“Чеченский вопрос” стал первым серьезным испытанием на прочность для посткоммунистической России. Едва отразив попытки коммунистической реставрации, молодое российское государство, провозгласившее своими приоритетами свободу, демократию и верховенство права, столкнулось с вызовом иного качества — сепаратизмом. И сегодня, спустя десять лет, будущее Российской Федерации как федеративного и правового государственного образования во многом зависит от того, насколько адекватным будет “ответ” на столь непростой вызов. Анализируя чеченский “вызов”, легко поддаться журналистскому соблазну, что легко объяснимо. Источниковая база исследования современной Чечни ограничена опубликованными материалами (прежде всего, газетными и журнальными публикациями, интервью главных действующих лиц чеченской трагедии ТВ и радиопрограммам). Сколько бы ни говорили российские и зарубежные ученые о научной объективности и беспристрастности в изучении новейшей чеченской истории, очевидно, что степень “отстраненности” исследователя от исследуемого материала будет минимальной. Для большей части российских политологов “федеральные войска”, “боевики”, “беженцы” – не отвлеченные понятия и журналистские конструкции.^[1] Тем не менее, даже не вполне объективный и беспристрастный анализ “чеченского вызова” важен для его всестороннего понимания.
Настоящая статья – не очередная попытка добротно изложить эмпирический материал, дать еще одну хронологию событий в Чечне за последнее десятилетие и выработать “практические рекомендации” по установлению мира в многострадальной республике. Цель автора иная. Анализ этнополитической ситуации в Чечне породил и в России, и в Европе, и в США многочисленные “идолы разума” (клише, дефиниции, искусственно сконструированные оппозиции), с успехом заменившие собой исследование реальных политических процессов в “мятежной республике”. В последнее десятилетие в сообществе политологов стало правилом хорошего тона говорить о выводе российских войск из Чечни, переговорах российской власти и чеченских комбатантов как важных предпосылках для установления мира. Заключение формальных соглашений, отказ от применения силы по отношению к сепаратистам рассматриваются как синонимы либерального подхода к разрешению “чеченского вопроса”, тогда как призывы к “войне до победного конца” трактуются исключительно как проявления великодержавного шовинизма и антидемократизма. “Голуби” противопоставляются “ястребам” с неизменной демонизацией последних и отказом от понимания подлинной мотивации их позиции. Из монографии в монографию, из статьи в статью кочуют конструкции “первая чеченская война”, “вторая чеченская война”, “межвоенные периоды”, “периоды мира”. Увы, но “идеал-типические” конструкции зачастую не сверяются с фактическим материалом, а следовательно, не наполняются реальным содержанием. Одну из главных своих задач автор настоящей статьи видит в критическом анализе бинарной оппозиции “мир-война”, ставшей аксиомой отечественной и зарубежной политологии и историографии “чеченского вопроса”. Что такое “мир” в республике, если из нее бегут ради сохранения собственной жизни 220 тыс. человек? Можно ли считать синонимами понятия “мир” и “рабство”, “мир” и “похищения людей”? Может ли война стать предпосылкой для политической либерализации и установления “диктатуры закона”? Попыткой ответа на эти вопросы, ни в коей мере не претендующей на постановку окончательного “диагноза”, является настоящая статья.

* * *

Важнейшим результатом политической либерализации рубежа 1980-1990-х гг. в России стало появление огромного количества общественно-политических объединений различной ориентации. Их лидерами были озвучены практически все существующие сегодня идеологические системы в различной их интерпретации (от либерализма и социал-демократии до “русской идеи” и этнонационализма этнических “меньшинств”). По словам Егора Гайдара, на интеллектуальный рынок было выброшено все: от “1984” до “Mein kampf”.^[2] Однако вопреки чаяниям “отцов-основателей” новой России и прежде всего – либеральных теоретиков формирования основ гражданского общества и социальной модернизации, произошел невиданный всплеск традиционализма и политической архаики, в особенности на Северном Кавказе. В кавказских республиках политическая либерализация совпала с такими параллельными процессами, как этническая, клановая, тейповая мобилизация. В результате не либеральные ценности (свобода, собственность, законность), а кровнородственные (этнические, клановые, тейповые) механизмы заняли вакуум, образовавшийся в результате ослабления государственных институтов. На Северном Кавказе последовательная реализация принципа laissez-faire начиная с 1991 г. вовсе не стала торжеством гражданских добродетелей и экономической свободы. Освобожденные из-под опеки российского Левиафана различные политические силы на Кавказе стали вести борьбу не за приоритет права, равные правила игры для всех и свободную конкуренцию, а за верховенство (по крайней мере преференции) для своего тейпа (клана, этнической группировки). Конкретными проявлениями такого рода борьбы стали традиционные для данного региона политические методы – кровная месть, захват заложников, этнический (тейповый и т.п.) конфликт. Иной результат трудно себе представить, так как Северный Кавказ – регион с укорененной традиционалистской культурой (в широком смысле слова). Кавказские социумы никогда не знали и не придерживались в ежедневной социально-политической и социокультурной практике принципов европейской и американской демократии.^[3] Правовая регуляция у народов Кавказа осуществлялась на основе исторически сложившихся систем (антилиберальных по своей сути) – адатов, шариата, кровнородственной “дипломатии”. Институт кровной мести был присущ всем народам Кавказа с древнейших времен и в трансформированном виде дошел до наших дней. Считалось, что месть должна быть адекватной, но на практике ответ пострадавшей стороны на убийство или оскорбление зачастую лишь порождал новую цепь убийств и разорений. Если проследить динамику развития этого своеобразного института, то возникает любопытная закономерность. В периоды усиления российских государственных институтов на Кавказе приходит в упадок кровнородственная “дипломатия”. Ее “возрождение” совпадает с ослаблением власти Санкт-Петербурга или Москвы.
Поглощенные в 1990-е гг. противоборством с национал-большевистской угрозой, победители августовского путча ГКЧП недооценили традиционалистский вызов защищаемым ими ценностям. Они оказались не готовы к “войне на два фронта” и сами фактически “отключились” от происходящего на Кавказе, проигнорировав, по сути дела, проблемы традиционализма и культа “крови”.

