История немцев, живших на территории Российской империи, влившихся в имперскую элиту и бюрократию, колонизировавших сельскохозяйственные земли, занимавшихся торговлей и ремеслом в городах, преподававших в российских университетах – безусловная часть истории России. Подобно другим этническим меньшинствам, немцы часто становились коллективным объектом проекции различных фобий и культурных смыслов для “этнического большинства”. Пожалуй, в качестве мишени для подобных проекций Немец уступал только Еврею. Но если Еврей как символ выступал в качестве универсального воплощения всего не-русского, не-православного, чуждого, коварно мимикрирующего под “своего” внутреннего врага, то Немец стал универсальным внешним врагом. Немец-внешний враг – в этом качестве он вошел в новейшую историю России в годы первой мировой войны и окончательно укрепился в ней в Великую Отечественную.
Документы, публикуемые в этом номере AI, повествуют о немцах-врагах. Однако это еще не тот образ немца, который был сформирован фильмами, плакатами, газетными статьями и прочими документами времен Великой Отечественной войны. Это – его предшественник, переходный тип немца-врага, имеющий очень много общего с типом сталинского “врага народа” – шпиона-вредителя. И хотя в публикуемых документах речь уже идет о фашистах и о представителях государства, враждебного СССР, граница между врагом внешним и внутренним здесь еще не определилась, образ немца-врага еще амбивалентен: это одновременно и враг внешний, и столь знакомый внутренний классовый и идеологический враг.
Данный переходный предвоенный тип немца-врага наименее изучен исследователями. Реконструировать его можно, главным образом, по документам, хранящимся в архивах НКВД (современного ФСБ), а доступ в эти архивы для историков, как известно, ограничен. Поэтому публикация в AI “немецких” материалов из архива бывшего НКВД-КГБ Республики Татарстан (РТ), а ныне – архива Управления ФСБ по РТ может рассматриваться как уникальная возможность составить представление о типе немца-врага в канун Великой отечественной войны.
Публикуемые материалы изъяты из следственного дела под названием “Коричневая чума.” Это девятитомное дело наполнено протоколами допросов, очных ставок, обвинительными заключениями и различного рода делопроизводственными документами – рукописями и машинописными копиями с оригиналов, которые, видимо, отправлялись в Москву. В начале 1990-х гг., в связи с активизировавшимся процессом реабилитации осужденных по различным “политическим” обвинениям, это дело стало доступно исследователям. Тем не менее, данная публикация – первая публикация документов о гражданах Германии, осужденных на территории Республики Татарстан в 1930-е – 1940-е годы.

* * *

Казань – вполне подходящее место для изучения символизма Немца в Российской и Советской империях: первые немцы появились среди горожан более 200 лет назад. Несмотря на немногочисленность немецкой общины Казани, с самого начала за ней закрепляется культуртрегерская ниша благодаря открытию в 1804 году Казанского университета. Первыми профессорами университета становятся немецкие ученые Фридрих Церлин из Мекленбурга, занявший кафедру всемирной истории, статистики и географии, Иоганн Эрих из Эрфурта, ставший адъюнктом древностей, латинского и греческого языка. В 1805 году в университет прибыли доктор философии из Тюбингена Мартин Герман, доктор права из Ганновера Генрих Бюнеман и наиболее известный в Казани немец, доктор медицины Карл Фукс, ставший в 1823 году ректором университета. Немцы участвовали в создании Восточного разряда университета, в основании казанской математической школы. Следы привнесенной ими культуры отложились и в топографии города: на рубеже XIX-XX вв. у казанцев большой популярностью пользовался сад Русская Швейцария, возникший из дачного поселка немецких профессоров.^[1]
