Льву Троцкому принадлежит мысль о том, что февральское восстание наконец позволило говорить в высоком стиле о наиболее угнетенных классах и нациях России.^[1] Февральское восстание поистине привело в движение не только финнов и поляков, прибалтов и украинцев, но и татар и казахов, башкир и туркмен. Троцкий верно заметил: проблема национальностей не была чем-то новым в 1917 году, но в результате войны и падения царизма она взорвалась с революционной силой.

I. Исходная ситуация

В феврале 1917 года правители новой России очень быстро столкнулись с национальной проблемой. Хотя их представления о целях революции и, особенно, о способах решения национальной проблемы сильно различались, либералы и социалисты были едины в одном: следует сообща продолжать войну, поскольку это необходимо для спасения революции.
Продолжение войны, начатой режимом, который деятели Февраля ниспровергли, означало, в свою очередь, преемственность военной политики царизма. Применительно к национальному вопросу это выливалось не только в необходимость примирять возросшие требования национальностей с собственными программами, но и учитывать при этом политику воюющих сторон (союзников и противников). Для того, чтобы понять, как разыгрывалась эта сложная партия, внимательнее рассмотрим ее элементы.

* * *

По существу, национальный вопрос принадлежал к сфере международных отношений, которые существенно изменилась в связи с войной.^[2] Именно государства Антанты, представившие свои действия в войне как защиту прав народов, первыми придали интернациональное измерение проблеме меньшинств. Разумеется, целью подобной риторики было расчленение Оттоманской Империи и ослабление Австро-Венгрии, возможно, даже принуждение ее к сепаратному миру. Эти цели вполне стоили нескольких уступок, сделанных Россией под давлением союзников финнам и полякам. Признание Хуссейна королем Арабов в ноябре 1916 года,^[3] так же как нота 10 января 1917 года, вполне укладываются в эту общую картину.^[4]
Однако к концу 1916 года, из эффективного средства, используемого против военного противника, национальный вопрос превратился в опасное оружие, которое можно было повернуть против самих союзных государств. Воодушевленные успехами в Восточной Европе, а также находясь под угрозой усиленной блокады, центральные державы столкнулись с необходимостью пересмотреть проблему организации восточноевропейского пространства. Эта была эпоха, когда Фридрих Науманн выступил с идеей Центральной Европы (Mitteleuropa).
В свою очередь, у центральных держав тоже имелись козыри в области национальной политики. Например, в пику Франции и Англии они могли поддержать свободы Ирландии или требования колониальных народов. Но основные преимущества обещал розыгрыш национальной карты в России, которая в этой сфере отличалась особой чувствительностью.^[5]
Ряд событий кануна революции 1917 года поставил под угрозу единство Российского государства: первый сигнал тревоги прозвучал в июне-июле 1916 года, когда собралась Конференция Национальностей в Лозанне; затем последовала активизация действий центральных держав на “национальном фронте” в Восточной Европе. Именно это привело к изменению характера франко-российского союза и подписанию (за сорок восемь часов до падения царизма) знаменитых тайных соглашений.^[6]

* * *

Проходившая в Лозанне с 27 по 29 июня 1916 года III Конференция Национальностей собралась под эгидой “Союза Национальностей” – организации, учрежденной в Париже накануне войны политическими деятелями в основном либерального и франкофильского направления.^[7] Двадцать пять национальностей ответили на призыв организаторов конференции.^[8] Но против всех ожиданий, эта манифестация желания участвовать в Конференции Национальностей обернулась проблемами для Антанты. Во-первых, на конференцию “вторглись”^[9] представители угнетенных национальностей Российской империи (прежде всего, поляки и украинцы); во-вторых, поскольку представители сербов, чехов и венгерских румын не смогли явиться лично на конференцию, от их имени должны были выступать швейцарцы и французы. Наконец, устами египтян и тунисцев активно обличался империализм англичан и французов, а не центральных держав.
Конференция задумывалась с целью ознакомления плохо информированного общественного мнения с радикальными национальными требованиями, само существование которых не принималось во внимание.^[10] Международное социалистическое движение конференцию проигнорировало, что еще раз продемонстрировало равнодушие социалистов к национальному вопросу, если только он не рассматривался с революционной точки зрения.^[11]
Конференция спровоцировала рост числа антироссийских выпадов в германской и французской прессе. Так, 2 июля 1916 года “Temps” опубликовала редакционную статью “Конференция в Лозанне”. 5 июля, обобщая взгляды, которые выражались и более откровенным образом,^[12] Жак Бэнвиль писал в “Éclaire de Motpellier”:
“На протяжении многих лет я повторяю, что принцип самоопределения национальностей опасен для Франции... и что он является оружием, которое может быть повернуто против нас и наших союзников. То, что произошло в Лозанне, подтвердило мои высказывания.” (3 июля 1916 г.)
Лозанская конференция помогла Германии в полной мере оценить возможные выгоды от ведения активной политики в области национального вопроса. Без сомнения, конференция не обладала иной ценностью, кроме символической, но она продемонстрировала всю серьезность проблемы национальностей для России именно в тот момент, когда различные соображения подвигали Германию к эксплуатации этой проблемы.

* * *

Через несколько недель после окончания конференции центральные державы инициировали издание в Берне еженедельника под названием “Bulletin des Nationalités de Russie.”^[13] Поляки и украинцы, а затем литовцы, финны и мусульмане получили возможность регулярно (еженедельно) обличать на страницах этого издания не только царизм, но и российских “либералов” типа Милюкова, враждебных “истинному” освобождению национальностей. Более того, этим национальностям не стоило рассчитывать ни на Францию, все более индифферентную к их проблемам, ни на Англию, “у которой имелись свои интересы у балтийских берегов.” Напротив, именно пример Австро-Венгрии должен был показать, как выглядит настоящий федерализм.^[14] “Bulletin” предрекал, что признанные центральными державами будущие независимые нации востока – украинцы, литовцы, поляки и др. примкнут к ним, чтобы лучше защищать свою независимость, поскольку, предоставленные сами себе, они окажутся беззащитными. В достижении независимости им следовало положиться на центральные державы, “так как только высшая сила может заставить торжествовать высшее право.”
На уровне конкретных действий Германия мобилизовала свои связи с националистическими организациями в Российской империи. Она создала финский офицерский корпус^[15] – батальон Локстеда, который отправился на российский фронт под именем 27-го батальона прусских егерей. Объединив определенное число представителей польских националистических партий, находившихся на оккупированной территории, правительства центральных держав провели конференцию в Потрикау (сентябрь 1916 г.). Затем, 5 ноября 1916 года, центральные державы провозгласили независимость Польши – решительный жест, опередивший действия Антанты. Несомненно, за этим жестом стояло стремление создать польскую армию, которая сражалась бы на стороне немцев. И хотя поляки на это не пошли, жест Германии явился серьезным ударом по национальной политике Антанты,^[16] которая становилась все менее и менее содержательной.
Сотрудник МИДа Франции Филип Бертло одним из первых понял, насколько активная поддержка польских требований может угрожать франко-русскому союзу.^[17] Нота 10 января 1917 года сохраняла верность провозглашенным Антантой дипломатическим принципам, но при этом очень туманно и неопределенно излагала будущее устройство малых национальностей. Ход войны, ожидавшийся распад Австро-Венгрии заставляли Париж задумываться над тем, что этот распад может привести к присоединению Австрии к Германии.
Опасаясь, что российский монарх в целях предотвращения революции пойдет на подписание сепаратного мира, французская дипломатия была вынуждена (не без сожаления) оставить польский вопрос в покое. Получив Саарскую область и располагая свободой действий по учреждению “автономного” государства на левом берегу Рейна, французское правительство предоставило русскому царю самостоятельно урегулировать “по собственному усмотрению” проблемы западных границ империи. По сути это означало, что Франция оставила Польшу один на один с Россией (секретное соглашение 11 марта 1917 года).

