В 1997 году гарвардский социальный антрополог Стэнли Тамбиа (Stanley J. Tambiah), специалист по Южной Азии, задал вопрос, созвучный теме этого номера: “Как мы понимаем сдвиг и динамику, в результате которых друзья и враги ‘неожиданно’ трансформируются во врагов и агрессоров?”.^[1] Опираясь на материалы нескольких резонансных городских восстаний и погромов 1980-х годов (которым была посвящена его вышедшая накануне книга),^[2] Тамбиа показал, что неверно представлять участников конфликта гомогенными группировками. Вне ситуации мобилизации различий те же самые люди могут проявлять солидарность и сотрудничать, игнорируя этнические, конфессиональные и классовые границы. В этом отношении выводы Тамбиа, опирающиеся на эмпирический микроанализ конкретных эпизодов городских погромов на Шри-Ланке или в Дели, вполне совпадали с критическим и даже скептическим подходом к категории “этническое насилие” в работах таких социологов и политологов, как Роджерс Брубейкер, Дэвид Лейтин и Джеймс Фиарон:

““этническое насилие” – это… категория практики, производимая и воспроизводимая социальными акторами…. Она не должна восприниматься социальными исследователями некритически (хотя часто так и происходит), как категория анализа… Этничность не является основным, не сводимым к другим, источником жестоких конфликтов… Скорее, конфликты, возникающие из борьбы за власть между теми, кто ею располагает, и теми, кто на нее претендует, задним числом этнизируются, заново осмысляются в этнических категориях.”^[3]

Тем не менее, чтобы объяснить, каким образом реальные соседи (не социологически абстрактные “группы”) начинают убивать друг друга, превращаясь из “друзей” во “врагов”, Тамбиа счел необходимым ввести четвертый элемент социального уравнения: “чужаки” (strangers). Обобщенные “друзья” становятся врагами, но поджигают дом, грабят, убивают, в первую очередь, не ближайшие соседи, а пришлые чужаки. По сути, именно в этой логике исследователи еврейских погромов в Российской империи подчеркивали, что в города и местечки прибывали крестьяне из окрестных деревень, которые грабили, жгли и совершали насилие. С формальной точки зрения они являлись примером “соседей”, ставших врагами, но в каждом конкретном случае они были чужаками по отношению к своим жертвам.
Понятно, что после “Соседей” Яна Гросса исследователи не могут позволить себе списывать вспышки насилия в среде недавних “друзей” на происки зловещих “чужаков” – и тем самым лишаются удобного объяснительного механизма. Попыткой предложить объяснение амбивалентности и неустойчивости разделения общества на “друзей” и “врагов” является предлагаемый вниманию читателей номер 4/2010 Война и имперское общество: динамика “дружбы” и “вражды”.
В имперской ситуации трудно провести однозначную границу между гражданской войной и войной с внешним противником, коль скоро самоидентификация с группой и групповыми интересами игнорирует незыблемость политических границ. Каково франкофонной петербургской аристократии воевать с Наполеоном, насколько враждебна Оттоманская империя для российских солдат-мусульман? Как показывают материалы, публикуемые в этом номере, любой конфликт приводит к многогранной поляризации: так, война с внешним противником приводит к недоверию по отношению к собственным солдатам, оказавшимся во вражеском плену, при этом заставляя выделять категории “близких” среди захваченных в плен солдат противника!
Рубрику “Методология” открывает эссе кембриджского антрополога Кэролайн Хамфри, которая по-своему решает дилемму, сформулированную Стэнли Тамбиа, на материале позднеимперской Одессы. Парадигмальный пример “космополитичного” портового города, Одесса также известна как место целого ряда масштабных еврейских погромов, включая октябрьский погром 1905 года. Опираясь на свою интерпретацию социологии Габриэля Тарда для описания диалектически связанных феноменов солидарности и конфликтной дифференциации, Хамфри предлагает модель когнитивного механизма, позволявшего одним и тем же людям переключаться между модусами “соседства” и “вражды”.