Столь почтенная история основания немецкой общины не помешала Казани вместе со всей страной пережить приступ антинемецкого шовинизма сто лет спустя, в годы первой мировой войны. Материалы об антинемецких инцидентах на городских рынках, в магазинах и аптеках, об ограничениях немцев в правах сохранились в местных архивах. Также, вполне в унисон со всей страной, в годы Великой Отечественной в Казани Немец воспринимался только как немец-враг, фашист. Возможно, немецкая тема в те годы звучала в Казани чуть интенсивнее, чем в других тыловых советских городах, но это вполне объяснимо: Казань находилась рядом с территориями исторического расселения российских немцев, и потому внутренние антинемецкие репрессии, а также физическое присутствие немцев-фашистов в качестве военнопленных воспринимались здесь острее.^[2]
В июле 1941 года была ликвидирована немецкая автономия в Поволжье, советские немцы подверглись выселению в Казахстан и Сибирь. Формировавшийся с начала войны символизм немца-внешнего врага теперь распространялся и на них. Оставшиеся немцы обвинялись в пособничестве немцам-захватчикам, граница между немцами-врагами внешними и внутренними исчезала. В 1942 г. органами НКВД было сфабриковано дело о немецкой антисоветской повстанческой организации “Черный Рейхсвер”, якобы созданной заключенными в Волжском лагере (“Волжлаг”, находившийся в районном центре Татарии Свияжске) советскими немцами. 59 человек обвинялись в “создании немецко-фашистской контрреволюционной группы, подготовке диверсий” и т.д. Судебный процесс по этому делу состоялся в Москве 12 декабря 1942 г.: 54 человека были приговорены к расстрелу, пятеро, как несовершеннолетние – к 10 годам лагерных работ.^[3]
Статистическая сводка НКВД Татарии показывает, что в 1942 г. на территории республики был арестован 21 немец, в том числе 2 военно-пленных; в 1943 г. – 14; в 1944 г. – 9; в 1945 г. – 1.^[4] В то же время, вместо “своих” немцев в годы войны в Поволжье стали прибывать военнопленные немцы. Их присутствие было тем “реальным” фоном, на котором происходило закрепление символического образа немца-врага. Около 15 тысяч немцев было размещено в поселке Уруссу Ютазинского района Татарии, почти в четырехстах километрах от Казани. В 1943-1948 гг. в районном центре Елабуга находился лагерь для военнопленных немцев (а позже и японцев). На елабужском кладбище захоронено 623 немца, умерших от болезней и недоедания; в Казани на Архангельском кладбище – 36 человек; в госпитале № 3665 для военнопленных, расположенном в районном центре Арск, умерло 1813 человек, в основном немцы.^[5]
Война спецслужб с немцами-внешними врагами шла в Казани и после окончания Великой Отечественной. Так, в конце апреля 1946 г. была арестована проживавшая в городе поволжская немка Мария Вебер, 1897 г. рождения. Ее обвини-ли в “пораженческих настроениях”. Во время суда 8 июля 1946 г. Вебер виновной себя не признала. Ее осудили на 8 лет концлагерей (реабили-тировали в 1989 г.).^[6]
В 1946-1948 гг. в Казани прошли судебные процессы над бывши-ми военнопленными, обвинявшимися в участии в карательных операциях в годы второй мировой войны. 31 декабря 1946 г. было заведено дело на командира батальона 236 гренадерского полка 69 пехотной дивизии капитана Эрвина Унтершпана (1909 г. рождения), лейтенанта Фридриха Ясковского (1903 г. рождения), капитана Оскара Биркенберга (1903 г. рождения), лейтенанта Ганса Вольфа (1897 г. рождения), оберлейтенанта Гельмута Шмидта (1912 г. рождения), капитана Вильгельма Криста (1914 г. рождения). Все шестеро служили в каратель-ном батальоне. Они обвинялись в уничтожении евреев в Литве, участии в каратель-ных акциях против мирного населения в Смоленской области. 29 октября 1947 г. Военный трибунал войск МВД Татарии приговорил их к каторжным работам на срок от 15 до 20 лет. В 1954 году им отказали в пересмотре решения трибунала, но 28 сентября 1955 г. всех шестерых депортиро-вали в ФРГ.^[7] В 1947-1948 гг. похожие приговоры военный трибунал Приволжского военного округа вынес 14 немцам. Все они были депортированы из СССР в сентябре 1955 г. на основании сентябрьского (1955 г.) Указа Верховного Совета СССР о репатриации и эвакуации из СССР “некоторых категорий граждан”.