* * *

Война изменила существо национального вопроса, интернационализировав его и придав ему новые измерения, что неизбежно должно было отразиться на отношении российских политических партий к проблемам меньшинств. В какой мере это произошло?
Накопив к 1914 году значительный опыт совместной борьбы с царизмом, представители национальных меньшинств и русские революционеры добровольно сотрудничали и старались не акцентировать разделявшие их противоречия. Из всех российских партий кадеты и эсеры выказывали наибольшую заинтересованность в проблемах национальных меньшинств.^[18] Именно к этим партиям и были обращены надежды пронационально настроенных кругов: умеренных – к кадетам, революционных – к эсерам. Кадеты выступали против децентрализирующего федерализма, но за право на культурное самоопределение; готовясь завоевать государство изнутри, кадеты не могли не стремиться к упрочению структуры этого государства. Им виделась формула интеграции, в которой меньшинства сами выбирают формы и границы проявления своей национальности. При этом кадеты определенно высказывались против политики русификации, проповедуемой правыми партиями. Тем не менее, у некоторых членов Партии Народной Свободы видение национальной политики сводилась “к упрочению государства и к возвеличиванию русской ... нации.”^[19]
Для Финляндии и Польши кадеты предполагали учреждение режима внутренней автономии, уже установленного в случае Великого Княжества Финляндского и одобренного законодательными властями Польши.
Традиционно областническая, партия эсеров к 1914 году уже не имела четко сформулированной позиции по национальному вопросу. Число сторонников экстерриториальной культурной автономии уравновешивало число сторонников федерализма;^[20] защитники безусловного права на самоопределение противостояли тем, кто это право отрицал, считая, что оно вредит интересам России или революции.
По сути, это были старые споры, восходившие к тезисам Реннера, которые уже в течение пятнадцати лет обсуждались российскими социал-демократами.^[21] Но в 1914 году эти споры воспринимались как вредные, отвлекающие внимание от единственно важного вопроса – вопроса о грядущей революции. И у меньшевиков, и у большевиков мы обнаруживаем одинаковое неприятие федерализма, “который децентрализует государство, задерживая процесс экономического объединения,” и культурной автономии, “которая усиливает барьеры, разделяющие пролетариат разных национальностей.” Тем не менее, в духе пункта 9 программы 1903 года (право наций на самоопределение) меньшевики стремились к сотрудничеству с активизировавшимися революционными организациями национальных меньшинств. В августе 1912 года они сделали несколько шагов в сторону выработки ясной программы по национальному вопросу. Таким образом, накануне войны меньшевики подтвердили свое признание права наций на самоопределение и под давлением Бунда и других партий включили требование национально-культурной автономии в свою национальную программу.
Новый импульс, который в это время получает национальное движение, заставил обратиться к изучению данной проблемы и Ленина, увидевшего перспективы интеграции в революционную деятельность разрушительной силы национализма окраин. Ленин разрабатывает большевистскую теорию национального самоопределения именно тогда, когда эксплуатация национальной проблематики обеспечивала безграничные возможности для политической мобилизации. Остававшиеся верными принципам централизма и интернационализма циммервальдовцы на этом фоне выглядели доктринерами.
До Февраля большевистская программа во национальному вопросу воспринималась представителями национальностей враждебно, тем более что все остальные противники самодержавия (эсеры, меньшевики, кадеты) продолжали выражать националам свою поддержку. Казалось бы, на фоне войны “оборончество” российских политических партий логически должно было подталкивать их к сдержанности по отношению к националистическим движениям, в той или иной степени поддерживавшимся Германией и Турцией. Несомненно, эмигрантские националистические круги фиксировали изменения в отношении к национальному вопросу у персонажей типа Милюкова, и эти нюансы имели для них значение.^[22] Но в самой России традиции, личные связи, солидарность в борьбе против самодержавия все еще перевешивали другие соображения. Прежде всего, отсутствовало стремление усугублять потенциальный конфликт между целями русских и нерусских партий, поскольку все были убеждены, что с падением царизма противоречия между ними исчезнут вместе с межнациональной рознью. Все “академические” ссоры вокруг программ и положений покажутся тогда смешными и мелкими в свете совместной работы по строительству общества будущего.^[23]
И действительно, в первые дни Февраля, в победной эйфории казалось, что именно так все и произойдет. А. Керенский и М. Львов получали братские приветствия от украинцев и литовцев, финнов и татар.^[24] Казалось, что в лице Керенского и Милюкова к власти пришли два самых страстных защитника интересов национальных меньшинств. От них ждали действий в условиях падения царизма, когда национальная проблема возникла в чистом виде. Керенскому и Милюкову предстояло разрешать противоречия, неразрывно связанные с войной, которую они желали продолжать несмотря ни на что.