Ситуации вражды “соседей”, осложненной войной и появлением фигуры жестокого “чужака”-оккупанта, на которого принято списывать все ужасы геноцида, посвящены следующие материалы рубрики. В номере, завершающем годовой цикл, редакторы вернулись к теме, поднятой в первом номере 2010 года, – о неоднозначной роли украинского национального движения в годы Второй мировой войны, особенно его участия в Холокосте. Как показал опубликованный в № 1/2010 форум по книге Омера Бартова, как украинские, так и иностранные специалисты по Украине предпочитают считать уничтожение евреев Украины делом рук нацистов. При этом украинское национальное движение осмысливается через его противостояние двум чужеродным тоталитарным режимам-оккупантам: гитлеровскому и сталинскому. Молчаливо подразумевается, что историческая память о евреях в нынешней Украине оказалась “стертой” потому, что они и сами были чужаками на этой земле ­“настоящих украинцев”. В секции “Методология” № 4/2010 мы публикуем развернутый критический анализ этой историографической коллизии, предложенный Джоном-Полом Химкой. Представляя меньшинство среди украинских историков и историков Украины, Химка не просто указывает на участие украинских националистических повстанцев в уничтожении евреев, но также рассматривает его как интегральную часть украинского национального проекта. Именно так – геноцид соседей, евреев и поляков, стал частью украинского национального проекта. Война часто рассматривается как контекст, оправдывающий многочисленные невинные жертвы (“сопутствующие потери”), но анализ Химки указывает на то, что в этих жертвах было мало случайного. Выбор жертв являет собой существенный элемент строительства сообщества горизонтальной солидарности (“нации”), и участие в преследованиях и гонениях часто оказывается непременным доказательством принадлежности к этому сообществу. “Этнизация конфликта” произошла в результате выбора политического проекта национального строительства, основанного на принципе “крови и почвы”, а не в силу неких “объективных” межнациональных конфликтов. Поэтому Химка призывает порвать с наследием украинских националистов середины ХХ века, которое лишь компрометирует современный украинский национальный проект.
Исходя из двойной исследовательской рамки (когнитивные основания личного выбора и структурная ситуация принадлежности к той или иной социальной группе), заданной в предыдущей рубрике, в рубрике “История” рассматриваются семь различных исторических сюжетов. Шон Поллок показывает, как война проявила образцовую “русскость” князя Петра Багратиона и как само представление о русскости изменилось благодаря этому выдающемуся грузинскому аристократу. Лесли Сарджент обращается к истории, во многом параллельной парадигмальному одесскому случаю, в статье о причинах яростных межэтнических столкновений между армянами и азербайджанцами в Баку и окружающем регионе в 1905–1906 гг. Это история параллельности массовой мобилизации этничности и усилий, предпринимавшихся лидерами этноконфессиональных групп-соседей для остановки и предотвращения эскалации насилия. Юлия Ульянникова пишет об эвакуации знаменитой Сахалинской каторги в ходе Русско-японской войны: кажущийся самоочевидным русско-японский антагонизм релятивизируется на фоне сложного спектра проекций и отношений российских и японских властей к разным категориям каторжного населения Сахалина.
Следующие две статьи посвящены периоду Первой мировой войны, к которому сегодня обращается все больше историков, исследующих коллапс многонациональных и начало заката колониальных империй в мире. Статья Андрия Заярнюка написана на материалах писем солдат и военнопленных времен Первой мировой войны в деревню, расположенную в восточной части габсбургской Галиции. Призванные из этой деревни солдаты выражают свое чувство солидарности, сопричастности и патриотизма, не прибегая к языку этнонационализма. Это лишний раз показывает, что украинское национальное движение не было телеологически обречено на эксклюзивистскую модель национализма, которая стала доминировать в регионе всего лишь четверть века спустя и которую анализирует в своих очерках Джон-Пол Химка.
Оксана Нагорная предлагает сравнительное рассмотрение условий содержания военнопленных Первой мировой войны и политики по отношению к ним в трех враждебных друг другу континентальных империях: Российской, Австро-Венгерской и Германской. Судя по всему, война по-разному влияла на разные имперские общества и на отдельные аспекты жизни этих обществ. Она укрепляла узы товарищества и солидарности в той же степени, в какой создавала новые линии раздела и углубляла взаимную вражду. Различия между рассматриваемыми Нагорной имперскими обществами подрывают распространенное среди историков представление о существовании “типичного имперского ответа” на вызовы тотальной войны.