* * *

Как же происходила трансформация образа мирного поволжского немца-колониста в Немца-внешнего врага времен Великой Отечественной? По крайней мере, в советской Казани этот путь символического оформления образа немца-врага не был столь однозначным и включал в себя важные промежуточные этапы. Немецкая тема здесь имела свои уникальные повороты.
В 1926-1933 гг. в городе функционировала совместная бронетанковая школа, законспирированная под “Технические курсы Осавиахима”. Курсы занимались подготовкой командного состава танковых и мотопе-хотных подразделений. Операция подготовки немецких танкистов на советской территории носила кодовое название “Кама”. По договору, подписанному в Москве между военными ведом-ствами СССР и Германии 2 октября 1926 г., германская сторона построила учебные классы и мастерские, предоставила образцы новых танков. Половину из 66 курсантов составляли представители рейхсвера, другую – красноармейцы. С германской стороны операцию возглавил генерал Лютц. Немецкие курсанты носили штатскую одежду или советскую военную форму.^[8] В работе курсов участвовал и будущий генерал-полковник Х. Гудериан, приезжавший в Казань в 1930 году. С советской стороны курсы возглавлял комбриг Александр Тальковский.^[9] Эта страница немецкой истории Казани очень долго оставалась засекреченной, но понятно, что даже военное советско-германское взаимодействие в ходе операции “Кама” вряд ли способствовало формированию образа немца-внешнего врага. С другой стороны, в силу засекреченности операции, немецкий военный в качестве союзника и коллеги был известен довольно узкому кругу лиц, большинство из которых были затем физически уничтожены. Соответственно, помешать процессу формирования символизма немца-врага эти контакты не могли.
Гораздо большее воздействие на этот процесс оказало присутствие на промышленных предприятиях города рабочих и специалистов из Германии. В марте 1930 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о массовом привлечении иностранцев для работы на ударных стройках. Была установлена численность приглашаемых: в 1929-1930 гг. – около 5 тыс. иностранных специалистов, в 1930-1931 гг. – 10 тыс. человек. Непосред-ственное руководство этой кампанией возлагалось на Высший совет народного хозяйства (ВСНХ). Одной из таких ударных строек стало возведение в Казани в 1928 г. 1-й меховой фабрики, преобразованной в 1930 г. в меховой комбинат из нескольких фабрик.
В ходе реализации этих планов Политбюро по привлечению в Советский Союз иностранной рабочей силы в 1929-1932 гг. в Казань для работы на строящихся фабриках мехового комбината и установки оборудования на новой электростанции (ТЭЦ-2) прибыл 41 немецкий специалист. В основном это были мужчины в возрасте до 45 лет, слесаря, монтеры, но большинство – специалисты по обработке и крашению мехов.
Все они сразу же попали под наблюде-ние местного управления ОГПУ. Уже в 1930 г. регулярное наблюдение переросло в специальную операцию, под кодовым названием “Коричневая паутина,” по выявлению среди приехавших “шпионов”, сторонников фашизма и “антисоветчиков”. Все нюансы советско-германских взаимоотношений кануна войны отражались на ходе этой операции, в процессе которой из немца-союзника, приехавшего в советскую Казань на “стройки социализма,” формировался образ немца-врага. Знакомство с материалами операции “Коричневая паутина” позволяет утверждать, что никакого специального сценария создания этнического или государственного врага из этой категории немцев не существовало. Вначале работал универсальный сценарий, по которому любой человек, имевший контакты за пределами СССР, а тем более иностранец, являлся потенциальным шпионом. Затем определяющую роль в ходе операции стала играть внешнеполитическая конъюнктура. Тот факт, что немцы из Германии прибыли в регион, имевший собственное этническое немецкое население, тоже сказался на характере обвинений. Наконец, образ жизни, который вело большинство прибывших, а именно – существование в обычной советской городской рабочей среде, широкие контакты, даже браки с советскими гражданками, предопределил обращение к универсальным сценариям создания “врагов народа” из среднестатистических советских обывателей.
