Ушедший ХХ век в истории человечества ознаменовался двумя катастрофическими по своим последствиям мировыми войнами. В военном противостоянии дважды столкнулись Российская империя/СССР и Германия, и оба раза германская сторона в борьбе против полиэтнической империи пыталась использовать этнический фактор, поскольку этнические меньшинства могли рассматриваться как “пятая колонна”, способная изнутри расшатать имперский организм.
В новейшей историографии первой мировой войны стало привычным говорить о феномене “мобилизации этничности” в ходе противостояния на восточном фронте.^[1] Данная мобилизация практиковалась как державами Тройственного Союза (финские и польские национальные формирования на стороне держав Тройственного Союза и получивший известность в ходе гражданской войны в России Чехословацкий корпус), так и самой Российской империей для повышения эффективности своих вооруженных сил (в данном случае имеется в виду национализация некоторых частей российской имперской армии, например, украинизация). Феномен этнической мобилизации придавал вооруженному противостоянию государств дополнительную напряженность, так как потенциально нес в себе угрозу дезинтеграции воюющего многонационального государства.
Тюрко-мусульманские народы Российской империи для Германии были важнейшим агентом этого дезинтеграционного процесса, что проявилось как в годы первой, так и второй мировых войн. И в первую мировую войну, и в Великую Отечественную десятки тысяч мусульман – воинов Российской и Советской армий – оказались в немецком плену. Германия разрабатывала и проводила по отношению к ним весьма своеобразную политику, целый комплекс политико-идеологических и военных мероприятий. Как эта “малая политика” по отношению к мусульманским военнопленным и мусульманскому населению Российской империи/СССР в целом увязывалась с “большой” геополитикой, какое у нее было идеологическое обоснование, отличались ли стратегии инструментализации мусульманского фактора в двух войнах, что могли противопоставить усилиям Германии в этом направлении Россия и позднее – СССР, и как сами мусульмане империи воспринимали навязываемые им взгляды и цели и реагировали на происходящее? Настоящую статью можно считать попыткой наметить ответы на поставленные выше вопросы.
К началу первой мировой войны российская официальная пропаганда уже имела значительный опыт борьбы с мусульманским политическим движением внутри страны, особенно после русской революции 1905-1907 гг. Мусульманское движение признавалось оппозиционным и представляющим определенную опасность для российской политической системы.^[2] Причем такое мнение господствовало в самых широких кругах общественности. Казалось бы, с началом мировой войны столь непродуктивное и потенциально опасное для воюющей империи отношение к мусульманскому движению должно было измениться. До объявления всеобщей мобилизации в рядах российской армии несли службу около 40.000 мусульман, из них 9 генералов и 343 офицера (из общей численности армии в 1.423.000 человек, т.е. примерно 3%).^[3] Цифры по ходу войны менялись: всего в армию было мобилизовано около 15,5 млн. человек, в том числе мусульман, по разным сведениям, от 800.000 до 1.5 миллионов человек.^[4] Таким образом численность мусульман в российской армии могла достигать 10 % от общего ее состава. И все же, вопреки ожиданиям, даже лояльного отношения к мусульманам и к исламу в России периода первой мировой войны не наблюдалось, сложившиеся стереотипы оставались слишком живучими, и ислам все так же считался религией реакционной и враждебной. Официальная пропаганда перестраивалась очень трудно, общая подозрительность не была преодолена. А проблема эта, если учесть приведенные цифры, была исключительно острой: российская официальная власть фактически рисковала единством армии в условиях войны нового типа, которая требовала беспрецедентной мобилизации внутренних ресурсов от общества, по-прежнему остававшегося традиционным в смысле гражданской наднациональной интеграции.