Марина Витухновская-Кауппала поднимает тему влияния гражданской войны в России на рост национальной солидарности и регионального патриотизма среди карел, проживавших на российско-финской границе. Парадоксальным образом радикальный интернационализм большевистского режима был использован карельскими национальными активистами для консолидации карел, которым угрожала двойная угроза ассимиляции: как со стороны финнов, так и со стороны русских.
Наконец, Олег Будницкий в статье о “русских евреях” в Германии 1930-х годов обращает внимание на инерцию “соседства” и сравнительно медленную эскалацию вражды: даже приход нацистов к власти далеко не сразу был воспринят евреями-эмигрантами как смертельная угроза. С другой стороны, в конце 1930-х годов нацисты все еще не вполне последовательно проводили свою антиеврейскую политику. Тем не менее развитие ситуации на протяжении 1930-х годов приводило к постепенному уменьшению гетерогенности самоопределения русских евреев-эмигрантов, чья идентичность всегда была сложносоставной и определялась многими, в том числе и ситуационными, факторами. С неуклонной очевидностью они становились только “евреями” и в контексте самой еврейской политики, и с точки зрения нацистских властей и их рядовых немецких соседей в Германии.
В рамках продолжающегося журнального проекта “Искусство написания истории империи и нации” в рубрике “ABC” публикуется статья Сергея Румянцева, посвященная политике репрезентации “исторических территорий” в учебниках истории, издававшихся на Южном Кавказе. В статье показано, как политические и военные конфликты в регионе (например, между Азербайджаном и Арменией) выражаются через риторику конфликта соседей и питаются образами “земли и крови”. Анализируя учебники, Румянцев прослеживает проникновение стереотипов враждебных соседей, превращающихся во врагов, в исторический канон и историческую память общества, а также – в набор аргументов, легитимирующих те или иные решения политиков.
Проблематика демаркации друзей и врагов в Южнокавказском регионе развивается в архивной рубрике, где мы публикуем интервью с известным грузинским диссидентом и политиком Леваном Бердзенишвили. Наш собеседник вспоминает о состоянии грузинского диссидентского движения в семидесятые и восьмидесятые годы ХХ столетия и рассказывает о собственном пути от грузинского национализма к либерализму. Осмысливая опыт советского диссидентства, Бердзенишвили рисует коллективный портрет очень разных людей, которых судьба свела вместе на зоне для политзаключенных в Мордовии. Опыт “советского интернационализма” оставил след на этом поколении диссидентов. По мнению Бердзенишвили, именно этот опыт отличает их от следующего поколения, которому выпало создавать новые независимые постсоветские государства. Игнорирование опыта советского диссидентства на фоне широкой эксплуатации национальных мифов – имперских или антиимперских – стало, по мнению нашего собеседника, причиной российско-грузинского конфликта августа 2008 года.
Рубрика “Политология, антропология, социология” этого номера отдана форуму, посвященному Всероссийской переписи 2010 г. Исследователи из Казани, Москвы и Франции обсуждают политику переписи, различия и сходства между переписями 2002 и 2010 гг. и общественную реакцию на них, а также отношение к переписи национальных элит. В отличие от переписи 2002 года, когда международная сеть исследователей проводила углубленный мониторинг всех этапов переписной компании в разных регионах страны (см. комплексное обсуждение итогов проекта в AI 4/2002), в 2010 году подобная инициатива не была поддержана российскими властями. С этой точки зрения индивидуальные наблюдения отдельных ученых приобретают особую ценность. Как и в 2002 году, в 2010 главным фокусом обсуждения стала реакция на перепись со стороны национальных активистов и общественности в Татарстане и Башкортостане, а также диалог региональных активистов с экспертным дискурсом, формируемым специалистами ведущих научных институтов России. Несмотря на внешне относительно спокойный политический фон переписи 2010 года, материалы форума позволяют увидеть перепись как момент конфликтной мобилизации и одну из немногих остающихся легитимными общественных площадок для обсуждения радикальных национальных проектов и резкой критики политики федерального центра, обвиняемого в намеренном дроблении и демобилизации национальностей. Редакция AI признательна Сергею Соколовскому, эксперту, разрабатывавшему номенклатуру народностей и языков для переписей 2002 и 2010, тонкому аналитику современных процессов в области политики населения, за согласие выступить приглашенным редактором форума.