Все следственные и наблюдательные дела о немецких специалистах в Казани скомплектованы в 9 томов. В делах сохранились копии договоров, заключавшихся между немецкими специалистами и государственным торговым объединением РСФСР об условиях работы в течение года. Немецкие рабочие обязаны были пройти двухмесячный испытательный срок, после чего имели право прервать договор. Им устанавливалась ежемесячная зарплата в 350 марок и выделялась комната в гостинице. Те, кто после испытательного срока или по истечении договора решали уехать из Советского Союза, получали характеристику у сотрудников экономического отдела татарского ОГПУ.
На каждого прибывшего в Казань немца заводилось досье. Оно обязательно включало в себя анкету, заполнявшуюся самим рабочим, несшим ответственность за дачу неправильных или ложных показаний, и характеристику, составлявшуюся сотрудником ОГПУ. Всего сохранилось 25 анкет немецких специалистов. Самое любопытное в них – перечень причин, заставивших немцев отправиться на роботу в СССР. Для большинства главным стимулом был экономический. Так, 15 человек,^[10] по их собственным признаниям, бежали от царившей в Германии безработицы. В Казань они прибыли с единственной целью – заработать денег. Инженеры Яков Литцель из Оберхаузена (1894 г. рождения), Вольдемар Лохман из Судероде (1903 г. рождения), Эмиль Сергон из Ротенбурга (1889 г. рождения) были направлены в Казань фирмой для установки оборудования на различных предприятиях города. И только немецкий коммунист Генрих Маркс из Баварии (1905 г. рождения) записал, что приехал работать в Казань с целью изучить СССР.
Составлявшие характеристики на прибывших немцев сотрудники ОГПУ действовали привычными методами, набирая компромат на потенциальных “врагов” – “саботажников”, “антикоммунистов”, и, только если повезет – “иностранных шпионов”. Так, о мастере по переработке пушнины Пауле Хагере,^[11] получившем место технического руководителя на меховой фабрике № 3, сотрудник ОГПУ наводил справки у его казанских коллег. Те сообщали, что Хагер всегда соглашается с начальством, хотя и дает понять, что не считает многие распоряжения правильными; что он критически относится к различным планам повышения производительно-сти труда, не способствующим, по его мнению, повышению качества производимого товара. Хагер часто говорит: “качество плохое, но я не виноват, что вводят рационализаторские мероприятия, явно влияющие на качество”. Работники фабрики обвиняли Хагера в том, что под его руководством ухудшилось качество продукции, однако сам Хагер это объяснял плохим качеством поступавшего сырья. В записках сотрудника ОГПУ Хагер характеризуется как “немецкий мещанин”, который “старается заработать больше валюты. В Лейпциге он купил виллу для своей жены. Для Советского Союза является человеком неопасным.”^[12]
В этих характеристиках нет никаких предпосылок для формирования образа внешнего врага. Иногда, правда, в характеристиках конца 1920-х — начала 1930-х годов встречаются определения “фашист”, часто через запятую с “коммунистом”, причем последние оказываются если не опаснее, то хуже первых, поскольку “не заслуживают доверия, манкируют работой.”^[13]
Мотивом для отнесения немцев к числу вредных элементов могло стать слишком хорошее знание реальной обстановки в СССР. В “немецких” делах архива УФСБ РФ по РТ сохранилась вырезка из немецкой социал-демократической газеты “Misbacher Anzeiger” от 18 февраля 1932 г. с письмом немецкого рабочего, который делился своими впечатлениями о жизни в Казани. Письмо было озаглавлено “Жизнь в ‘советском раю’”. Анонимный автор, с 25 октября 1931 г. работавший на меховой фабрике в Казани, сообщал, что в магазине для иностранцев по доступным ценам можно приобрести только продукты питания, одежда же и обувь плохого качества и очень дороги. “В Германии все хвалили, как хорошо здесь – я же пока ничего хорошего не нашел”, – заключал автор письма.^[14] Сотрудники ОГПУ пытались его вычислить, и никаких шансов вернуться в СССР у автора этого письма не было.