Диспозиции

Пикеты и митинги в Грозном в августе 1991 г., залихватские зикры молодых джигитов и почтенных стариков вряд ли ассоциировались у кого-то с рождением на одной из частей российской территории уникального криминально-этнократического квазигосударственного образования, с появлением “новых абреков”, возрождением горских набегов на сопредельные территории и кровной мести, захватами заложников и работорговлей, военными действиями регулярной армии против чеченских комбатантов. Тогда, десять лет назад, манифестации в столице Чечено-Ингушской АССР вполне укладывались в революционную эстетику борьбы с отжившей свой век партноменклатурой.
Необходимо более подробное изложение хроники “ичкерийской революции” августа-ноября 1991 г., т.к. этот период современной чеченской истории изучен хуже всего. Для значительной части российских (но в особенности для европейских и американских политологов) новейшая история Чечни начинается в декабре 1994 г., а открывает ее “интервенция” российских федеральных войск в Чечню. При подобном подходе “за скобками” остается анализ причин и мотивов силовой операции вооруженных сил РФ. В дни августовского путча 1991 г. центром консолидации оппозиционных Чечено-Ингушскому обкому КПСС сил был Объединенный Конгресс Чеченского Народа (ОКЧН). После провала попыток коммунистической реставрации в Москве ОКЧН, поддерживаемый тогдашним и.о. Председателя Верховного Совета РСФСР Русланом Хасбулатовым, добился смещения с поста председателя Верховного Совета автономии Доку Завгаева (до августа 1991 г. он занимал также пост первого секретаря местного обкома КПСС) за “проведение политики, противоречащей курсу Президента Российской Федерации на демократию и реформы”.^[4] В результате свержения Завгаева политическая инициатива перешла к ОКЧН. В Грозном начались многотысячные пикеты и митинги с горячим питанием и денежным вознаграждением для участников.
Даже поход разъяренной толпы во главе с лидерами ОКЧН на здание Верховного Совета автономии 6 сентября 1991 г. и последующий его штурм остались вне поля зрения российского федерального центра. Между тем события 6 сентября стали разделительной линией между “демократической” и этноcепаратистской фазами “ичкерийской революции”. “Демократический мавр” сделал свое дело. В начале сентября 1991 г. лидеры ОКЧН, пользуясь тем, что союзный центр утратил всякую власть, а российский федеральный центр был только “силой без власти”, начал реализовывать сценарий по отделению Чечни от России. В ходе штурма здания Верховного Совета Чечено-Ингушской АССР были жестоко избиты 40 депутатов, а один из них – председатель горсовета Грозного Юрий Куценко – был убит. По словам очевидца событий 6 сентября 1991 г. Ахмара Завгаева, “…погиб мэр Грозного Юрий Куценко. Его выбросили из окна третьего этажа. Я думаю, Куценко был пробным шаром. Они (деятели “ичкерийской революции” – С.М.) хотели проверить, как отреагирует руководство России на смерть человека, одновременно бывшего мэром Грозного и первым секретарем горкома КПСС. Никакой реакции не последовало. После этого и начался геноцид русскоязычных. Ведь русские – нефтяники, химики, специалисты приборостроения – составляли примерно треть населения республики”.^[5]
Тогдашний прокурор автономной республики Пушкин охарактеризовал действия ОКЧН как неконституционные. За это решение строптивый прокурор был задержан активистами Объединенного Конгресса и подвергнут недельному заключению в подвале. К сожалению, свержение единственного на тот момент легитимного органа власти в Чечено-Ингушской АССР и незаконное задержание и заключение прокурора автономии рассматривалось августовскими триумфаторами исключительно в рамках “коммунистическо–антикоммунистического” дискурса. С одной стороны – партократы Завгаев и Куценко, с другой – молодой напористый генерал Джохар Дудаев (генерал-чеченец, едва ли не единственный случай в истории Российской и Советской империй).^[6] До своего стремительного восхождения на политический Олимп Дудаев сделал блестящую военную карьеру. Во время боевых действий в Афганистане будущий президент Чечни командовал полком тяжелой бомбардировочной авиации, а затем служил в должности заместителя начальника командира бомбардировочной дивизии. По мнению некоторых экспертов, не кто иной, как Дудаев, был одним из авторов тактики “коврового бомбометания”.^[7]
Тем не менее к 1991 г. генерал-чеченец заслужил репутацию не брутального отца-командира, героя афганской войны, а диссидента и мятежника в погонах. Проходя службу в Эстонии (последняя должность – начальник Тартуского гарнизона), Дудаев отказался выполнять приказ о блокировании телевидения и парламента Эстонии.^[8] Выйдя в отставку в 1990 г. и вернувшись на родину, “мятежный генерал” начал мало помалу вовлекаться в политическую борьбу в Чечне. Его имя стало символом ОКЧН, лозунги которого, наряду с традиционными для 1990-1991 гг. требованиями о суверенитете, носили антикоммунистический и антиноменклатурный характер. Именно антикоммунистическая риторика помогла Дудаеву и его окружению добиться признания результатов “сентябрьской революции” Москвой. С согласия Верховного Совета РСФСР из группы верных Дудаеву депутатов разогнанного Верховного Совета Чечено-Ингушетии был образован Временный Высший Совет (ВВС), который стал важнейшим политическим рычагом для вывода Чечни из состава Чечено-Ингушетии и России.
И вот уже на митингах в Грозном вместе с танцующими джигитами все чаще и чаще появляются лозунги “Русские – в Рязань, ингуши – в Назрань, армяне – в Ереван”. Медленно, но верно русские (как и представители других этнических общностей – армяне, греки, евреи) начинают распродавать свою недвижимость и убираться подобру-поздорову, кто в Рязань, а кто в другие места необъятной России. Массами все больше овладевает лозунг принять самое деятельное участие в “параде суверенитетов” и добиться независимости для Чечни. Неважно, что эту независимость большая часть понимала как самостоятельное государственное существование, оплаченное из Москвы. Позднее “прозрение” российского руководства уже не смогло остановить запущенный маховик этносепаратизма. Попытки двух делегаций московских эмиссаров выработать некий комплекс мер по стабилизации в республике завершились провалом. 5 октября 1991 г. вооруженные боевики ОКЧН захватили здание КГБ Чечено-Ингушской республики. В ходе штурма здания КГБ был смертельно ранен дежурный подполковник Н. В. Аюбов.^[9] В ответ на постановление Президиума Верховного Совета РСФСР “О политической ситуации в Чечено-Ингушской республике” от 8 октября 1991 г. ОКЧН объявил мобилизацию всех лиц мужского пола от 15 до 55 лет, а само постановление Конгресс расценил как вмешательство во внутренние дела суверенной Чечни.
27 октября 1991 г. в Чечне прошли “свободные выборы” под контролем боевиков ОКЧН первого президента “независимой Чеченской республики Ичкерия”. В них, по разным оценкам, приняло участие лишь 10-12 процентов от общего числа избирателей. Столь экстравагантная форма волеизъявления народа сопровождалась праздничными салютами вооружившегося населения и казнями врагов ичкерийской свободы (не говоря уже о составлении списков таковых). После выборов ставший президентом генерал Дудаев 2 ноября 1991 г. обнародовал указ “Об объявлении суверенитета Чеченской Республики”. Ичкерийская революция вовсе не стала продолжением августовской победы над ГКЧП, как первоначально казалось в Москве. Потоки беженцев, фальшивые авизо, спекуляции с нефтью, грабежи железнодорожных составов и физические расправы над нечеченским населением, последовавшие за объявлением суверенитета Чечни, опровергли существовавшие у российского руководства иллюзии.