В рубрике “Новейшие мифологии” публикуется статья Катрионы Келли, “Эрмитаж и мой подъезд: локальные идентичности в Санкт-Петербурге”. Она возвращает нас к исходному этапу конструирования сообщества на пространстве непосредственного физического соседства. После распада больших нарративов, структурировавших идентичность граждан Петербурга (“имперская столица”) и Ленинграда (“колыбель революции”), начался медленный и порой болезненный процесс переизобретения связей солидарности в пределах города, в том числе – на основе принадлежности к идеологически не маркированному (или не очевидно маркированному) непосредственному окружению.
Взятые вместе, материалы этого номера журнала заставляют задуматься о том, в какой степени стратегический релятивизм имперской ситуации – невозможность однозначной принадлежности к какой-то одной социальной иерархии или группе – является стабилизирующим фактором, а в какой порождает конфликты. Исключая из формулы сообщества соседей фигуру “чужака”, приходится признать, что в основе любой конфронтации внутри имперского сообщества оказывается мобилизация уже существующих различий. И для внешнеполитического конфликта (за исключением защиты от внешней агрессии) необходимы актуализация и доминирование какого-то одного фактора из уже существующего репертуара принципов групповой идентификации. Другими словами, участник погрома должен забыть о том, что его сосед, подобно ему самому, является пьющим мужчиной средних лет, что они служили в одних войсках, одинаково голосовали на муниципальных выборах, болеют за один футбольный клуб, а их дети учатся в одной школе и т.п. – и сконцентрироваться на том, что они принадлежат к разным этническим группам. В контексте войны с Японией или Австро-Венгрией надо проигнорировать региональные, экономические, культурные интересы и связи и попытаться мыслить в категориях “славянства” и “желтой угрозы” – по крайней мере, до тех пор, пока война не обретет собственную логику. Таким образом, минимизации внутренних и внешних конфликтов в имперской ситуации – безразлично, в “империи” или в “национальном государстве” – может способствовать постоянная актуализация параллельных принципов группности. Вместо попыток втиснуть существующие различия в единый универсальный дискурс – политического гражданства, конфессии, культуры, территории и т.п. – важно предоставлять возможность и поощрять параллельные и лишь частично пересекающиеся системы идентификации. Невозможность вообразить столь гетерогенное пространство как единое сообщество похожих друг на друга “соседей” делает эфемерными и заведомо конфликтными попытки учреждения одномерной нации. Как наглядно свидетельствуют статьи номера, подобная релятивизация больших гомогенных групп политически не нейтральна – если она проводится агентами власти избирательно, она может оцениваться как “имперская” политика, направленная на искусственное дробление нетитульных национальностей (ср. форум по переписи 2010 года). С другой стороны, оборотная сторона социальной плюрализации – общественная демобилизация (поскольку невозможной оказывается логика солидарности и мобилизации вокруг таких традиционных для современной политики коллективных единиц, как нация, класс или гендер), что также представляет собой серьезную проблему. И тем не менее похоже, что единственной альтернативой редукции социального разнообразия и многоуровневости к бинарным потенциально конфликтным моделям оказывается “конфедерация” разнородных сообществ солидарности: региональных, профессиональных, культурных, конфессиональных, спортивных и т.п. объединений. В рамках множества возможны группировки по интересам и корпорациям, но невозможен единый общественный фронт; неизбежен фоновый уровень насилия, но затруднена его канализация в единый и потому крупномасштабный межэтнический конфликт. Конечно, если в дело не вмешается некий зловещий “чужак”...

Редакция Ab Imperio:
И. Герасимов
С. Глебов
A. Каплуновский
M. Могильнер
A. Семенов