В характеристике, данной рабочему Отто Меерштейну 19 декабря 1932 г. в связи с его отъездом в Германию, сообщалось, что он хороший специалист, правда, лишенный организаторских способностей; что он закупал драгоценности, намереваясь увезти их с собой, собирал разные рецепты крашения меха. Затем следовало предположение, что Меерштейна больше не следует пускать в СССР, так как на обратном пути из Кисловодска он рассказывал попутчикам о том, что немцы Поволжья голодают, что многие умерли от голода, что в СССР все плохо, т.е. высказывал “антисоветские” и “профашистские” взгляды. Ему также инкриминировалось получение из Германии некоммунистических газет.^[15] Ничего специфически “этнического” или особого “внешнеполитического” в этих обвинениях не было.
Некоторым немцам вменялись в вину экономические преступления. Так, Карл Альбрехт в июле 1931 г. был обвинен в воровстве меховых шкурок из здания меховой фабрики и продаже их кустарям. При обыске в его чемодане были обнаружены 203 шкурки каракуля, котика черного и др. На первых допросах Альбрехт от обвинения отказывался, говорил, что шкурки купил на базаре. Позже, однако, он признал, что при отсутствии на фабрике надлежащего контроля трудно удержаться от кражи хорошего меха. Судебное заседание Главного суда Татар-ской республики приговорило Альбрехта к году принудительных работ условно. В это дело вмешалось руководство местного ОГПУ, предложившее изменить приговор: конфисковать имущество Альбрехта и выслать его из пределов СССР. Предложение было поддержано в сентябре 1931 г. и экономическим управлением ОГПУ в Москве. Согласно второму решению суда Альбрехту было предложено покинуть страну.^[16]
В начале 1930-х немецкие рабочие обвинялись и по наиболее стандартному сценарию, как вредители. В 1934 г., к примеру, НКВД Татарии сообщало о том, что в системе меховой промышленности Казани “вскрыта и ликвидирована контрреволю-ционная группа специалистов, проводившая вредительскую работу на строительстве меховых фабрик”. Среди “вредителей” числилось несколько немецких рабочих, которые были за это высланы из СССР.
Фабриковавшиеся политические дела против немецких рабочих обязательно включали советских граждан, преимущественно из поволжских немцев. В начале 1930-х эти дела походили на стандартные дела о контрреволюционной деятельности. Так, в 1932 г. чекисты “выявили” “контрреволюционную фашистскую организацию” под руководством гражданина Германии Фрица Моргенштейна, который действовал через сестер Отилию и Терезу Кольне, советских гражданок, преподавательниц немецкого языка в Казани.^[17]
Основания для включения в группу были разные: К. Кайзер много фотографировал плохо одетых жителей Казани, С. Кляйн часто отлучался в Москву, Э. Гиппер имел родственника – комиссара полиции в Лейпциге, отец К. Пайскера был нацистом и т.д. Среди привлеченных оказались и 5 русских женщин, сожительствовавших с немецкими специалистами (Валентина Никитина, Анна Семенова, Анна Бабашина и др.).^[18] Обвинение в приверженности фашизму в те годы не было закреплено только за немцами, и тем более не входило в набор характеристик внешнего врага. Скажем, в той же Казани в 1933 г. органы ОГПУ сфабриковали дело городского отделения “Всесоюзной социал-фашистской партии.” По этому делу были арестованы 109 человек, в основном татарские общественно-политические деятели (Р. Алкин, М. Бигиев и др.). Суд, состоявшийся в Казани 13 декабря 1933 г., приговорил большинство осужденных к различным срокам заключения. (В 1956 г. Военная коллегия Верховного суда СССР приговор 1933 г. отменила и все тогда осужденные были реабилитированы за отсутствием в их действиях состава преступления).