Право на самоопределение, государственная целостность и
международное сообщество

События в Чечне в августе-ноябре 1991 гг. кардинальным образом изменили перестроечные представления о свободе, демократии, законности, праве на самоопределение и применение силы, государственной целостности и ее защите. Чеченский кризис разрушил “коммунистическо-антикоммунистический” дискурс, в рамках которого как единственная угроза свободе, демократии, либеральным ценностям рассматривалось коммунистическое государство, а шире говоря, государство как таковое. Может ли правовое демократическое государство, рожденное в борьбе с имперским тоталитарным наследием, покушаться на чью-то свободу, и если да, то как это сделать адекватно и где степень этой адекватности? Где линия, которая разделяет коммунизм и Советскую власть от интересов собственно государства и где защита этих интересов является одновременно защитой интересов собственных граждан, их прав и свобод? Подобные вопросы вставали при разрешении “чеченского вопроса” один за другим. В поисках ответов на него российская власть использовала в разные периоды разные способы – от невмешательства и признания независимости Чечни de facto (после подписания Хасавюртовских соглашений августа 1996 г. и вывода федеральных войск российское руководство признало статус Чечни предметом будущих переговоров) до военных операций.
В борениях между “ястребиной” и “голубиной” точками зрения российское государство и общество пребывают и сегодня. Нынешняя ситуация вокруг Чечни в чем-то напоминает коллизию, описанную Жан-Полем Сартром. В 1940 г. Франция была оккупирована нацистской Германией. Молодой человек, ученик философа оказался перед сложным выбором: эмигрировать в Британию и вступить в вооруженные силы “Сражающейся Франции”, но оставить в одиночестве мать, потерявшую старшего сына и мужа, или же, помогая матери, отказаться от борьбы с оккупантами. “Кто мог помочь ему сделать этот выбор?” – вопрошал Сартр. “Христианское учение? Нет. Христианское учение говорит: будьте милосердны, любите ближнего, жертвуйте собою ради других, выбирайте самый трудный путь и. т.д. и т.п. Но какой из этих путей самый трудный? Кого нужно возлюбить, как ближнего своего: воина или мать? Как принести больше пользы: сражаясь вместе с другими – польза не вполне определенная, или же – вполне определенная польза – помогая жить конкретному существу? Кто может решать здесь a priori? Никто. Никакая писаная мораль не может дать ответ,” – т.к. покинуть мать – зло и остаться безучастным к судьбам Родины – также не добродетель. Любой выбор в подобной ситуации будет отрицательным.^[10]
Похоже, то, что происходит сейчас в Чечне, ставит перед нами еще более сложный выбор. Сегодняшние общественные настроения (что фиксируют и многочисленные социологические исследования) далеки от патриотического оптимизма а-ля “август четырнадцатого”. С одной стороны, “чеченская тема” возглавляет список наиболее важных проблем российского общества, отодвигая на второй план проблемы экономики, социальной защиты, безработицы и др.^[11] Но, с другой стороны, по данным опроса ВЦИОМа (Всероссийского центра изучения общественного мнения), проведенного в августе 2000 г., за переговоры Владимира Путина и Аслана Масхадова выступило 50 % респондентов.^[12] 22-25 июня 2001 г. на вопрос социологов того же ВЦИОМа: “Как вы считаете, сейчас следует продолжать военные операции в Чечне или начать мирные переговоры?” – 55 % респондентов высказались за начало переговоров с чеченскими комбатантами. На вопрос же: “А если войска будут продолжать нести большие потери – вы считаете, что все равно сейчас нужно продолжать военные операции в Чечне или начать мирные переговоры?” число сторонников переговорного процесса увеличилось до 62 % опрошенных.^[13]
Однако объективности ради следует заметить, что общественное мнение в своем отношении к “чеченскому вопросу” весьма изменчиво. Еще в феврале 2000 г., когда ТВ-кадры, демонстрирующие вторжение Шамиля Басаева и эмира Хаттаба в Дагестан, образы разрушенных домов в Буйнакске, Волгодонске и Москве и впечатления от ночных дежурств и рейдов вокруг собственных подъездов были свежи в памяти, за “войну до победного конца” высказывалось 70 % респондетнов, тогда как лишь 30 % предпочитало “плохой мир” “доброй ссоре”.^[14] Но ежедневные и уже ставшие привычными сообщения о террористических актах, гибели российских военнослужащих, милиционеров, пограничников, мирных жителей, как вода камень, подтачивают уверенность в том, что “чеченский кризис” вообще когда-нибудь (уже не важно, с каким результатом) разрешится.
С требованиями прекратить военные действия против сепаратистов к Президенту России обращаются различные съезды и конференции правозащитников, в частности, самый представительный правозащитный форум последнего пятилетия – Всероссийский чрезвычайный Съезд в защиту прав человека (январь 2001 г.). Против военной операции в Чечне выступают известные российские общественные деятели и ученые. Ведущий научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН Светлана Червонная призывает немедленно “отпустить” Чечню: “Я не могу понять людей, которые предлагают без каких-либо предварительных условий переговоры Путина с Масхадовым. У меня вопрос: о чем Масхадов может говорить с Путиным, о чем законный президент Чечни может говорить с представителем агрессивной армии, которая второй год поливает кровью его страну? Какие переговоры? Мы должны говорить, мы должны требовать… Мы должны требовать от российской армии немедленного ухода из Чечни, если хотите, немедленной и полной капитуляции перед лицом чеченского национального движения…Полное невмешательство, полный увод преступной армии, залившей кровью эту страну, и со стороны наших россиян покаяние и извинение. Вот единственные переговоры, которые я считаю возможными”.^[15] К покаянию и уходу из Чечни призывает и Мария Розанова: “Уйти и покаяться. Покаяться и уйти. Попросить прощения: мы больше не будем. Построить границу. Конечно, это трудно. Хорошо было Англии – она просто отплыла из своих колоний, но вспомним, сколько крови попортил Алжир Франции и как по сей день расплачиваются американцы за хижину дяди Тома”.^[16]
Российская политика в Чечне (по крайней мере, до событий 11 сентября 2001 г.) трактовалась однозначно как имперская в трудах американских и европейских историков, политологов, социологов.^[17] Российская политика в Чечне рассматривается значительной частью европейских и американских политологов и общественных деятелей как препятствие для вхождения в “цивилизованное сообщество”. “В либерально-демократических кругах Запада существует достаточно ясное понимание, что чеченская война отбрасывает Россию назад, задерживая ее модернизацию и ограничивая российские возможности участия в международной политике”.^[18] Некоторые коррективы в представления научного сообщества стран западной демократии о политике России в Чечне внесли трагические события 11 сентября 2001 г. Чего стоит “смена вех” в умонастроениях такого скептика в отношении российской политики, как Кондолиза Райс.
Однако и после событий 11 сентября слышны прежние оценки. В интервью “Известиям” Збигнев Бжезинский заявил: “Первые российские заявления по Чечне (после 11 сентября 2001 г. — С.М.) создавали впечатление, что российское правительство хотело бы получить выгоду от начавшейся войны с террористами, чтобы заклеймить чеченцев как ярых террористов. Было ощущение, что Москва не намерена делать различия между умеренными деятелями и экстремистами в чеченском движении сопротивления”.^[19] Фрагмент интервью З. Бжезинского – еще одно доказательство использования формулировок-клише без их расшифровки или хотя бы детализации. Где критерий умеренности или радикализма лидеров чеченских сепаратистов? Кого конкретно З. Бжезинский мог бы охарактеризовать как умеренного лидера, а кого идентифицировать как экстремиста? Можно ли считать умеренным лидером Аслана Масхадова на том лишь основании, что он лично не участвовал в нападениях на Буденновск, Кизляр и Буйнакск?
По мнению Алена Бьюкенена, сегодняшняя Российская Федерация по отношению к Чечне выступает как преемница Российской империи и СССР: “Не может быть никаких сомнений, что чеченский народ был жертвой постоянных и тяжелых нарушений прав человека, начиная со вторжения в Чечню царских имперских войск …” Отказ Президента России Бориса Ельцина от переговоров с Джохаром Дудаевым расценивается Бьюкененом как “колониалисткое отношение” Москвы к Чечне и чеченцам.^[20] В стремлении Москвы навязать Чечне подчиненный статус видит проявление “колониализма” Гэйл У. Лапидус.^[21] Марк Э. Смит, эксперт Центра по изучению конфликтов Королевской военной академии Сандхерст (Великобритания) предпринял попытку суммировать претензии Евросоюза, Совета Европы, ОБСЕ к российской политике в Чечне. С точки зрения британского аналитика, руководство РФ подвергается критике со стороны европейских организаций за то, что “отказывается от переговоров с Асланом Масхадовым на основании того, что это – криминальный лидер”, мешает полноценным контактам международных организаций с представителями чеченской оппозиции (т.е. с вооруженными сепаратистами, не признавая тем самым их статус полноправного участника международных отношений – С.М.), а также неадекватно использует вооруженную силу, нарушая права человека.^[22]