Еще более ситуация осложнилась после того, как 11 ноября 1914 г. турецкий султан, считавшийся номинальным главой мусульман всего мира, объявил “священную войну” (джихад) России, Великобритании и Франции. Мусульманам–подданным России пришлось столкнуться с серьезнейшей дилеммой: поддержать Россию, чьими подданными они являлись, или Турцию, глава которой считался их религиозным лидером. Крупнейший татарский политик начала ХХ в. Садри Максуди оценивал состояние российских мусульман как “серьезный психологический кризис.” По его мнению, с самого начала войны мобилизация в мусульманских регионах проходила планомерно и даже с определенным энтузиазмом. Однако “мусульмане были готовы сражаться против Германии, а не против Султана, их Халифа.” Садри Максуди вполне обоснованно полагал, что европеец, особенно “европеец, отчужденный от религиозного мировоззрения, не может понять это переплетение гражданской лояльности с религиозными чувствами и трудность выбора между ними... Религиозные чувства, а следовательно, и преданность халифу достаточно сильны в российских мусульманах, и я уверен, что такое же чувство преобладает в каждой исламской стране.”^[5]
Понимая, что указанное противоречие лишь усугубляет подозрительность со стороны официальной власти и общественного мнения по отношению к мусульманам России, авторитетные мусульманские политики попытались его снять. Они предложили версию, в соответствии с которой получалось, что для самой Турции победа Германии окажется невыгодной: “Турция и Халиф потеряют больше в случае победы Германии. Германия вовсе не желает добра Турции и Султану; она использует Турцию сейчас в своих интересах, но, победив, она подчинит Турцию и Султана не только экономически, но также политически и административно. Что касается союзников, то они не ведут завоевательную войну, они сражаются за свободу, справедливость и права всех народов.” Максуди, как и большинство мусульманских политиков (и представителей других угнетенных народов империи, стремившихся к обретению для себя гражданских прав), надеялся на то, что “поведение подданных-мусульман во время войны заставит их (союзников – И.Г.) в случае победы уважать Турцию и Халифа мусульман”, что после победоносной войны “мы, мусульмане, не только станем свободными гражданами, но также заслужим признание наших национальных объединений, нашего языка, и они не посмеют удержать признание народа, который дал Российской армии 800.000 прекрасных солдат”, что Россия, в которой произойдут “великие реформы”, наконец, станет либеральной страной.^[6] Эти идеи широко распространялись и пропагандировались мусульманской прессой и национальными общественными организациями. Они стремились повлиять на общественное мнение, представить мусульман, прежде всего, патриотами своей страны: так, в августе 1914 г. газета “Миллят” (Санкт-Петербург) – официальный орган мусульманской фракции Думы, опубликовала следующее заявление: “Мусульмане готовы на всякие жертвы и в полном единении со всеми российскими гражданами до конца будут бороться и защищать целостность России. В эти дни тяжких испытаний для нашей родины мы чувствуем себя только сынами великой России.”^[7] Усилия мусульманской интеллигенции не пропали даром: по свидетельству Максуди, “ропот против войны прекратился. Среди солдат-мусульман мы поддерживали спокойствие и дисциплину вплоть до революции, и даже в ее ходе.”
Справедливости ради следует отметить, что попытки пересмотра господствующих стереотипов предпринимались и со стороны русской общественности. Так, например, историк А. Савин, понимая двойственность ситуации для мусульманских подданных России и известную действенность призывов турецкого султана, тем не менее реалистично писал, что российские мусульмане вряд ли пойдут на открытую военную поддержку Турции, разве что при условии громких турецких побед. Поддерживая распространенные иллюзии о готовящейся по итогам войны либерализации режима, Савин обращал внимание правительства на необходимость представить мусульманам реальные гарантии равноправия и создать им условия для свободного культурного и интеллектуального развития и экономической деятельности.^[8]
И все-таки официальная позиция власти по отношению к мусульманам и исламу в годы войны оставалась, в своих общих очертаниях, неизменной. К тому же, на отношение к мусульманам негативно повлияли резня армян в Турецкой империи весной 1915 г. и восстание в Средней Азии и Казахстане летом 1916 г. Сами российские мусульмане неоднократно в годы войны переживали периоды пробуждения надежд и периоды разочарований. Настроение многочисленных мусульманских солдат, находившихся на фронте, было подавленным. Об этом свидетельствуют солдатские письма: даже проливая кровь за Россию, солдаты-мусульмане ощущали себя людьми второго сорта, постоянно сталкиваясь с языковыми проблемами, неадекватной организацией питания и духовно-религиозного обеспечения и т.п.^[9]
Так что со всей определенностью можно констатировать, что в годы первой мировой войны громоздкая машина российской государственности не смогла (да и не стремилась) сгладить дилемму, перед которой оказались российские мусульмане. Политическая опасность такого бездействия была абсолютно очевидной. По-настоящему снимали психологический прессинг и удерживали своих сограждан в пределах гражданской лояльности лишь представители мусульманского общественного движения. Именно благодаря им мусульманский фактор в годы первой мировой войны не составил для российской власти какой-либо серьезной угрозы.