II. Первые акты Временного Правительства (Март 1917 года)

Временное Правительство довольно быстро приняло законодательные акты, отразившие его заинтересованность в национальном вопросе и установку на либеральные методы его разрешения.^[25] Более того, именно либеральное решение национального вопроса было одним из условий участия Керенского в правительстве, на котором настаивал Совет. Поскольку эти меры, принятые на волне революционного энтузиазма, не вызывали сопротивления и подозрений со стороны русских партий и вводились правительством не под давлением, а добровольно, можно признать, что они достаточно адекватно отражали свойственное Февральской Революции видение проблемы национальностей.^[26]
Первые решения по поводу Финляндии несли на себе печать либерализма. Возможно, Временное правительство хотело компенсировать то, что именно по отношению к Финляндии нарушались все обещания и с 1899 года вводились все новые и новые охранительные меры, ограничивавшие финскую автономию.^[27] Наверное, свою роль сыграло и присутствие в Финляндии российской армии, которая должна была гарантировать там интересы российской нации. Наконец, Милюков лично принимал финские проблемы близко к сердцу. Как бы то ни было, он объявил британскому послу Бьюкенену, что в отношении Финляндии будет принят декрет о самостоятельности.^[28] В ожидании этого акта правительство демонстрировало на деле желание порвать с прошлым. Начиная с 4 марта, оно отменило имперское законодательство в Финляндии,^[29] освободило политических заключенных, а вместе с ними и [прусских] егерей (офицеров финского батальона, воевавшего на стороне центральных держав – прим. пер.); в Гельсингфорсе был создан “отдел контрразведки,” заменивший старую российскую жандармерию, что должно было умиротворить финнов и в то же время позволило принять меры против возможного сговора националистов с немцами. Кроме того, 6 марта Временное Правительство опубликовало Манифест, восстанавливавший “законный порядок” в Финляндии, т. е. статут 1899 года, который царский режимом не соблюдался.^[30] В “Манифесте” содержалось обещание расширить права финского Сейма и правительства, а также декларировалось, что “автономия” есть свершившийся факт и на его основе должны строиться новые отношения между Финляндией и Россией.^[31] Финны, со своей стороны, приглашались выдвигать требования к России, а через агентство Ассошиэйтед Пресс российский МИД распространил информацию, что “Россия не удерживает Финляндию,” отныне свободную объявлять независимость или вступать в союз со Швецией.
Возврат к “законному” прошлому, несмотря на свой временный характер, финнам понравился, чего нельзя было сказать о других мерах: по сути, финны констатировали, что, предустанавливая программу реформ и воссоздавая в одностороннем порядке институты прошлого, Временное Правительство в некотором смысле предъявляет претензию на наследие Царя–Великого Князя, тогда как, по мнению финнов, суверенитет отныне по закону принадлежал финскому народу.
В Польше Временное Правительство унаследовало от царизма ситуацию, полную противоречий. Немцы и австрийцы, оккупировавшие страну, признали, по крайней мере на словах, независимость Польши. Но, тем не менее, секретное соглашение 11 марта оставляло за Россией задачу по урегулированию “по собственному усмотрению” проблемы своих западных границ. Что же собиралось делать правительство?
19 марта Милюков – влиятельнейший человек в правительстве – объявил послу Бьюкенену о своем негативном отношении как к идее независимости Польши, так и к созданию польских воинских формирований. Милюков заявил, что он является сторонником автономии в рамках империи, с территориальной армией, интегрированной в вооруженные силы России.^[32] И все же 29 марта Временное Правительство признало создание независимого Польского государства.^[33] Что же произошло? Вмешательство Совета рабочих и солдатских депутатов?^[34] Или же члены Временного Правительства предоставили народу Польши свободу, поскольку это решение не влекло никаких обязательств: Польша находилась под оккупацией и ее независимость была предрешена?
С появлением надежд на мир весной 1917 года франко-русские соглашения в той их части, которая касалась Польши, теряли всякое значение, и это говорит в пользу последней интерпретации. Согласно предложениям Чернина – Сикст Бурбона,^[35] в рамках общих переговоров объединенная Польша получала независимость, “примыкая” к Германии. Так или иначе Россия теряла Польшу.^[36] Красивый жест Временного правительства в отношении Польши позволял спасти то, что еще можно было спасти: Манифест, по сути, провозглашал “соединение Польши с Россией добровольным военным союзом,” что позволяло использовать польских солдат в случае победы, давая им возможность считать, что это и их победа. Не имея реального контроля над польской территорией, Временное Правительство не могло доказать, что оно действительно готово предоставить полякам “безусловное” право на самоопределение. Текст Манифеста демонстрирует, что у правительства такой готовности не было. По сути, Манифест заявлял, что “Учредительное Собрание решительно упрочит новый братский союз и даст свое согласие на изменение территории Российского государства...” Точности формулировок в данном случае Милюков придавал большое значение, указывая, что признание независимости было высказано не в “ясных юридических терминах”, а на “языке братства.”^[37] Поляки по этому поводу иллюзий не питали. Совет же видел в создании автономной польской армии, прежде всего, угрозу миру и революции.^[38]
Третье решение, принятое Временным Правительством, касалось меньшинств в целом. Воззвание Совета требовало, чтобы “все национальности империи могли самостоятельно развивать свою народность и свою культуру.” Декларация правительства не могла отступить от этих требований, означавших движение в сторону признания национально- культурной автономии.
Как разъяснял Милюков, правительство выбирало из двух вариантов: издать чисто декларативную прокламацию (но которая была бы содержательно “пустой”) или документ, в котором анализировалось бы положение каждой национальности (но его подготовка требовала времени и существовал риск, что документ будет очень длинным).^[39] Исходя из этих технических соображений, приняли третий вариант: составили список всех исключений (изъятий из законодательства и т.д.), жертвами которых были меньшинства, и эти исключения отменили. Таким образом, декларация 2 апреля 1917 г. предоставила всем гражданам новой России свободу передвижения и местожительства, право собственности, право заниматься любыми профессиями, быть предпринимателем, чиновником, избирательное право, право на использование родного языка в школах и при заключении контрактов, право на учреждение образовательных институтов.
В определенной степени эта декларация, подобно аналогичной декларации 1789 года, своим появлением была обязана сложившимся обстоятельствам. Но в то же время она отражала взгляды определенного класса – буржуазии. По сути, декларация лишь перечисляла неправды старого режима, не приоткрывая завесу будущего. Декларация провозглашала конец индивидуального угнетения представителей национальных меньшинств, но не предусматривала признания этих меньшинств как “самобытных коллективов.” Однако сам факт признания существования “национальностей” предполагал, в короткой или долговременной перспективе, удовлетворение их прав на самоопределение. Февральская революция, которая продолжала внешнюю политику царизма,^[40] не была к этому готова.
Тем же, кто уже начал выражать “нетерпение,”^[41] раздавались обещания и посулы. Литовцам князь Львов объявил, что их родина будет превращена в автономное государство “под защитой России.”^[42] Он также предложил должность политического статс-секретаря этого государства представителю литовцев М. Ичасу. В то же самое время “новый порядок” был обещан Туркестану.^[43] Украинцам, хотя и готовившимся к созыву Рады, но выдвигавшим все еще скромные требования (украинизация общественного управления, назначения комиссара по украинским делам и т.д.), дали понять, что только Учредительное Собрание в праве решать будущее Украины. Именно так, ссылкой на Учредительное Собрание, отвечали национальностям, предъявлявшим требования политического характера: украинцы, финны, прибалты и др. натыкались на эту стену. Ссылка на Учредительное Собрание являлась основанием для всех отказов, источником возникновения всех политических тупиков.