Война или мир?

Каков же выбор? Прекратить военные действия, пойти на новый Хасавюрт, уйти и покаяться? Но не надо быть крупным специалистом, чтобы понять: это означает дальнейшую эскалацию сепаратизма и эффект “домино” для российской государственности. Признание Чечни, одного из конституционных субъектов Российской Федерации, в качестве независимого государства создаст прецедент положительного решения вопроса об этнической правосубъектности. С учетом того, что значительное большинство национальных республик в составе Российской Федерации полиэтничны, а “титульные нации” далеко не везде составляют большинство (в Башкортостане, например, башкиры – лишь третья по численности группа), реализация проекта по обеспечению этнической правосубъектности не сможет не нарушить хрупкое межэтническое согласие и не привести к крупным межэтническим столкновениям. Продолжить “контртеррористическую операцию”? Но это, в свою очередь, неизбежно повлечет за собой новые жертвы. Любая, даже ограниченная военная или полицейская операция требует жертв. Это – не генеральские выдумки, а печальные реалии. Лучше бы перед таким выбором не оказываться. Но, увы, именно такой выбор мы имеем сегодня.
Постмодернисты даже не подозревают, какой благодатной почвой для их интеллектуальных построений является современная Чечня. Практически ни одна закономерность, ни одно общепринятое определение здесь не работает. Возьмем, для примера наиболее простые и не требующие развернутого обоснования понятия “мир” и “война”. В традиционном понимании это – тезис и антитезис. Мир – это безопасность, стабильность, спокойствие. Война же, напротив, выступает синонимом насилия, гибели и разрушения. События последнего десятилетия в Чечне перевернули с ног на голову традиционную антитезу. Анализируя “чеченский кризис”, политологи высказывают мысль о его “циклическом характере”, чередовании мирной и военной фаз. Конструкции “первая” и “вторая чеченская война” кочуют из одного текста в другой, не подвергаясь критическому осмыслению. Следуя подобной логике, мы должны рассматривать “довоенный” (1991-1994 гг.) и “межвоенный” (1996-1999 гг.) периоды как периоды мира в “мятежной республике”. Между тем даже поверхностный анализ реальных событий тех лет показывает, что подобная оценка, мягко говоря, не выдерживает критики. Два “мирных” периода в Чечне – это складывание криминально-этнократического режима на территории одного из субъектов РФ, массовые ограбления и убийства, прекращение вследствие разбойных нападений регулярного железнодорожного сообщения, вытеснение нечеченского населения.
После фактического предоставления независимости Чечне в 1991 – начале 1992 гг. (российская армия выведена за пределы республики, федеральные милицейские и управленческие структуры свернули свою деятельность) под давлением дудаевских ультиматумов вооруженным формированиям Чечни, созданным в обход российского законодательства, было передано около 60 тыс. единиц стрелкового оружия, более 100 единиц бронетехники (в том числе 42 танка и 34 боевые машины пехоты, 14 бронетранспортеров), около 150 орудий и минометов, свыше 270 различных типов самолетов, 2 вертолета, 27 вагонов боеприпасов, 3050 тонн горюче-смазочных материалов, 38 тонн вещевого имущества, 254 тонны продовольствия.^[23] Это, по словам военного эксперта В. В. Марущенко, “позволило Д. Дудаеву в кратчайшие сроки создать хорошо вооруженные формирования. Утвердившийся в Грозном режим открыто попирал права граждан”.^[24] Дудаевцы начали практику насильственного изымания квартир и другого имущества у владельцев нечеченского происхождения.
По данным последней Всесоюзной переписи 1989 г., в Чечено-Ингушской АССР проживало 294 тыс. русских. Число же русских беженцев из “мятежной республики” определяется в 220 тыс. человек. И пик исхода русского населения приходится на первые годы ичкерийского революционного эксперимента, т.е. на “годы мира”.^[25] “Исход” русского населения из Чечни еще не стал предметом комплексного научного исследования и в отечественной, и в зарубежной политологии и социологии. Согласно оценке премьер-министра правительства Чеченской республики Станислава Ильясова, в столице Чечни Грозном осталось (по данным на 19 апреля 2001 г.) 500 русских, в Наурском районе – 7-8 тысяч, в Шелковском районе – около пяти тысяч человек.^[26] По оценке заместителя председателя комитета Госдумы РФ по международным делам Константина Косачева, с 1991 по 1999 гг. в Чечне было убито 21 тыс. русских, не считая погибших во время боевых действий (т.е. в “мирные годы”), а также захвачено более 100 тысяч домов и квартир, принадлежащих нечеченцам.^[27] В годы “второго мирного периода” в 1999 г. в станице Мекенская Наурского района за один час чеченскими боевиками были расстреляны 34 русских жителя.^[28] Этнической дискриминации подверглись не только русские. Исход ногайского населения из Шелковского района – прекрасная иллюстрация реализации “мирного сценария” по-ичкерийски. После установления фактической независимости Чечни в сентябре-ноябре 1991 г. “доминирование чеченского “титульного” этноса стало явным, хотя в официальных документах Чеченской Республики это отразилось лишь в 99-процентном преобладании чеченцев во всех руководящих органах. Тем не менее, уже тогда начинается миграция чеченцев в Россию, достигшая максимума в мирные (курсив мой – С.М.) 1996-1999 гг.^[29]