Характер обвинений в адрес немецких рабочих начал постепенно меняться в 1937 году. К этому времени немецких специалистов оставалось в Казани немного, начиная с 1933 года, вкусив прелестей советской жизни и по мере сокращения безработицы в Германии, они все активнее покидали СССР. Колесо репрессий раскручивалось все сильнее, и немногочисленные остававшиеся в СССР немцы-рабочие подвергались все большей опасности, особенно учитывая изменение внешнеполитической обстановки. В переходном типе немца-врага начинают постепенно вырисовываться те черты, которые в дальнейшем определят облик немца-внешнего врага.
Приказ НКВД СССР “Об операции по репрессированию германских подданных, подозревавшихся в шпионаже против СССР” от 25 июля 1937 г. предписывал составить списки всех германских подданных и отдельно тех, кто работал на военных заводах и железных дорогах. Последних следовало арестовать в 5-тидневный срок (начиная с 29 июля). В Казани также начались аресты немецких специалистов. Было привлечено к следствию 19 человек, из них шестеро осуждено.
Ниже публикуется обвинительное заключение по делу Эриха Гиппера (№ 11477), арестованного в 1937 году. Друг Гиппера, Фридрих Ион, по словам сотруд-ников ОГПУ “согласившийся” с ними сотрудничать под агентурным именем “Рудольф” и давший на Гиппера показания, тоже подвергся аресту за шпионаж 2 августа 1937 г. Характерно, что в вину им вменялось не вредительство, а “сбор сведений о военных предприятиях”. Гиппер признал, что на его квартире собирались немцы, пели песни и славили Гитлера. Вместе с Гиппером и Ионом были арестованы их русские жены, до этого вместе с ними побывавшие в Германии и принявшие германское гражданство. Гиппер и Ион назвали членов своей “фашистской организации”: немцев, австрийцев, русских и татар. К чести Гиппера и Иона, большинство названных к этому времени уже покинули пределы СССР.^[19] За участие в организации были арестованы и осуждены русские Вячеслав Карташев, Николай Анисимов, татары Гарей Хакимов, Ибрагим Кадыров, еврей Абрам Митрополитанский и др. Это, видимо, были те, с кем действительно общались в Казани Гиппер и Ион. Советские граждане в качестве агентов шпионов-немцев не играли особо важной роли в сценарии этого дела. Для них в том же 1937 году была сфабрикована отдельная “контрреволюционная немецкая фашистская организация” под названием “Братство в нужде”. В нее местные чекисты записали исключительно советских немцев, обвиненных в антисоветских настроениях. По этому делу были арестованы 71 человек, в основном служащие (учителя, бухгалтеры, врачи и др.). Судебный процесс состоялся в Казани 28 октября 1937 г.: 16 человек пригово-рили к расстрелу, остальных – к длительным срокам (8-10 лет) тюремного заключения. В 1957 г. решением президиума Верховного суда Татарии приговор был отменен и дело прекращено за отсутствием в действиях осужденных состава преступления.^[20] Формально немцев-фашистов теперь развели по двум отдельным организациям и фабриковали дела по разным сценариям: один – для врагов внутренних, другой – для врагов внешних.
11 июля 1938 г. следствие по делу “фашистской организации” Гиппера и Иона было завершено. Ион и после завершения следствия писал письма на адрес немецкого посольства в Москве: он жаловался на незаконность ареста, заявлял о своей невиновности, сообщал, что следствие велось в ночное время, следователь ему угрожал и т.д. 26 февраля 1939 г. потребовал нового суда над собой Гиппер, пригрозив голодовкой. В заявлении на имя наркома внутренних дел Татарии он писал, что “его сделали шпионом следователи, а он им не был”.

* * *

В последние десять лет было опубликовано очень много следственных документов, сфабрикованных карательными органами СССР в период Большого террора. Сложилась самостоятельная историография проблемы и определенные источниковедческие процедуры. Публикуемые ниже документы ничем не примечательны с точки зрения историографии сталинских репрессий, но помогают вскрыть механизм формирования нового образа врага, особенно – дело Эриха Гиппера.