* * *

Находясь в политической оппозиции царскому режиму, будущие деятели Февраля являлись горячими защитниками прав народов. Придя к власти, они признали эти права при одном условии: право управления процессом остается за ними. Они должны были решать, как и когда будет избрано Учредительное Собрание, на котором, естественно, великорусская национальность окажется в большинстве. Несомненно, они понимали, что такая процедура была несовместима с реальным признанием прав национальностей, но их совесть оставалась спокойной. Они верили, что коль скоро судьба новой России оказалась в их руках, не может быть никакого несоответствия между их целями и истинными устремлениями меньшинств – наследники великих революций 1789, 1848 и 1905 гг., они верили в универсальное значение своей миссии.

III. Национальности, российская демократия и политика Временного Правительства с марта по июль

Если каждая из мер, принятых Временным Правительством была действительно необходима, ни одна из них не являлась достаточной. Правительство утверждало постановления о будущем устройстве Польши и Финляндии, хотя не могло гарантировать, что они будут выполняться. Украине и Литве дали несколько обещаний. В остальных случаях принимались меры ограниченного характера и звучали призывы к сознательности: подразумевалось, что Учредительное Собрание урегулирует все вопросы.
Представителей национальностей, рассредоточенных по территории всей империи (например, евреев), меры правительства, принятые в ответ на их запросы,^[44] могли удовлетворить только на время. В похожей ситуации оказались и армяне, революционные идеалы которых совпадали с идеалами деятелей Февраля и которые, подобно лидерам Февральской революции, одновременно боролись с максимализмом и с внешним врагом в лице турок. Иерархия приоритетов армян совпадала с иерархией буржуазии и социалистов-оборонцев, и в течение долгого времени армяне оставались верны лидерам Февраля.^[45]
Поскольку декларация 2 апреля не исключала возможности централизаторского решения в виде экстерриториальной национально-культурной автономии, она несомненно соответствовала интересам татарской буржуазии Казани.^[46] Однако заявление П. Н. Милюкова о целях России в войне и видах правительства на Константинополь не могло не раздосадовать мусульман, которые были менее всего расположены к неограниченной лояльности центральной власти.^[47]
Все же большинству национальностей, в особенности украинцам и финнам, которые уже прошли организационную стадию (Украинская Рада, созванная 2 марта, или финский Сейм), было трудно удовлетвориться правительственной декларацией.^[48] Учитывая тенденции, проявившиеся в каждой конкретной национальности и различия в степени их радикализации, можно говорить о существовании нескольких типов отношения к Временному Правительству:

• принятие рамок, предложенных российской революцией, снятие собственных требований по ускорению программы преобразований или изменению процедуры;^[49]

• отказ от признания приоритета российского Учредительного Собрания и выдвижение требований о переговорах между представителями национальности и Российским государством;^[50]

• согласие на диалог с представителями новой России только при том условии, что они принимают определенные позиции по отношению к войне или к революции;^[51]

• игнорирование правительства, которое игнорирует национальность, и принятие акта об отделении de facto, не заботясь об остальном.^[52]

Как бы то ни было, представленные тенденции имели нечто общее: везде речь шла о получении нового политического статуса в виде территориальной или экстерриториальной национально-культурной автономии, внутренней автономии в рамках либерального государства в виде федерации (Bundesstaat или Staatesbund) или о получении независимого статуса в ассоциации с Россией или без нее.^[53] В ожидании этого нового статуса выдвигались требования социального порядка (например, аграрная реформа в мусульманских областях); но прежде всего, конечно, – требования политические: введение некоторых атрибутов автономии; признание принципа самоопределения; развития преподавания на местных языках и т.д.; согласие на учреждение национальных армий.
Некоторые представители меньшинств были очень чувствительны к вопросу о национальных вооруженных силах – единственной гарантии в случае перемен в ходе революции. Отношение к правительству обусловливалось его позицией по этому вопросу.^[54] Кроме того, большое внимание придавалось кадровым вопросам, утверждению религиозного равноправия, ведь у каждого национального движения имелось свое собственное содержание, свои приоритеты.