В первый “мирный период” территория Чечни стала землей обетованной для уголовников и экстремистов, принадлежащих к разным этническим общностям и подданных различных государств. По оценкам МВД РФ, на территории “мятежной республики” нашли убежище более 1200 рецидивистов. “В вооруженные формирования “Ичкерии” было завербовано более 6 тысяч наемников из стран СНГ и дальнего зарубежья”.^[30]
В 1995 г. многие российские общественные деятели находили немало аргументов если не для оправдания, то для “понимания” мотивов рейда Шамиля Басаева на Буденновск. Мотив оправдания чеченского экстремизма присутствовал и в научных исследованиях западных авторов. Любые действия чеченских сепаратистов рассматриваются как ответ на жестокую “колониальную политику” Москвы.^[31] Шамиль Басаев был “амнистирован” общественным мнением за то, что в его действиях увидели мотив мести за гибель одиннадцати родственников. А сам рейд — ответ на бомбежки Грозного, Самашек и других населенных пунктов непокорной республики. Только авторы подобных версий упускали из виду, что легендарный Шамиль в 1991- 1994 гг. (“мирные годы”!) захватывал в Минводах пассажирский самолет, участвовал в грузино-абхазской войне, брал в Кабарде в заложники пассажиров автобуса. И делал он все это тогда, кода никакие российские пули не свистели в Грозном и Самашках, бомбы не рвались, а родственники были в добром здравии.
Зато на соседних с “мятежной республикой” территориях “годы мира” совпали (во многом благодаря стараниям близких и далеких “родственников” покорителя Буденновска) с резким всплеском криминальной напряженности (убийства и похищения людей, угон скота, техники и пр.). По сути дела, геополитическая ситуация в сопредельных с Чечней регионах вернулась к началу XIX в. В “мирные годы” получила развитие т.н. “чеченская колонизация”, процесс, так и не ставший предметом серьезного политологического анализа. Запустевшие в результате нападений ставропольские земли (в наибольшей степени Курской район) стали заселяться чеченскими колонистами, которые, естественно получали “карт-бланш” от вооруженных соплеменников. “Мирные годы” не прошли и без вооруженного противостояния ичкерийских революционеров и частей российской армии. В 1997-1999 гг. российская 136-я бригада в Буйнакске неоднократно становилась объектом нападений со стороны боевиков. Местные специалисты тут же отметили любопытное совпадение – набеги на воинскую часть происходили одновременно “с выпусками диверсионных школ Хаттаба (своего рода практические занятия или экзамены для выпускников)”.^[32]
Отдельного разговора заслуживает “второе издание рабовладельчества” в мятежной республике. Количество рабов в независимой Ичкерии не поддается (хочется верить, пока не поддается) точному определению. По данным депутата Госдумы РФ от Чечни Асламбека Аслаханова, число рабов в “мятежной республике” равняется 70 тыс. человек. Обозреватель Общественного Российского телевидения (ОРТ) Александр Любимов в одной из ТВ-передач отметил, что в его поименную картотеку занесено более 3800 освобожденных рабов. О масштабах рабства в Чечне, по мнению А. Е. Криштопы, позволяет судить такая деталь: “множество жилищ, построенных или оборудованных… в мирные (курсив мой – С.М.) 1996-1999 гг. имеют в подвальном пространстве специальные помещения для содержания рабов (по TV демонстрировались даже случаи, когда на нарах была надпись: “для кафиров”)”.^[33] Между тем, социально-экономическая “эффективность” рабства была продемонстрирована как раз в “мирные годы”. В 1996- 1999 гг. руками рабов возводилась стратегически важная для мятежной республики дорога в Грузию.
Выгодным бизнесом в “мирные” периоды стал захват заложников и их последующее освобождение за солидный денежный выкуп. По данным “Новой газеты”, 28 декабря 1998 г., командир бамутского полка Руслан Хархароев получил более 1 млн. долл. США за освобождение двух журналистов, а за солдат российской армии – по 15 тыс. долл. США. Свобода директора кизлярского коньячного завода и его жены была оценена братьями Ахмадовыми из Урус-Мартановского района в 3 млн. долл. США.^[34] В октябре 1998 г. цивилизованный мир был потрясен телерепортажами из Чечни: телезрителям были продемонстрированы отрезанные головы похищенных в Грозном сотрудников компании “Чечентелеком” британцев Питера Кеннеди, Дарелла Хики, Рудольфа Печи и новозеландца Стенли Шона. За их выкуп известный полевой командир Арби Бараев требовал сумму в 10 млн. долл. США. Даже за обезглавленные трупы “ичкерийские революционеры” считали возможным просить 8 млн. долларов.^[35]