Надежды мусульман оказались связаны с российскими революциями в феврале и октябре 1917 г. С весны 1917 г. политическое движение мусульман особенно активизировалось – оно было воодушевлено революционными идеями. Однако если Временное правительство вообще не смогло отринуть прежние стереотипы (хотя и позволило мусульманам свободно обсуждать свои актуальные проблемы), то большевики охотно давали самые разные обещания, были готовы использовать исламский фактор в борьбе против “мирового империализма”, но не спешили давать мусульманам политическую свободу внутри государства.
Представители мусульман России пытались все же реализовать свои надежды, связанные с победой союзников в первой мировой войне. От имени десяти миллионов тюрко-мусульман России Садри Максуди – глава Национального собрания (Милли меджлиса) – обратился к участникам Парижской мирной конференции со следующим меморандумом: поставить России условием признание Конституции тюрко-татар Европейской России и Сибири, утвержденной меджлисом в Уфе. Согласно этой Конституции, мусульмане должны были стать равноправными гражданами Россиии получить автономию в религиозной и культурно-национальной сфере. Максуди предупредил участников конференции, что если у Турции отнять проливы и Стамбул, то страны Антанты приобретут врагов в лице многих миллионов мусульман России, а это, в свою очередь, сделает возможным более широкое распространение идей большевизма. Европейские державы, казалось бы, благосклонно восприняли эти аргументы: в апреле 1920 г. французский премьер-министр Мильеран принял Максуди и Г. Исхаки и от имени французского правительства дал обещание поддержать национальные права мусульман России. Тем самым французский премьер-министр фактически признал тюркское государство на территории Европейской России. Однако довольно скоро все это было забыто. В 1922-1924 гг. Франция, Германия и Англия признали Советскую Россию без всяких дополнительных условий. Мусульманские лидеры (особенно находившиеся в эмиграции) были глубоко разочарованы, в очередной раз почувствовав себя обманутыми.^[10]
Свою тонкую игру по отношению к мусульманам вела во время войны и германская сторона. Правда, дело не дошло до каких-либо крупномасштабных пропагандистских или тем более военных акций на территории проживания мусульман – подданных стран Антанты. Речь идет об уже апробированном применительно к некоторым другим национальным меньшинствам методе: привлечении на свою сторону многочисленных мусульманских военнопленных, которые в германском представлении должны были составить основу мусульманской армии, готовую вступить в войну в качестве союзника Германии.
Зимой 1914-1915 гг. по указанию императора Вильгельма II неподалеку от Берлина, всего в 20 км южнее, между небольшими городками Цоссен и Вюнсдорф были созданы два специальных лагеря для военнопленных мусульман – “Лагерь на Виноградной горе” (Weinberglager) и “Лагерь полумесяца” (Halbmondlager). Кстати говоря, подобные лагеря существовали и на территории Австро-Венгрии, но все же самыми известными являются два названных центра. В первом из них содержались представители мусульман России и, как ни странно, грузины и армяне, не являющиеся мусульманами; во втором – военнопленные из французских и британских колоний (Западной и Северной Африки, Индии) и арабских стран. Два лагеря в исторической литературе объединяют под общим названием “Вюнсдорфский лагерь для военнопленных мусульман”.^[11]
Основанием для создания таких специфических лагерей являлась официальная позиция Германии, согласно которой император Вильгельм с симпатией относился к исламу и мусульманам, несмотря на то, что они с оружием в руках сражались против Германии. При этом уточнялось, что Германия желает убедить всех мусульман, которые еще сражаются на стороне Антанты, в своих бескорыстных дружеских чувствах к исламу. В одном из документов германского МИДа, посвященном формированию лагерей, эта акция объяснена следующим образом: “Для того чтобы подтвердить и выразить дружественное отношение Германской империи к мусульманским народам, которое поддерживает Его величество (кайзер Вильгельм II), а также с целью доказать свое дружеское расположение, всем последователям ислама, сражающимся на стороне врага, всем военнопленным из враждебных армий, исповедующим ислам, предоставляется привилегированный статус. Под руководством подготовленных офицеров и солдат они получают максимально широкие свободы.”^[12]
В “Лагере на виноградной горе” для молений был возведен минарет, а в “Лагере полумесяца” имелась большая деревянная мечеть. Сами лагеря являли собой довольно любопытные образования. Они были относительно небольшими: в годы первой мировой войны в двух лагерях находилось около 15.000 мусульманских военнопленных (из них около 4.000 – в “Лагере полумесяца”).^[13] Среди контингента лагерей преобладали татары, арабы и индийцы. Известно, что мусульмане в германском и австро-венгерском плену содержались не только в Вюнсдорфе, но и в других отдельных лагерях, имевшихся, например, на территории Венгрии.