* * *

У правительства имелся общий план политики по отношению к национальностям, но сама политика оставалась далекой от того, чего в действительности желали народы России. В конечном итоге развитие ситуации зависело от российской демократии, которая обладала высшей властью в государстве.
C февраля по июль национальные движения разворачивались в различных частях Российской империи, в течение долгого времени они не достигали Петрограда (за исключением украинских и финляндских проблем). Также несомненно, что, хотя выступление татарина Максудова на съезде кадетов в конце марта подняло градус дискуссий по национальной политике (он резко критиковал русский империализм и его атаки против турецкого ислама),^[55] по нему еще нельзя было судить о действительных размерах проблемы. Тем более что первый съезд мусульман в Казани (май 1917 г.) и события в Крыму тоже не стали предметом озабоченности в Петрограде. Что же касается мер, принятых в Туркестане для взятия под контроль ситуации, созданной вмешательством горцев, то амнистия, которую им предложили, напоминала аман (традиционная форма амнистии/прощения в Средней Азии, которая не имела ярко выраженной политической окраски); ни один представитель власти в Петрограде не рассматривал эту “колониальную” проблему в контексте национальной политики.
Аналогично воспринимались поначалу и украинские события: в Петрограде, рассказывал Чернов, никто не волновался по поводу Рады, созванной 2 марта, т.к. все взоры были прикованы к Киевскому Совету и его требованиям немедленного мира.^[56] Везде в Советах, состоявших почти исключительно из русских, рассматривались самые разнообразные проблемы, но не проблема национальностей. Справедливости ради следует признать, что в Петроградском Совете с перевесом в один голос к прениям был допущен представитель Армении.^[57] Помимо этого, разумеется, были депутаты от Бунда, поляков и латышей,^[58] но внимания на “национальные” проблемы, которые эти депутаты могли поднять, обращалось мало.
Кроме того, революционеры в столице были плохо информированы об этих проблемах. По правде сказать, они мало ими интересовались.^[59] Для них вопрос о федерализме мог стоять только по отношению к Прибалтике, Грузии, Армении и, разумеется, Финляндии.^[60] В июле съезд мусульман принял обращение, в котором, между прочим, отмечал, что новая Россия уделяет мусульманам не более внимания, чем старая и что пресса, как консервативная, так и либеральная и социалистическая, пытается замолчать этот съезд (2-ой съезд – М. Ф.).^[61] В июне на Съезде Советов подобную озабоченность выражали эстонцы,^[62] им вторили представители Крыма.
В то же время представители русского населения национальных окраин настраивали общественное мнение против “реакционеров”-националистов. Неукраинские группировки Киева (ИКСОО, Совет и т. д.) осуждали Раду как самозванный орган.^[63] Совет Гельсингфорса, состоявший исключительно из русских – как и Советы в Казани, Тифлисе и т.д. – безусловно поддерживал Временное Правительство против финских “провокаторов, работавших на Германию.”^[64] В Алма-Ате крестьянский Совет (русский) предлагал “изолировать туземцев и усилить гарнизоны для преодоления национального противостояния.”^[65] Осуждение в адрес национальных движений раздавалось по всему политическому спектру, от ультралевых Циммервальда до реакционных ультраправых: шовинисты и мелкие буржуа, и этим все сказано.
Реакция солдатских Советов на требования меньшинств по учреждению национальных армий или отдельных воинских частей также показательна. 20 марта Петроградский Совет отверг в принципе такие требования, вместе с идеей учреждения “революционной армии.”^[66] В мае, в громовой атмосфере, под крики “реакция!”, Совет отверг требования украинцев о создании собственных воинских формирований, свободных от “большевистских элементов.”^[67] Ревельский Совет (Эстония), Московский Совет, русский гарнизон Киева и т.д. с тем же единением противились требованию националистов. Кроме уже существовавших латвийских частей, Петроградский Совет не допускал других исключений.^[68] В конце мая Совет возражал против учреждения польской армии – “орудия реакции, с помощью которого задушат свободы Польши после ее освобождения.”^[69]
Политическим партиям плохо удавалось примирять свои программы с “оборончеством”, в особенности учитывая давление как со стороны меньшинств, так и со стороны великороссов. И правых, и кадетов тревожило ослабление центральной власти на окраинах^[70] и усиление в обществе надежд на федерализм. “Биржевые Ведомости” писали, что “лишь когда самостоятельные части России пройдут все ступени русской цивилизации, можно будет предвидеть возможность федерализма,”^[71] а “Новое Время” выражало беспокойство по поводу тенденции к созданию национальных воинских формирований и предупреждало, что “после войск придет время внешней политики.”^[72] Правая “Русская Воля” в унисон с кадетской “Речью” утверждала, что финны и украинцы пляшут под немецкую дудку, а следовательно, их необходимо приструнить. Для кадетов проблема финских свобод и проблема падения Германии были тесно связаны между собой.^[73]
Различные съезды кадетской партии демонстрируют, как сокращались политические перспективы буржуазии по мере роста разногласий между национальными меньшинствами и российским правительством.
Кадеты всегда находились в оппозиции к федерализму, который, по их мнению, ослаблял государство. Представителям национальностей они разъясняли, что принцип федерализма не учитывал существовавшую диспропорцию между великорусской нацией и нациями, которые будут с ней федерироваться.^[74] В 1906 году кадеты предлагали экстерриториальную культурную автономию и признавали принцип первенства местных законов. В докладе Ф. Ф. Кокошкина 13 мая 1917 г. уже не было упоминаний о местном законодательстве^[75] (за исключением административных вопросов). Рекомендации Кокошкина сводились к внедрению начального образования на местном языке.
В июльском докладе Б. Э. Нольде исключалась всякая автономия территориального типа, поскольку таковая стала бы причиной угнетения национальных меньшинств на этих территориях (имелись в виду евреи, немцы, русские на Украине). В докладе Нольде содержалась рекомендация правительству взять на себя заботу по установлению для каждой национальности законов и правил. Докладчик предлагал учредить “национальные союзы”, которым будет гарантировано пропорциональное представительство и которые таким образом примут участие в этой законодательной работе.^[76]
То, насколько кадеты в национальном вопросе плыли против течения становится ясным в свете следующего факта: в конце июля 1917 г. А. А. Мануйлов вновь обращается к своей научной работе по Украине и к проекту реформы орфографии...^[77]
Отношение социалистов к требованиям национальностей тоже было неоднозначным. Будучи оборонцами, они, как и кадеты, не могли допустить ослабления государства. Будучи демократами, они считали, тем не менее, необходимым отложить реализацию демократических реформ на более позднее время, тем самым отказываясь от прежних попутчиков и невольно обнаруживая солидарность с правыми монархистами! Большинство недооценивало значения национальной проблемы. В частности, в Петроградском Совете эта проблема не удостоилась даже особой “комиссии”. От национальностей требовали снять свои требования “во имя защиты революции”, что было любимой темой Керенского.