Ментальности военного мира и мирной войны

Пожалуй, самое главное, – то, что борцам за независимость Чечни так и не удалось создать сколько-нибудь дееспособные государственные институты. Специалисты, обращающиеся к исследованию этнополитической ситуации в “мятежной республике”, зачастую не утруждают себя анализом особенностей социальной структуры чеченского общества и чеченской идентичности. Рассмотрение социальных институтов чеченцев и их идентичности – темы, требующие отдельного обстоятельного разговора. Мы же остановимся лишь на характеристике самых общих принципов функционирования данных институтов. Очевидно, что уяснение особенностей социальной организации чеченцев и их самоидентификации позволило бы лучше разобраться в причинах того, почему независимая Чеченская республика Ичкерия конца XX столетия ненамного отличалась от образа, описанного еще в начале XIX столетия генералом А. П. Ермоловым. По мнению русского наместника на Кавказе, “Чечню можно справедливо назвать гнездом всех разбойников”, куда “принимались дружелюбно злодеи всех прочих народов, оставляющие землю по каким-либо преступлениям”.^[36] Главной ячейкой чеченского социума является тейп (тайп). В этнографической литературе тейп определяется как группа людей или семейств, “выросших на основе примитивных производственных отношений. Члены его, пользуясь одинаковыми личными правами, связаны между собой кровным родством по отцовской линии”. Внешние условия (соседство с воинственными горскими народами, борьба с Российской империей), а также отсутствие у чеченцев сложившихся форм государственности “сильно повлияли на сплочение тайпов”.^[37] Отсутствие у чеченцев собственного государства, надтейповой структуры, способной выступать в роли конструктора надтейповой идентичности, а в перспективе – и единой чеченской нации, способствовало тому, что принадлежность к тейпу для чеченцев оставалась и сейчас остается важнее принадлежности к такой общности, как “чеченский народ”. “Чтобы подтвердить свою принадлежность к аборигенам Чечни, каждый чеченец должен был помнить имена не менее двенадцати лиц из числа своих прямых предков…”^[38]
Естественно, тейповая структура претерпевала некоторую эволюцию в результате и царской, и большевистской модернизаций. Значительную роль в конструировании единой чеченской нации сыграла пресловутая сталинская депортация, предложившая чеченскому “мы” общее “они” – врага в лице кремлевских “колонизаторов”. Формирование чеченской нации проходило параллельно с насаждением идентичностей сверху: в досоветский период – подданные Российской империи, а с 1917 по 1991 гг. – граждане Страны Советов, “новая историческая общность” – советский народ. Тем не менее принадлежность к тейпу продолжала играть решающую роль в самоидентификации чеченцев:

Почти за вековое существование советская власть осталась в сознании чеченского народа всего лишь как жесткая форма подавления и не способствовала эволюционному развитию политической духовности чеченского общества и формированию у него такого психологического механизма, как законопослушание и гражданская дисциплина… Освободившись от советской “униформы”, чеченцы вернулись к исходной точке, но уже изрядно растеряв и свой положительный потенциал, и не приобщившись к цивилизованным нормам гражданства.^[39]

Период политической либерализации 1980-1990-х гг., как мы уже писали выше, совпал на Кавказе с такими процессами, как этническая (клановая, тейповая) мобилизация. Это обстоятельство “определило ретроградные тенденции в общественно-политической жизни республики последних десяти лет. Ситуация усугубилась тем, что главным носителем архаичных представлений выступило старшее поколение, не имеющее теоретической базы, но в силу бытующих традиций пользующееся непререкаемым авторитетом”.^[40] И если в 1991 г. у большинства чеченских тейпов был общий противник – Москва и общая цель – суверенитет (неважно как понимаемый), то после 1991 г. с исчезновением общего врага и общей цели на первое место вышли тейповые интересы.
Характерно, что в первый “мирный период” даже харизматический вождь независимой Ичкерии, претендовавший на роль “чеченского Бисмарка” или “чеченского Кавура” Дудаев так и не смог установить свой контроль над всеми тейпами Чечни. Надтеречный район (в котором ведущую роль играли противники Дудаева Завгаевы) так и остался неподконтрольным первому президенту Ичкерии вплоть до ввода федеральных войск на территорию “мятежной республики” в 1994 г.^[41] Схожая ситуация сложилась и во второй “мирный период” после подписания Хасавюртовских соглашений. Второй президент Ичкерии Аслан Масхадов не имел авторитета, равного Дудаеву, и по сути остался “первым среди равных” полевых командиров чеченских комбатантов. По словам ответственного секретаря комиссии российской Госдумы по урегулированию ситуации в Чечне Абдул-Хакима Султыгова,

реально же Масхадов был обречен исполнять роль спикера анархично сосуществующих центров военно-политической власти, балансируя между угрозой начала открытой гражданской войны и прямым военным конфликтом с Москвой. Правление полевых явилось идеальной средой для взращивания на территории Чеченской республики тоталитарно-теократических структур: военных баз, карательных органов и идеологических центров режима религиозного экстремизма, милитаризма и агрессии.^[42]

О жестокой казни иностранных сотрудников компании “Чечентелеком” мы уже писали выше. На вопрос журналистов о том, как президент независимой Ичкерии собирается бороться с похитителями людей и убийцами, Масхадов заявил, что погибшие британцы и новозеландец находились на территории не его тейпа. 20 октября 1998 г. масхадовское Министерство шариатской безопасности объявило ультиматум похитителям людей. По истечении срока ультиматума (трое суток) ни один человек не был отпущен. Более того, 25 октября 1998 г. в результате террористического акта был убит начальник отдела по борьбе с похищениями вышеназванного Министерства.^[43] О том, насколько Масхадов “контролировал” ситуацию в подведомственной республике, красноречиво свидетельствует нынешний глава Чечни, а в 1997-1998 гг. – соратник второго ичкерийского президента Ахмад Кадыров:

Урус-Мартановский район полностью стал контролироваться бандитами. Там были тюрьмы, где террористы содержали и пытали похищенных людей. Дошло дело до того, что сам президент боялся проехать по трассе, проходящей возле Урус-Мартана. В 1998 г., когда мы вместе с Масхадовым ехали в сопровождении президентского эскорта в Слепцовск (территория соседней республики Ингушетия – С.М.), нам пришлось следовать окольными путями. Разве это дело?^[44]

Экспорт “ичкерийской революции” в Дагестан в августе-сентябре 1999 г. и российский “ответ” открыли новый “военный период” чеченского кризиса. Говорить о том, что силовая акция принесла жителям Чечни и сопредельных территорий избавление от крайностей “мирной жизни”, было бы неверно. Тем не менее очевидно, что теракты и гибель военнослужащих и мирных жителей не суть особенности исключительно “второй чеченской кампании”. Подобные эксцессы характерны для любой войны (силовой операции). Сводки МВД РФ свидетельствуют, что после сентября 1999 г. улучшилась криминальная обстановка в соседних с Чечней Дагестане и Ставрополье, стали реже нападения чеченских вооруженных формирований и случаи похищения людей. В Чечне прекратились массовые этнические чистки по отношению к иноэтничному населению. Единственной опасностью для себя русские жители Наурского и Шелковского районов Чечни видят повторение Хасавюртовских соглашений и уход федеральных войск.^[45] Постепенно происходит инкорпорирование пророссийски настроенной чеченской элиты в состав российской, а всей республики в состав РФ. Это мнение разделяют не только российские военные, чиновники администрации Президента РФ и сотрудники российского агитпропа – Росинформцентра, но и этнические чеченцы, пытающиеся вырвать свою республику из “крепких объятий” политических экстремистов и террористов. По словам Ахмара Завагева, представителя Чечни в Совете Федерации РФ,