Жизнь мусульман в Вюнсдорфе не соответствовала известным нам представлениям о тяготах плена. Здесь, кроме мечети, была довольно богатая библиотека, имелся оркестр народных инструментов, выходили газеты: на немецком языке издавалась общелагерная газета; газета “Кавказ” выходила параллельно на нескольких кавказских языках, газета “Эль-джихад” – на татарском, арабском и русском языках,^[14] газеты “Яна тормыш” и “Татар иле” – на татарском языке,^[15] “Индостан” – на хинди, “Картвели” – на грузинском. Эти газеты редактировались самими военнопленными и печатались в небольшой лагерной типографии (некоторые печатались в имперской типографии в Берлине). Для военнопленных на разных языках издавались и другие печатные материалы (скажем, обзоры военных событий и произведения художественной литературы). С 1916 г. фактическое руководство лагерем по поручению германского Военного министерства осуществлял Алимджан Идриси.^[16] Вюнсдорфская мечеть стала главным центром ислама в Германии, являясь единственной мечетью в этой стране и привлекая не только проживающих здесь верующих, но и различных мусульманских беженцев и эмигрантов.
Понятно, что в основе “дружеского расположения” Германии к мусульманским военнопленным лежало весьма прозаическое и вполне рациональное стремление разыграть национально-религиозную карту. Важная роль в этом деле отводилась Турции. Объявив “джихад,” Турция должна была объединить под этим лозунгом всех союзных Германии мусульман и даже “революционизировать” мусульманские народы (удивительная параллель: этот термин в годы второй мировой войны будет вновь употребляться в том же контексте теоретиками из Главного управления СС!). Предполагалось, что призывы турецкого султана будут услышаны мусульманами и мусульманские солдаты из армий Антанты перейдут на немецкую сторону и начнут готовиться к борьбе против своих “колониальных угнетателей.” Рашид-казый Ибрагим, один из духовных наставников Вюнсдорфа, заявлял военнопленным татарам в одной из своих проповедей: “Наш союзник Германия воспринимает вас не как военнопленных, а как своих гостей.” В листовке, обращенной к той же аудитории, Рашид-казый Ибрагим писал: “Германское правительство и немецкий народ воюют за вас не только сейчас, они остаются навсегда друзьями ислама.”^[17]
Мусульмане в Германии ощущали себя довольно свободно. Они не были связаны какими-либо жесткими идеологическими обязательствами, самое большее, они ограничивались официальными заявлениями о полной поддержке внешней политики и военных мероприятий Германии. Газета “Эль-Джихад” писала, например, что только Германия поможет восточным народам России достичь “свободы и самостоятельности.” По мнению корреспондентов газеты, Франция, Англия и Россия “стремятся к расширению своего господства над миром и сетью лжи опутали весь свет.” Этим планам может помешать только Германия, которая покровительствует “умственному и экономическому развитию народов” и чья победа в войне обеспечит народам свободу. Подобные мысли не находили широкого признания за пределами лагеря в Вюнсдорфе и не претворялись в конкретные политические действия.