Действительно, в отличие от миллионов репрессированных в 1930-х годах, Гиппер не был заурядным “шпионом”, то есть советским гражданином, “завербованным” внешним врагом. Он сам приехал в СССР из Германии и (согласно обвинительному заключению) передавал шпионские поручения предполагаемым сообщникам в Казани. Казанские следователи столкнулись с необходимостью сочинить расширенную версию обычной шпионской истории, добавив к трафаретной схеме вредительства и шпионажа на советской земле заграничную предысторию. То, как казанские “контрразведчики” справились со своей задачей, свидетельствует, что они ни в малейшей степени не были подготовлены к расследованию настоящих шпионских дел.
Обвинение строится на многократном повторении одних и тех же показаний единственного основного свидетеля – такого же, как и Гиппер, немецкого специалиста-контрактника Фридриха Иона. Его заставили давать показания на Гиппера угрозами и (судя по всему) пытками, а потом осудили на основе вырванных у Гиппера признаний и показаний, – столь же примитивная, сколь и универсальная схема того времени. Ни одного (даже выдуманного) эпизода шпионской деятельности Эриха Гиппера в обвинительном заключении не приводится.
Заграничная предыстория “миссии” Гиппера раскрывает полную “невинность” сотрудников казанского НКВД как борцов с иностранными разведками. Предполагалось, что дядя Эриха Гиппера служил комиссаром “секретной полиции” в Лейпциге. Кругозора контрразведчиков хватает на несколько нехитрых психологических домыслов и филологических подтасовок: про заключившего формальный контракт с Госторгом Гиппера пишут, что он был “переброшен” в СССР; дядя-полицейский заведомо-де воспитывал племянника в “фашистском направлении”. Что же касается организации, на службе у которой предположительно состоял Эрих Гиппер, то это “германская разведка”, она же “секретная полиция г. Лейпцига”. Складывается впечатление, что главным источником информации о западных разведках для казанских чекистов служили даже не газетные статьи, а художественные фильмы про большевистских подпольщиков (вроде “Ленин в Октябре”): только насмотревшись фильмов про контрреволюционных шпиков (агентов охранки) можно предположить, что функции “германской разведки” по засылке шпионов выполняются городской (пускай и “секретной”) полицией…
Таким образом, несмотря на то, что огромное количество людей в СССР было репрессировано по обвинению в шпионаже, немногие в “органах”, очевидно, имели хотя бы самое общее представление о зарубежных разведках. В то время, как на граждан страны переносили методы обращения с вражескими шпионами военного времени, сам образ внешнего врага формировался из отработанных уже стереотипных представлений о врагах внутренних: чуждое происхождение, порочное воспитание, фанатическое (т.к. бессмысленное) стремление навредить Стране Советов даже в мелочах… Обвинительное заключение по делу Эриха Гиппера подошло бы еще тысячам жертв казанских чекистов. Образ внешнего врага-немца строился на основе стандартного образа внутреннего врага. Иначе и не могло быть в тех условиях самоизоляции, в которых существовало советское предвоенное общество. Война нарушила эту изоляцию и наполнила образ внешнего врага самостоятельным содержанием.
Что же касается немецких “шпионов”, то немецкое гражданство все же избавило их от судьбы советских подельников: 9 января 1940 г. Э. Гиппер и Ф. Ион с женами решением Особого совещания при НКВД СССР были выдворены из пределов СССР как нежела-тельные иностранцы. 14 января 1940 г. они пересекли границу через контрольно-пропускной пункт Брест-Литовска. В октябре 1940 г. по ходатайству германского посольства им вернули часть конфискованных во время ареста вещей: пишущие машинки, рубашки, золотые дамские часы и др. На столь благополучное разрешение этого дела повлиял факт заключения в августе 1939 г. пакта о дружбе между СССР и Германией…^[21]

* * *

Ниже публикуются обвинительные заключения в отношении Фридриха Иона, Эриха Гиппера и Павлины Ион (Архив УФСБ РФ по РТ., Д. 2-18195. Л. 126-133; Д. 11477. Л. 132-137; Д. 11478. Л. 68-71). Эти люди (как и остальные обвиняемые, проходившие по сфабрикованному делу “Коричневая чума”) полностью реабилитированы.