для большинства населения республики сделано немало. Но где сообщения о том, что прошлой осенью проведен посев озимых культур на площади более 120 тысяч гектар, а нынешней весной начался посев яровых культур? Люди вкалывают на полях от темна до темна до седьмого пота, а по телевидению – все тот же ходульный образ “злого чечена”…Да, взрывы гремят. Но их природа совершено другая. Это взрывы бессилия, организованные отчаявшимися одиночками и агонизирующими мелкими группами – осколками некогда довольно сильной бандитской системы, правившей бал в Чечне и посягавшей на другие регионы Северного Кавказа. Ныне с ней покончено благодаря решительным действиям федерального Центра, не давшего бандитизму расползтись на сопредельные территории.^[46]

Опасность ухода российских войск и предоставления Чечне новой “независимости” видит и нынешний глава республики Ахмад Кадыров:

Бандитов, которые проводят взрывы и обстрелы, мы, чеченцы, зачастую скрываем. А значит, ключ к миру находится в руках самого чеченского народа. Но народ боится в полный голос сказать свое веское слово. И на это есть определенные причины. Во-первых, люди остерегаются того, что войска быстро выйдут из Чечни, как это было уже в прошлую кампанию, а жители останутся один на один с теми, кто воюет против федералов.^[47]

В октябре 2000 г. Коллегия Верховного суда РФ приняла решение о возобновлении деятельности судов в Чечне. Таким образом, Чечня постепенно втягивается в общероссийское правовое пространство, преодолевая наследие шариатской системы, к слову сказать, противоречившей не только российскому, но и ичкерийскому законодательству!^[48] Как видим, понятия “война” и “мир” применительно к ситуации в Чечне требуют серьезных дополнений и уточнений. Говорить об этих категориях как об отвлеченных “идеальных типах” невозможно. Необходимо четко определить, о каком мире и какой войне идет речь. Слова “мир” и “война” на Кавказе требуют эпитетов. Очевидно, что для России и ее граждан (независимо от этнической и религиозной принадлежности) “ичкерийский мир” хуже “российской войны”, которая должна завершиться гражданским миром.

"Война до победного конца"?

История не раз доказывала, что “война до победного конца” способна дать мощный импульс стабильности, а затем и поступательному развитию, разрешить или временно снять трудности “проблемных” регионов.
Но насколько правомерно говорить о “войне до победного конца” для государства, аттестующего себя в качестве демократического и федеративного? Если понимать под демократией “кабаковщину”, то, действительно, любая попытка реализации силового сценария” в отношении Чечни выглядят антидемократичной и античеловечной. Если же считать демократией строгое следование законам государства, а не “законам гор”, то военная операция по сохранению государственной целостности России и подавлению террористического очага оправдана.^[49] Требования “прекратить войну” в “мятежной республике” являются антилиберальными и антидемократическими по своей сути, так как прекращение силовой операции означает укоренение традиционалистской политико-правовой культуры, которую невозможно тихо и спокойно переждать и изжить правозащитными увещеваниями. Этика кровной мести и похищения людей по определению не может согласиться с этикой уступок и взаимных компромиссов. Уход России из Чечни после Хасавюрта ни на йоту не продвинул Чечню к демократии и либерализму. Подписавшая Хасавюртовские соглашения ичкерийская сторона обязывалась прекратить огонь, а также “любые войсковые операции, атаки и все виды спецопераций:
— захват, блокирование населенных пунктов, военных объектов и дорог;
— террористические и диверсионные акты;
— нападения на транспортные средства, колонны, военные и гражданские объекты;
— минирование коммуникаций;
— похищение, захват заложников, убийство военнослужащих и гражданских лиц”.^[50]
О том, насколько независимая Ичкерия следовала духу и букве Хасавюрта, мы уже писали выше.
Не поможет разрешению “чеченского вопроса” и политика, основанная на принципе “не мира, не войны”. Именно такой вариант выхода из “чеченского тупика” предложил Борис Немцов. Суть его плана такова: необходимо построить границу с Чечней, укомплектовав личный состав пограничной охраны военнослужащими-контрактниками, разделить Чечню на горную и равнинную, инкорпорировав последнюю в состав РФ. Автор этой идеи, аттестуя себя как либерала, поборника правового государства и демократа, умалчивает о такой “мелочи”, как Конституция. Признание Чечни (даже в усеченном “горном” виде) суверенным государством станет толчком ко второму изданию “парада суверенитетов”. Строительство же границы протяженностью в 400 км., по самым скромным подсчетам, обойдется в 400 млн. долл. США, а денежное довольствие пограничной “страже” составит около 100 млн. долл. США.^[51] Даже если предположить, что проблема лишних 500 млн. долл. США легко разрешима для Российского правительства, то к чистой арифметике необходимо добавить соображения военного характера. Обустройство границы будет проходить в условиях постоянных набегов со стороны чеченских комбатантов, следовательно, для нормальной работы военных инженеров, геодезистов и топографов необходимо будет содержать значительную вооруженную группировку. Надо будет смириться с тем, что вновь построенные пограничные сооружения будут разрушаться, а для их восстановления потребуются дополнительные ресурсы (и людские, и материальные). Для обустройства границы необходимо оборудовать приграничную зону, предварительно отселив жителей районов, прилегающих к новой границе во внутренние области России, заняться их обустройством. Где гарантии, что равнинная Чечня без горной ее части будет тихо и мирно инкорпорироваться в российское социально-экономическое и политическое пространство? И самое главное, кто сказал, что строительство границы избавит российскую власть от нападений со стороны боевиков? Французский опыт по строительству границы, подобной “немцовской” (т.н. линия Морриса между Алжиром и Тунисом), показал, что для сепаратистов это не является таким уж неодолимым препятствием.
В Северо-Кавказском регионе формирование либеральных и демократических ценностей невозможно исключительно мирным путем. В моменты ослабления российского Левиафана (например, в 1917-1920 годах) на Кавказе процесс обретения свободы всегда проходил в условиях традиционалистского взрыва, не оставлявшего шанса для скорейшего торжества свободы. Блестящую иллюстрацию складывания кавказского “особого пути” дает информация сводки политканцелярии штаба Главнокомандующего Вооруженными силами Юга России в годы гражданской войны А. И. Деникина:

Родственные связи и боязнь кровной мести, по обычаям, строго соблюдаемым туземцами, делают дагестанца плохим администратором, связывая его по рукам и ногам. Вследствие этого масса уголовных преступлений остаются нераскрытыми. Среди самих туземцев раздаются голоса, что пока административная власть будет принадлежать им, трудно ожидать порядка и правильной жизни в крае. По их мнению, необходимо, чтобы административные должности замещались русскими.^[52]

Если не знать, что цитируемый текст датируется 1919 годом, практически каждое приведенное выше слово в большей или меньшей степени применимо к характеристике этнополитической ситуации в независимой Ичкерии. Не зря и в 2000-2001 гг. целый ряд чеченских общественных деятелей высказывается за доминирование русских во властных структурах республики и “руководящую роль” Москвы. В ноябре 2000 г. Малик Сайдулаев высказался за целесообразность введения в республике “прямого президентского правления с руководителем на уровне вице-премьера” и воссоздания жесткой властной вертикали.^[53] В июне 2001 г. Ибрагим Ясуев (на тот момент и.о. мэра Грозного) выдвинул тезис, что “руководить городом [Грозный] должен русский… Чеченец не может сегодня стабилизировать обстановку в городе по той простой причине, что не может критиковать военных”.^[54]