Социалисты-революционеры находились в особо деликатной ситуации, поскольку в лице Чернова и Керенского они представляли власть. Эсеры традиционно считались защитниками националистов, в частности, украинцев, среди которых была значительная часть их клиентелы. Партия пыталась игнорировать сложившееся противоречие: на съезде в апреле национальный вопрос был практически обойден. В мае все очень ждали докладов М. Вишняка и Чернова: пришел час для эсеров выработать определенную политику и начать ее проводить.^[78] Вишняк высказался в пользу федеральной конституции (по принципу Швейцарии) с коллективной исполнительной властью. Как разъяснил Рэдкей (Radkey), вместо Staatesbund (союз государств) он предлагал Bundesstaat (союзное государство). Признание автономии было данью лояльности Украине, которая хотела обладать своими воинскими формированиями, финансами и т.д. В целом меньшинства должны были получить личную экстратерриториальную автономию и лишь Польша – полную независимость.
По сути, в этих предложениях не было ничего антилиберального, ничего, что еще три месяца назад не вызвало бы энтузиазма. Но двусмысленность позиции эсеров стала очевидной при обсуждении вопроса о представительстве национальностей в Учредительном Собрании: 6-го мая Чернов писал в “Деле Народа”, что не следует решать вопросы односторонним образом, как это делает украинская Рада.^[79] Однако на съезде эсеров это соображение Чернова привело к принятию именно одностороннего решения: Чернов отрицал принцип независимого украинского представительства, которое могло бы обсуждать проблемы с великороссами, и отстаивал идею пропорционального представительства, что делало великороссов “в одностороннем порядке” хозяевами судеб национальных меньшинств.^[80]
В апрельском номере “Рабочей газеты” меньшевики представляли Финляндию как некий особый случай, предлагая заключить прямое соглашение между Сеймом и Учредительным Собранием. В июне меньшевики упрекали правительство за пассивность в этом вопросе.^[81] Но в том, что касалось Украины, меньшевики были непримиримы, “поскольку это национальное движение показало себя как националистическое и реакционное, участвующая в нем буржуазия и крестьянство борется против Советов. К тому же, федерализм (областничество) находит там союзников среди реакционеров типа А. Шульгина.”^[82] Располагая лояльностью евреев и армян, а также поддержкой среди грузин, меньшевики-оборонцы могли с легкостью осуждать национальное движение украинцев, которое для них было совершенно чуждым.
Точку зрения меньшевиков прекрасно выразили М. И. Либер и В. С. Войтинский на Съезде Советов в середине июня: “В данный момент, — объяснял Либер, — не следует высказываться в пользу Декларации прав народов; разговоры о самоопределении ничего не значат до тех пор, пока не будут найдены гарантии сосуществования народов.”^[83] Либер имел в виду, что прежде всего нужно вместе обеспечить победу над центральными державами – врагами свободы народов, и лишь освободив Европу от угрозы германского империализма, можно начать обсуждение модели сосуществования, основанной на соблюдении принципа права народов на самоопределение. Тем не менее, чтобы националисты не вообразили, что эти теоретические выкладки служат оправданием великорусского шовинизма, Войтинский потребовал, чтобы съезд принял “общий принцип признания за каждой нацией права широкой автономии.” Но меньшевики возражали против любой попытки отдельно урегулировать национальный вопрос, поскольку дело происходит на съезде, “неоднородно представляющем Россию” и поскольку лишь Учредительное Собрание может регулировать этот сложный вопрос.
Представители левого крыла меньшевиков, люди типа Ю. О. Мартова, М. А. Натансона и группы, сплотившейся вокруг журнала “Новая Жизнь”, использовали гораздо более радикальный язык. Они считали, что формула о праве народов на самоопределение только оправдывает аннексии. Поскольку нигде, от Украины и до Кавказа, не было подлинно демократических режимов, всякое волеизъявление народа, с точки зрения левых меньшевиков, было бы мошенничеством.^[84] По сути, в этом вопросе они очень близко подходили к позиции большевиков.
Большевистская позиция была определена в тезисах Ленина на апрельской конференции. Резолюция по национальному вопросу гласила: “За всеми нациями, входящими в состав России, должно быть признано право на свободное отделение и на образование самостоятельного государства. Отрицание такого права и непринятие мер, гарантирующих его практическую осуществимость, равносильно политике захватов и аннексий. Лишь признание пролетариатом права наций на отделение обеспечивает полную солидарность рабочих разных наций и способствует действительно демократическому сближению наций... Вопрос о праве наций на свободное отделение непозволительно смешивать с вопросом о целесообразности отделения той или другой нации в тот или иной момент. Этот последний вопрос партия пролетариата должна решать в каждом отдельном случае совершенно самостоятельно, с точки зрения интересов всего общественного развития и интересов классовой борьбы пролетариата за социализм.”^[85] Исходя из заявленной позиции, резолюция провозглашала широкую областную автономию (не уточняя, для каких именно “наций”) и категорически отвергала культурно-национальную автономию.^[86]
Этот текст отражал точку зрения левых большевиков типа Г. Л. Пятакова и, в меньшей степени, Сталина, которые считали ересью вынесение национального вопроса за рамки теории классовой борьбы. Резолюция от этого не стала менее формальной, хотя в ней подчинение национальной борьбы логике пролетарской революции было обозначено менее жестко, чем у Сталина.
В мае и в середине июня на Съезде Советов Л. Каменев и А. Коллонтай разъяснили, какие именно нации имеет в виду партия большевиков в своей Резолюции: речь шла о Финляндии, Польше, Армении, Украине и Туркестане. Решительно осуждая политику Временного Правительства в отношении этих народов,^[87] большевики не давали четких указаний, когда они сами намереваются осуществить резолюцию на практике. Так, они предлагали в марте заключить “соглашение” с Финляндией.^[88] Что касается других народов, то здесь большевики откладывали применение права на отделение до мирных времен, о чем, правда, предпочли не объявлять открыто.^[89] О противоречивости позиции большевиков свидетельствовало существовавшее несоответствие между одобренными Съездом тезисами и позицией делегатов съезда от национальных окраин. Особенно решительно эта часть делегатов большевистского съезда осуждала реакционный и мелкобуржуазный характер проявлений национализма на Украине и в Казани,^[90] считая соответствующие национальные движения препятствием на пути развития Революции. Однако в конечном итоге все объединились вокруг тезисов Ленина. Такой разворот в позиции большевиков вызвал удивление у других социалистов, тем более, что до апрельского съезда только один Ленин защищал право на отделение.
Виктор Чернов впоследствии сожалел, что движение национальностей, которое могло бы стать великой созидательной силой, было трансформировано в силу разрушительную. До конца апреля именно он и его соратники упускали эту возможность. Большевики же, напротив, сумели ею воспользоваться: с этого момента именно они будут эксплуатировать потенциал национальностей.

