер- и обер-офицерские чины.^[65]
При введении правил конных учений для казаков указывалось на применимость этих правил и к иррегулярным частям из мусульман.^[66] В условиях Кавказа массовый перевод инородцев в казачье состояние был маловероятен по двум причинам. Во-первых, само слово “казак” для большинства населения Северного Кавказа ассоциировалось с понятием “враг” со всеми вытекающими отсюда последствиями. Горцы не видели особой разницы в положении солдата и казака и потому рассматривали все попытки сформировать из них “правильное” иррегулярное войско как шаг в направлении ненавистной рекрутчины. Во-вторых, массовый переход горцев в казачье состояние фактически легализовал создание прочной военной машины в стратегически важном районе, машины, которая, по мнению властей, легко могла выйти из-под контроля. Можно с высокой степенью уверенности сказать, что проблема устройства воинской повинности на Кавказе оказывала большое влияние на определение сословной принадлежности в этом регионе.
Такой традиционный для России путь использования военного потенциала населения, как включение туземцев в состав казачьих войск, на Кавказе далеко не всегда мог найти применение. Местные жители выбирали не между положением бесправного крестьянина и “вольного” казака, а между статусом свободного горца и служилого человека.^[67]
Таким образом, сложная история складывания многонационального Российского государства отразилась на процессах комплектования и организации армии XVIII - начала XX вв. Уже одно то, что Крым, Кавказ, Средняя Азия, Финляндия и Польша были присоединены к империи силой оружия, требовало введения особых правил несения воинской повинности в этих регионах. Существовал риск превращения этнически однородных воинских формирований в символы национального суверенитета, что в сочетании с иными проявлениями стремления к национальному самоопределению не могло не расцениваться как угроза целостности империи.
Опасения неизбежного сопротивления введению воинской повинности, отсутствие необходимых “тыловых” структур в национальных районах заставили правительство учитывать сложившиеся военные навыки и организационные формы. Наиболее приемлемой поэтому оказалась казачья или близкая к ней милиционная форма.
Применение национальных формирований для проведения карательных операций против инородцев способствовало углублению недоверия между ними, что было на руку властям, помнившим известный принцип имперского управления.
Военная служба стала важнейшей формой интеграции местных туземных элит. Полное разрушение традиционных форм военной организации было чревато не только конфликтами с наиболее активными членами национальных сообществ, но и ослаблением действия механизмов социального контроля, которыми являлись военизированные традиционные структуры. Подвергалась серьезному потрясению вся социальная конструкция, поскольку из нее вырывался один из важнейших механизмов регулирования и средство идентификации и самоидентификации.
Армия в глазах администраторов разных рангов считалась образовательным учреждением для нерусских народностей империи. Так астраханский губернатор в 1887 г. полагал, что “…для кочевого населения (ногайцев и калмыков – В.Л.) отбывание воинской повинности будет иметь полезное воспитательное значение, приучая его к порядку, гражданственности, а через то и к переходу к оседлости от кочевого образа жизни.”^[68] Представления об армии как о школе для народа были широко распространены в образованных кругах русского общества. П. И. Пестель считал, что военная служба способствует распространению “…того именно просвещения, которое правительству было бы угодно.”^[69]
Итак, при формировании национальных войск проявлялись две взаимоисключающие тенденции. С одной стороны, власти стремились держать эти части под контролем, русифицируя командный состав. С другой стороны, налицо было стремление включать местную знать в систему государственного управления через военную службу. Другой важной причиной сохранения особых форм несения воинской повинности являлась неразрывная связь рекрутчины с “правами состояния”. Распространение ее на инородцев требовало присвоения им статуса крестьян, мещан и т.д. Это вступало в противоречие с многими элементами национальной социальной организации, быта, грозило серьезными потрясениями. Демографическая ситуация позволяла без особых проблем обходиться славянским контингентом призывников, тем более что легкая национальная конница находила себе “нишу” в военном деле того времени.