В целом политика Германии в мусульманском вопросе в годы первой мировой войны была непоследовательной и ожидаемого результата не принесла. По сути, она и ограничилась возведением специальных лагерей, изданием газет, обеспечением материальных и духовных потребностей военнопленных и, частично, идеологической обработкой последних. Громко заявленной “революционизации” мусульманского мира, который восстал бы против своих “колонизаторов”, не получилось.
Вновь мусульманская проблема для Германии остро встала в годы второй мировой войны. По крайней мере, в отношении к мусульманским военнопленным наблюдалась явная преемственность с первой мировой.^[18] С конца августа 1941 г. военнопленные представители тюрко-мусульманских народов начали отделяться от остальных. Специально для обеспечения этой “селекции” Министерство по делам оккупированных восточных территорий (Восточное министерство) сформировало 25-30 комиссий из представителей самого Министерства, а также ученых и тюркских эмигрантов. На территории Украины и Польши создавались вначале специальные лагеря для военнопленных мусульман. В первой половине 1942 г. начались и первые мероприятия по формированию Восточных легионов. Десятки тысяч бывших красноармейцев становились легионерами – “восточными добровольцами.”^[19]
По сравнению с первой мировой, эта деятельность гораздо лучше обеспечивалась идеологически. Еще до войны видные историки-тюркологи (Иоханнес Бенцинг, Герхард фон Менде) настойчиво призывали германское руководство обратить большее внимание на тюрко-мусульманский фактор, который, по их мнению, смог бы сыграть важную роль в противостоянии СССР, США и Англии. В МИД был назначен дипломат Вернер Отто фон Хентиг, ответственный за так называемый “пантуранский вопрос”. До августа 1942 г. немецкие дипломаты в Турции проявляли невиданную активность, направляя в Берлин подробные отчеты о состоянии дел в Турции, о положении политических эмигрантов из СССР, о готовности или неготовности их к более тесному сотрудничеству с Германией.^[20] Изучались и возможности взаимодействия с мировым мусульманством и использования исламского фактора в геополитике: уже осенью 1941 г. такие высшие германские руководители, как Гитлер и фон Риббентроп, принимали великого муфтия Иерусалимского Амина эль-Хусейни и заявляли о своей полной благосклонности к мусульманам.^[21] Год спустя, 12 декабря 1942 г., во время одной из встреч со своими сподвижниками, Гитлер еще более отчетливо высказал свою “симпатию” к исламу: “мусульманам я доверяю более всего” и “не вижу никакой опасности в создании чисто мусульманских соединений.”^[22]
Германская сторона вела активную идеологическую обработку военнопленных – представителей мусульманских народов СССР. Кадры пропагандистов готовились в особом лагере Вустрау, для мусульман СССР издавались многочисленные газеты и журналы на разных языках, использовалась и радиопропаганда.
В 1943-1944 гг. деятельность по привлечению тюрко-мусульманских представителей начало руководство СС. Причем, судя по всему, СС учитывался опыт политических мероприятий периода первой мировой войны: вновь речь шла о “революционизации” населения мусульманских республик СССР. Планировалось даже постепенное создание Восточнотюркской дивизии под руководством штандартенфюрера СС Харуна эль-Рашида – немца, принявшее мусульманское вероисповедание.^[23]
В качестве важнейшего центра пробуждения религиозного сознания мусульман и воспитания мусульманских бойцов руководство СС организовало школу военно-полевых мулл. Школа открылась в ноябре 1944 г. в Дрездене. На церемонии открытия с большой речью выступил бригаденфюрер СС Вальтер Шелленберг. Он пространно говорил о традиционной поддержке Германией ислама и мусульманских стран, которые эксплуатируются “империалистическими силами,” о последовательном характере политики Германии, которая еще в годы первой мировой войны выделяла мусульманских военнопленных и создавала для них привилегированные условия в Вюнсдорфском лагере. “Начало второй мировой войны, – по словам Шелленберга, – показало, что национальные силы в Советском Союзе еще не сломлены окончательно, но распад традиций в сфере религии и культуры уже принял угрожающие формы.” Поэтому нерусские народы СССР и проявляли готовность сражаться с большевизмом на стороне Германии. Германия же “тепло приветствует” такие устремления и будет оказывать им всестороннюю поддержку. Шелленберг назвал ислам “важнейшим бастионом против национального и культурного обезличивания восточных тюрков, против инфекции большевизма.”^[24]
