SUMMARY:

Настоящая статья представляет собой продолжение рассмотрения основных дискуссионных полей “новой имперской истории” применительно к российскому контексту. Хоу подчеркивает как новизну “новой имперской истории” применительно к России и СССР, так и высокую интенсивность теоретической рефлексии именно в этой, наиболее молодой, области новых имперских исследований – по сравнению с европейской и северо-американской историографией. Следуя тому же методу, что и в предыдущей статье, Хоу последовательно рассматривает основные дискуссии в новейшей историографии Российской империи, помещая их в более широкий контекст “новой имперской истории”. Он начинает с анализа терминологических расхождений, с отказа от структурных дефиниций “империи” в пользу “языков самоописания” и “имперской ситуации” и продолжает рассмотрением проблематики “внутреннего колониализма” и плодотворности изучения непрямого правления и “неформального империализма”. Хоу внимательно разбирает причины, по которым исследователи России и СССР склонны сдержанно относиться к прямому заимствованию классических постколониальных моделей. В этой осторожности он видит не только специфику российской “новой имперской истории”, но и более общую тенденцию развития имперских исследований. Он также ставит вопрос о слабом присутствии социального и экономического измерения в российской версии “новой имперской истории” – проблематика, которая в относительно недавнем прошлом ассоциировалась с делением международного пространства на три “мира”; анализирует аналоги и разногласия в рассмотрении больших имперских идеологий (например, “британскости” и “русификации”) и роли идей в имперской политике; задается вопросом о возможных последствиях переноса на российские реалии “пространственного поворота” в том виде, в каком он развивается, например, в британской историографии; рассуждает о масштабе изучения имперских идентичностей (национальном, локальном, региональном, общеимперском и т.д.), о недостатке исследований “рутинного сопротивления” (everyday resistance) в Российской империи и СССР и о специфике изучения имперского насилия. В заключительной части статьи Хоу указывает на параллельные тенденции в российской и западной “новой имперской истории”, сравнение которых может дать интересные результаты (работы в области “памяти империи” и современных форм колониальной политики Запада и критика культурно-исторического контекста текущей российской политики). Он также выделяет проблематику, которая доказала свою плодотворность в западном контексте, но пока слабо представлена в российской “новой имперской истории” (гендер и телесность; различные аспекты имперского взаимодействия на внешнеполитической арене; типологии империализма, аналогичные типологии британского историка Д. А. Лоу, углубляющие представление о Британской или Российской империи как о пересечении различных имперских традиций).