* * *

В работе Петроградского Совета отразилась вся эта неопределенность. Тем не менее, 23 апреля Совет высказался в пользу национально-культурной автономии меньшинств,^[91] что, несомненно, должно было удовлетворить желания национальностей.
Однако в силу различных обстоятельств заключительная резолюция июньского Съезда Советов отразила определенное “полевение” политики, которого никто не предвидел. Свою роль в этом сыграл киевский Универсал от 10 июня:^[92] реакционный или нет, украинский национализм теперь предстал силой, с которой следовало считаться. Затем Съезд вынужден был учитывать позицию большевиков, поражавшую своим политическим реализмом. Целый ряд поддерживавших большевиков социал-демократических партий (латыши, литовцы и др.) усилили их позиции именно тогда, когда готовилось сражение между режимом Февраля и его противниками. Большинство ораторов на съезде осуждали политику Временного Правительства, неспособного следовать темпу Революции. Заключительная резолюция^[93] ярко отразила наметившиеся противоречия между старыми позициями и новыми реалиями. Национальный вопрос все еще рассматривался в пределах, обозначенных меньшевиками, т.е. в революционной перспективе. Главным императивом оставалась защита Революции, для чего признавалось необходимым как гарантировать права наций, так и избрать Учредительное Собрание (тема Керенского). Тем не менее, “полевение” позиции съезда выразилось в том, что для укрепления победы Революции и консолидации демократии признавалось необходимым проводить децентрализацию управления и предоставить свободу для реализации демократических инициатив национальностей. Помимо этого, социалистические организации единогласно призвали правительство признать право народов на самоопределение, вплоть до полного отделения (существенное новшество!). Наконец, резолюция призвала правительство принять некоторые децентрализаторские меры в культурной области.
В последнем пункте резолюции решительно осуждались любые односторонние решения национальных вопросов до созыва Учредительного Собрания, так же как и возможные демарши национальностей, способные породить опасные для Революции конфликты на национальных окраинах (очевидный намек на украинскую ситуацию).
Применительно к Финляндии в резолюции содержались противоречивые заявления. Предполагалось, что ни одно решение не может считаться окончательным до его утверждения Учредительным Собранием. Решения же должны приниматься в форме двухсторонних соглашений. Таким образом, в некотором смысле резолюция признавала суверенитет Сейма. Съезд призывал финскую демократию помочь в укреплении российской революции, которая одна может эффективно гарантировать свободы финнов.
В случае с Украиной Совет обещал революционной украинской демократии свою поддержку во время дебатов в Учредительном Собрании. Совет также предлагал создать для всех народов Украины представительный орган и призвал Временное Правительство прислушаться к мнению украинцев в этом вопросе.
Несмотря на частичное “полевение”, в целом съезд единогласно отказался удовлетворить запросы национальностей в полном объеме и немедленно. Наиболее нетерпеливые национальные движения обвинялись в пособничестве военному противнику и контрреволюции.
С этого момента уже нет явной необходимости учитывать позицию западных держав и их возможное давление на Временное Правительство в национальном вопросе. Политика правительства по отношению к национальным меньшинствам теперь зависела от российской демократии.^[94] Оно больше не могло ей противоречить. В то же время корректировалась и позиция Запада, особенно после Стокгольмской конференции, на которой национальности получили шанс на самом высоком уровне представить свои требования.^[95]
В равной степени на ситуацию оказывал влияние фактор ожидания – инерционный фактор. Перспектива победы лишала смысла все попытки заключения мира. Заключение мирного соглашения воспринималось как удел дипломатов или вопрос давления социалистов на свои правительства,^[96] а пока следовало урегулировать все деликатные проблемы с национальностями. Но именно здесь возникали серьезные опасения: поскольку каждая национальность предъявляла те или иные требования, казалось, что все национальности так или иначе придут к отделению.^[97]
Если правительство и могло согласиться на некоторые требования национальностей в культурной сфере, то нужды войны, которым отдавался приоритет, плохо согласовывались с военными требованиями меньшинств. Если бы эти требования были удовлетворены, они привели бы к дезинтеграции имперской армии. До начала наступления на фронте буржуазные министры и социалисты были солидарны в своем отказе поддержать эти требования. Керенский, Совет и большевики объединились в недоверии к национальным вооруженным формированиям, которые Революция, скорее всего, не могла бы контролировать. Несколько раз правительство запрещало “военные” съезды.^[98] Оно также безуспешно пыталось сопротивляться созданию национальных воинских частей. 18 мая правительство вынужденно согласилось с созданием украинского полка. Спустя 20 лет Чернов признавал, что тремя неделями раньше такая реакция правительства казалась невозможной.^[99]
Оставались еще требования политического порядка: до июля их наиболее решительно выдвигали Украина и Финляндия. Чернов хорошо продемонстрировал, что украинское национальное движение объективно ориентировалось на деревню.^[100] Несомненно, руководителями его были буржуа и интеллектуалы, но они вели борьбу, которая отвечала интересам крупных и мелких землевладельцев, боявшихся, что аграрная реформа положит конец их привилегированному положению. Именно это придавало украинскому движению его силу. Социал-демократы (русские в городах) не видели в этом движении выражения своих интересов. В Совете они боролись с украинским движением так же, как и с городскими капиталистами, интересы которых были связаны с индустриализацией региона. И только социалисты-революционеры (российские и украинские), традиционно сильные на местах, желали примирить все интересы. Грушевский, друг Керенского, который входил в состав украинской Рады, был захвачен потоком событий. В Петрограде проекты украинцев тонули в недрах контролировавшейся кадетами администрации.
В мае 1917 года украинская делегация, назначенная Радой, прибыла в Петроград. Газеты, даже социалистические, отказались признать ее резолюции, а Совет, заставив членов делегации прождать три дня, переадресовал их правительству. К большому огорчению членов делегации, их приняла лишь юридическая комиссия (кадетская). Ниже, пункт за пунктом приводятся ответы этой комиссии на требования украинцев:^[101]

1. Признание принципа автономии. Ответ: Вне компетенции Временного Правительства; может быть решено лишь Учредительным Собранием.

2. Участие Украины в мирной конференции. Ответ: это незаконно, так как Украина не является государством.

3. Назначение министра по делам Украины в Петрограде. Ответ: Невозможно, так как границы Украины еще не определены.

4. Создание украинских воинских частей. Ответ: Вне компетенции, это зависит от Военного Министерства.

5. Украинизация общественной жизни и преподавание украинского языка. Ответ: Предложение может быть рассмотрено, но финансирование будет производиться местными административными органами.

Правительство давало понять украинской делегации, что оно склоняется к варианту национально-культурного самоопределения. На этом разговор был закончен.
Посещения лидеров кадетов, народников, социалистов и т.д. убедили делегатов, что им нечего ожидать и от “русской демократии”.^[102] Грушевский извлек уроки из этих событий и Рада провозгласила свой первый Универсал, т.е., коротко говоря, свой первый суверенный закон (10/23 июня 1917 года). Это прозвучало как раскат грома в Петрограде, и раздражение пересилило все иные соображения.
В Совете, где назревал конфликт с министрами, правительство обвиняли в том, что оно позволило ситуации зайти так далеко. Сам Керенский, чье наступление на фронте провалилось,^[103] продолжал поддерживать контакты со своими украинскими друзьями. Он уступил Киеву, подписав, без ведома буржуазных министров, протокол, который позволял правительству спасти лицо: Временное Правительство признавало существование “Генерального Секретариата” Украины, члены которого назначались Радой с согласия Петрограда; функции этого органа должны были быть установлены без промедления. Учредительное Собрание должно было подтвердить это соглашение. Равным образом, допускался принцип референдума на Украине.^[104] По возвращению из Киева Керенский, Церетели и Терещенко приложили все усилия для того, чтобы соглашение приняли их буржуазные коллеги, а затем и Учредительное Собрание. Министры-кадеты заявили о своей отставке. Они были в ярости от того, что заключенный договор поставил российское государство перед свершившимся фактом и породил опасный прецедент (“Речь” от 2 и 3 июля).^[105]
Отношения правительства с Финляндией развивались в другом контексте. Фактически социалистический блок имел большинство в финском Сейме. С самого начала Революции Сейм объявил о своей солидарности с новой Россией, тогда как финское общественное мнение лишь сожалело, что содержание Манифеста не было еще более революционным.^[106] Потом оказалось, что Февральская Революция отчасти поддерживает политику царизма, и тогда лидер финских социал-демократов Токои заявил, что “победа России в войне будет несчастьем для Финляндии.”^[107] С этого момента его группа требовала независимости, тогда как буржуазные партии (бывшие в меньшинстве) оставались на позициях выжидания.
По отношению к финнам Временное Правительство колебалось в пределах от поддержки финских шагов до бездействия. В то время как Юридическая Комиссия постановила, что законодательные акты Финляндии, подтверждавшиеся прежде царем, находятся теперь в компетенции Временного Правительства,^[108] сам Керенский не протестовал против решения правительства от 24 мая, которое зарезервировало право на определение будущих отношений между Финляндией и Россией за Учредительным Собранием (России). Применительно к Великому Княжеству это решение было шагом назад.
Правительство продолжало и ограничительную политику, запретив определенные виды экспорта в Финляндию.^[109] Несомненно, это было ответом на отказ Сейма оплачивать импорт правительства, “которое продолжает войну.” В результате был взят определенный тон, и на заявления финнов правительство отвечало даже более решительно, чем Советы, которые все еще были настроены миролюбиво.^[110] Именно Совет послал делегацию в Гельсингфорс, которая вернулась расстроенная требованиями финнов.^[111] Финский Сейм готовил проект закона, задумывавшийся еще в марте, о новых отношениях между Россией и Финляндией. В проекте не упоминался ни суверенитет России, ни губернаторская власть. Чтобы еще более подчеркнуть свою непреклонность, Токои обратился к российской демократии через голову правительства и Совета, предложив ей помощь финских социалистов, “если принцип независимости будет принят.” Этот маневр приобретает особый смысл, если рассматривать его в контексте эволюции, наметившейся на Съезде Советов, и в преддверии июльских событий
30 июня “Известия” поместили статью профинского содержания. Когда разразилось восстание, финские эсдеки провели через Сейм проект закона, провозглашавший независимость, так как в случае победы восстания декларация независимости уже не должна была бы ратифицироваться российским правительством. Ненависть к России достигла таких масштабов, что на ней сыграли, дабы привлечь на свою сторону некоторых буржуазных депутатов, придав революционной борьбе эсдеков национальное измерение, гарантировавшее успех. Таким образом, Финляндия желала отделиться и оценивала Февральскую Революцию как недостаточно революционную. Украина, напротив, выдвинула требования об отделении лишь с приходом Октября.
IV. С Июля по Октябрь. Реакция и распад.