Пик численности национальных ополчений пришелся на 1812 год. Напряжение всех сил империи для борьбы с наполеоновской Францией вынудило правительство мобилизовать все людские резервы, в том числе и те, которые оказывались вне сферы действия законов о воинской повинности. Патриотический подъем, охватившая всю страну атмосфера военной тревоги, желание национальной элиты приобрести службой богатство и почести позволили сформировать многочисленное ополчение – именно к этому разряду следует отнести все собранные башкирские, татарские, калмыцкие и прочие национальные полки. В последующих войнах (1828-29 гг., 1830-31 гг. и 1853-1856 гг.) число национальных полков было неизмеримо меньшим, равно как и их участие в боевых действиях.
В XVIII – первой четверти XIX вв. 3-4 % от общей численности населения империи были свободны от рекрутской, а в начале ХХ века около 10 % населения – от всеобщей воинской повинности.^[70] Эти цифры говорят сами за себя. В XIX веке административные усилия и финансовые расходы (вкупе с возможными социальными потрясениями) по распространению рекрутчины на инородцев были слишком дорогой платой за незначительное увеличение призывного контингента. Перед первой мировой войной перспектива увеличения числа призывников сразу на 1/10 часть была очень заманчивой. Итак, до первой мировой войны, предъявившей неожиданно высокие требования к мобилизационным возможностям государства и общества, численность вооруженных сил России лимитировалась, прежде всего, экономическими факторами. 75% призывников не получали военной подготовки из-за неспособности государства обеспечить столь большую армию вооружением, боеприпасами, провиантом, обученными офицерами и т.д. В этих условиях не было резона ставить вопрос о распространении воинской повинности на “инородцев”. Империя могла решать внешнеполитические задачи силами “титульной” нации, привлекая жителей национальных окраин к службе в иррегулярных формированиях, когда их интересы совпадали с интересами империи (участие кавказских ополчений в турецких войнах).
Для Российской империи очень важной всегда оставалась ритуальная функция национальных формирований. Не было никакой военной необходимости вести калмыцкие и башкирские полки в Европу в 1813 году, сложные придворные церемонии не утратили бы своей помпезности при замене горского конвоя уланами, Петербург не остался без защиты после упразднения финских войск в 1901 году, уменьшение охраны царской резиденции в Ливадии на 15 человек (численность пикета крымских татар) не создало бы угрозы для августейших отдыхающих. Национальные формирования были зримыми символами империи, они возникали и упразднялись тогда, когда возрастала или, наоборот, угасала значимость этих символов в глазах правительства.
Опыт других империй в организации военного дела Россия использовала избирательно. Так, в Турецкой империи “не османы” не служили и платили налог.^[71] Россия использовала этот вариант только в тех регионах, где не могла поручиться за лояльность населения. Характерно, что для Российской империи оказался неприемлем “австро-венгерский” принцип комплектования армии по национальному признаку. В Австро-Венгрии, наряду с полками смешанного состава (иногда 3-4 национальности), существовали австрийские, венгерские, румынские, чешские, хорватские, боснийские и “русские” (украинские) полки. Такое разделение военнослужащих снижало национальную напряженность в рядах вооруженных сил, создавало атмосферу соревновательности, способствовавшей повышению уровня боевой подготовки. Сформированная таким образом армия была гарантом единства империи Габсбургов, действенным механизмом скрепления полиэтнического и многоконфессионального государства.^[72] В то же время национальные формирования не могли не восприниматься как постоянная угроза единству державы, как центры притяжения националистически настроенных подданных империи. Национальная армия – обязательный элемент суверенитета, в силу чего “инородческие” части могли стать опасным инструментом в руках сепаратистов.
Армия Российской империи служила интересам укрепления имперской мощи как вовне, так и внутри. На протяжении всего периода своего существования Российская империя демонстрировала гибкость в использовании ресурсов своего многонационального и поликонфессионального населения. При этом максимально учитывались национальные традиции в сфере комплектования воинских частей. В целом организация военной службы соответствовала уровню “независимости” соответствующих национальных сообществ и отражала сложносоставную природу российского государства.