Все вышеизложенное заставляет признать, что в процессе военных действий “мусульманская политика” становится все более последовательной и масштабной, а также идеологически выверенной. Сказались ли в этом превращении уроки первой мировой войны? Можно ли говорить о наличии у фашистской Германии продуманной политики в мусульманском вопросе, сочетавшей геополитические задачи и конкретные меры по привлечению на свою сторону советских военнопленных – представителей тюрко-мусульманских народов? Известно, что в довоенных планах не было и намека на то, что Германия будет разыгрывать “этническую карту”, что в вооруженной борьбе против СССР она будет опираться на какие-то силы внутри советской империи. Победу предполагалось добыть только с помощью немецкого оружия, немецких солдат. Более того, нацистская пропагандистская машина в период первых месяцев наступления на Восточном фронте развернула масштабную идеологическую кампанию, представляя восточные народы СССР “дикими ориенталами” и “азиатами.” И вот эти самые “ориенталы” становятся ближайшими союзниками “высшей” арийской расы. Я бы предположил, что такой поворот в немецкой политике был исключительно вынужденным и объяснялся рядом причин, от неожиданно значительного числа пленных красноармейцев, оказавшихся в немецком плену, до возможности использования пантюркистского фактора с целью вовлечения Турции в войну на стороне Германии. Заигрывание с исламом должно было убедить мусульманский мир в искренности намерений гитлеровского режима и стимулировать у мусульман интерес к Германии. Определенное давление на нацистское руководство оказывали и представители довоенной политической эмиграции из СССР, позиции которых в 1930-е годы были еще довольно сильны. И все же решающим фактором в изменении общего направления политики нацистов в мусульманском вопросе стал неблагоприятный ход военных действий на Востоке, вынудивший Германию обратиться к “этнической мобилизации” народов СССР. Несмотря на то, что эта мобилизация сопровождалась активной идеологической риторикой, никаких реальных обещаний тюрко-мусульманским народам относительно их политического будущего сделано не было. А ведь для тюрко-мусульман СССР вопрос восстановления или создания национальной государственности оставался не менее значимым, чем в годы первой мировой войны (в отличие, скажем, от коллаборационизма русского, где преобладал фактор антибольшевистский, антисталинский). Более того, если в первой войне национально-освободительные устремления мусульман поддерживались немецкой пропагандой, то в Великую Отечественную в качестве универсальной цели для всех советских коллаборационистов навязывалась борьба против большевизма. Парадокс ситуации заключается в том, что немецкая сторона не могла открыть перед тюрко-мусульманскими народами СССР реальную демократическую перспективу, ибо в таком случае это уже не была бы Германия Гитлера – жестко тоталитарное государство. Наивно было бы полагать, что такой режим поддержит самостоятельное демократическое развитие других народов, их стремление к национальному суверенитету.
Заключая союз с национал-социализмом, представители национальностей СССР не принимали идеологию нацизма. Они делали ставку не на теоретико-идеологическую, а военно-политическую поддержку Германии в деле строительства своей национальной государственности. Подобная позиция являлась заведомым самообманом, поскольку никогда ни один из высших руководителей фашистской Германии не обещал “националам” независимую государственность после войны – на этот счет у гитлеровской верхушки были совсем иные планы.^[25]
Таким образом, и в первую, и во вторую мировую войну представители тюрко-мусульманских народов Российской империи/СССР, вовлеченные в процессы “этнической мобилизации” и являвшиеся объектом имперской политики, оказывались зависимыми от целей крупных политических игроков. Они не обладали реальной политической силой, влиянием и самостоятельностью, и их надеждам и политическим планам не суждено было сбыться. С этой точки зрения имеет смысл сопоставить намеченную в данной статье историю с историей других национальностей империи как объектов и субъектов имперской политики и этнической мобилизации, столь наглядной на фоне двух мировых войн XX века. Возможно, такое сравнение заставит нас увидеть все вышеизложенное в новом свете.