Итоги

Оговоримся сразу. Автор данной статьи вовсе не принадлежит к поклонникам пресловутой “русской идеи”. Речь идет вовсе не о тотальной русификации и возрождении на Кавказе имперских порядков. Очевидно другое. Общество и государство, претендующие на создание гражданского правового порядка, не могут себе позволить такой роскоши, как “культ этничности”, диктат “голоса крови” в общественно-политической жизни. Реализация либерального принципа равенства всех перед законом предполагает подчинение Конституции и российскому (шире говоря – государственному) законодательству, а не тотальную зависимость чиновников, депутатов, руководителей местного самоуправления от родства и кумовства. Укоренение кровнородственной политической культуры ослабляет не только государство, но и, в не меньшей степени, либеральные принципы. Считающие же этатизм главной опасностью для свободы в России противники “чеченской войны” явно недооценили традиционалистскую угрозу защищаемым ими ценностям, не учли тот факт, что институционально сильное государство (неважно, под каким флагом выступающее), подавляющее традиционалистские политико-правовые представления, выполняло и выполняет сейчас объективно либеральную роль, даже не подозревая об этом. Государство, “выстраивая” политические структуры в Чечне, выравнивает их перед российским законом, что является важнейшей предпосылкой для зарождения ростков не кровнородственного, локального, а общегосударственного сознания. В конце концов, либерализм и демократическое сознание возникают не на основе тейпов и кланов, кровной мести и семейной вражды, а в недрах государства. Без государства (не как “большого брата”, а как “великой китайской стены” против анархии и хаоса) любая свобода оборачивается против самой себя.
В начале нынешнего столетия у России есть два пути для выхода из “кавказского тупика” – вести “войну до победного конца” за торжество своих (и не только своих, но и общецивилизационных, а потому и кавказских) экономических, политических, культурных интересов, либо соглашаться на мир, сопровождающийся лихими налетами абреков, кровной местью и захватом заложников. История последнего десятилетия доказала, что скороспелый “мир”, сопровождающийся уходом российской армии и администрации из Чечни, мира не приносит. Но где гарантия, что за очередным “миром” не последуют другие войны, куда более дорогостоящие и разрушительные, чем нынешняя?
Подведем итоги. Очередная попытка России осуществить модернизацию вызвала всплеск традиционализма и политической архаики. Ценности рыночной экономики, гражданского общества и правового государства были отвергнуты не только и не столько экс-секретарями комитетов КПСС различных уровней, сколько лидерами возникших под общедемократическими лозунгами движений за самоопределение, “возрождение” национальной культуры и искусства, возврат и “истокам и корням”. Отказ руководства СССР и России от коммунистической идеологии и политическая либерализация вызвали масштабную переоценку ценностей. В регионах с устойчивой традиционалистской культурой (Северный Кавказ, Центральная Азия) разрыв с советским прошлым совпал с этнической, клановой, тейповой мобилизацией. Перестав быть homo soveticus’ами, бывшие подданные Советской империи занялись конструированием новой идентичности и обратились к “Золотому веку” в поисках ответов на все актуальные вопросы современности. “Золотым веком” на Кавказе была эпоха “наездничества”, борьбы тейпов и кланов, торжества “справедливой” кровной мести. Поэтому “самые, казалось бы, невинные начинания, даже в сфере культурного возрождения, будь то реконструкция народных обычаев или восстановление исчезающих традиционных ремесел, совершенно неожиданно радикализируются и получают выход в сферу политической конфронтации, а то и военное противостояние. За рассуждениями о духовном возрождении (культурном или религиозном) оказывается потребность в региональной самостоятельности и обособлению определенных территорий”.^[55]
Идейные поиски интеллигенции в национальных республиках встречали противодействие со стороны КПСС, видевшей в них угрозу своей идеологической и политической монополии. Следствием подобного противоборства стала неверная идентификация движений за “возврат к истокам” как движений демократических. Между тем традиционалистские искания республиканских оппозиционеров, несмотря на антикоммунистическую риторику, никакого отношения ни к либерализму, ни к демократическим ценностям (в современном их понимании) не имели. Они начались как попытки придания своей этнической культуре статуса уникальной цивилизации, а своему этносу (тейпу, клану) – вершителя исторических судеб. Для этой цели были мобилизованы параисторики, предъявившие счет за грехи прошлого империи и соседним народам. После переписывания истории и войны памятников начался следующий этап – бросок движений за национальное “возрождение” к политической власти.
Но наиболее радикальная и удачная (для деятелей национального “освобождения”) попытка прорыва к политическому Олимпу имела место в Чечне. Успех сепаратистов именно в этой республике Северного Кавказа объясняется, прежде всего, двумя причинами – агрессивно- наступательным характером чеченского национального движения и неверной оценкой характера этого движения Москвой.^[56] Рассматривая ОКЧН как антикоммунистическую организацию, а генерала Дудаева как диссидента, Москва проигнорировала традиционалистский вызов новой демократической государственности, а впоследствии неоднократно недооценивала силу этого вызова. Рассматривая коммунизм в качестве главной и единственной опасности развитию рыночной экономики и гражданского общества, российские руководители во многом способствовали превращению РФ в “сообщество регионов”, в котором региональный руководитель самостоятельно и без демократических процедур выбирает образ правления, политический строй и экономическую доктрину. В независимой Чечне, решившей совершить “бросок назад” в свой “Золотой век”, сложился такой политический режим, как федерация полевых командиров (лидеров тейпов), и такая экономическая модель, как возрожденное “наездничество”. Функционирование подобных моделей возможно исключительно в условиях военных конфликтов и полномасштабных войн. “Переждать” “чеченский” политический и экономический вызов за возведенными границами и линиями и уговорить вождей “ичкерийской революции” за столом переговоров не нападать на сопредельные территории, не похищать людей и не обращать их в рабство невозможно. Без захватов заложников, контрабанды нефти и вторжений в соседние Дагестан, Ставрополье и Грузию независимость Ичкерии рухнет. Она держится только на этих факторах. Уход российских войск и чиновников из Чечни лишь усугубит крайности особого “горского пути”.
Малайзийский премьер Махатхир Мохаммед высказал мысль о том, что нерыночные вызовы рыночной экономике позволяют отвечать на них нерыночными методами. Перефразируя малайзийского премьера, можно выдвинуть тезис: недемократический традиционалистский вызов требует недемократических ответов, и отказываться от них означает одно – признать победу традиционализма и отказ от модернизации.