Временное Правительство, ободренное своими успехами в борьбе против большевистствующих ультралевых, после июльских событий перешло к политике реакции, которая ударила по финнам, украинцам, а также по другим национальностям окраин, пытавшимся с некоторым запозданием осуществить свои требования.
Милюков хорошо проанализировал этот процесс на примере Финляндии: связанные со своими сообщниками эсдеками в Петрограде, финны выпустили Манифест о независимости (о правах Сената). Но “коалиция” в Петрограде победила, и финнам пришлось трубить отступление. После 12 июля, смущенно оправдываясь, финны объясняли, что акт 5 июля являлся лишь приготовлением к будущему. Но, в первый раз, заключал Милюков, правительство действовало твердо, что произвело большое впечатление.^[112] Правительство провело аресты социал-демократов в Гельсингфорсе. Более того, 18 (31) июля правительство распустило Сейм и назначило новые выборы на первое октября.
На фоне реакционных мер правительства меньшевики и эсеры также осудили инициативу финнов.^[113] Когда 11 (25) июля финские социал-демократы прибыли в Петроградский Совет, чтобы объяснить свои действия, они получили сухой ответ: “Декреты касательно высших прав Финляндии должны провозглашаться правительством, а взаимоотношения должны решаться Учредительным Собранием.”^[114] “Рабочая Газета” и “Новая Жизнь” сдержанно покритиковали репрессивную и “бестактную” политику правительства в отношении Финляндии.^[115] Лишь большевики высказались в пользу финской независимости. Правда, слово “независимость” они не употребляли. Речь шла только о “правах” Финляндии.^[116]
В то время как в Финляндии ширилось забастовочное движение, губернатор принимал меры по предотвращению заседаний Сейма, которые некоторые члены палаты все еще намеревались проводить.^[117] В результате в Сейме образовалось несоциалистическое большинство, с которым правительство вступило в полуофициальные переговоры, сделав ему несколько уступок. Но Финляндия уже двигалась в направлении гражданской войны: социал-демократы, побежденные на выборах, заявили, что у них “имеются иные способы действовать,” что предвыборная борьба проходила в обстановке “террора”, а финская буржуазия, поддерживавшая российское правительство, уже сформировала “группы самообороны”. В свою очередь, социал-демократы учредили “красную гвардию”, связанную с военизированными российскими большевиками.^[118]
Когда пришел Октябрь, социал-демократы объявили о своей верности “Революции”, а буржуазный Сейм, напротив, провозгласил независимость Финляндии – расклад сил, иллюстрирующий тезис марксизма-ленинизма о соотношении борьбы классов и национальностей.
На Украине компромиссное соглашение 3 июля оставалось половинчатым: признанная Временным Правительством, Рада подчинилась его юрисдикции.^[119] Генеральный Секретариат, составленный по соглашению между Радой и столицей, обладал властью от имени Временного Правительства. Раде же была поручена работа по выработке статута Украины, который должен был быть представлен Учредительному Собранию. Рада предлагала только вариант принципиального соглашения, которое дополнялось содержательным протоколом. Но когда Киев и Петроград совместно составляли текст протокола, возникли значительные разночтения. Придя в себя после июльских дней, кадетские юристы попытались “компенсировать ущерб” за счет украинцев, предлагая им текст, который лишь в очень малой степени отвечал их ожиданиям. Генеральный Секретариат предполагалось превратить в простой административный орган – исполнителя приказов, поступающих из Петрограда (5 августа).^[120] Этот текст спровоцировал бурные дебаты в Раде, но, несмотря ни на что, его рассмотрели и в конце концов приняли. Тому было две причины: мобилизация неукраинских меньшинств (русских, евреев) вокруг принципа автономии (политика меньшего зла) и авантюра Корнилова, которая подтолкнула представителей российской демократии к сплочению. В результате, между Киевом и Петроградом было подписано второе соглашение, но оно оставалось потенциально нестабильным.
Удовлетворенные фактом признания их “индивидуальности”, украинцы, как и финны, желали предотвратить возможные развороты Революции. Для этого они предложили созвать собственную учредительную ассамблею. Несмотря на тот факт, что по настоянию неукраинских меньшинств из ее названия было убрано слово “суверенная”, эта ассамблея по своему статусу не могла подчиняться российскому Учредительному Собранию. Более того, у Петрограда спрашивали разрешение на проведение в Киеве съезда “народов России.”^[121] Ожидалось, что правительство пошлет на него своего делегата.^[122] Заключительная резолюция Съезда Народов России, целью которого провозглашалось превращение “тюрьмы народов в храм свободы”, содержала пожелание о созыве учредительных ассамблей, которые установили бы политический режим и определили бы тип взаимоотношений с федерацией народов России для каждого народа. На этом съезде Украина играла роль двигателя, способного сломать древнее русское государство.
Для Петрограда это было уже слишком. Более того, обращаясь к центральным державам и шантажируя Временное Правительство,^[123] украинские организации все более вовлекались в сражения самой Революции и все чаще – на стороне противников Временного Правительства. Русско-украинский диалог был на грани срыва,^[124] когда разразился Октябрь – в тот момент в Киеве находились украинские националисты и значительная часть русских и украинских большевиков, образовавших с ними коалицию против режима Февраля.^[125]
До июля 1917 года правительство и общественное мнение игнорировали национальное и революционное движение, которое пробудило мусульманский мир.^[126] Во-первых, оно было представлено татарской буржуазией, связанной либо с кадетами, либо с меньшевиками и эсерами.^[127] Во-вторых, казалось, что выдвигаемые этим движением политические и социальные требования вполне могут подождать до созыва Учредительного Собрания.
Всероссийский съезд мусульман сухо принял представителя правительства, а затем осудил правительственную внешнюю политику.^[128] Сам по себе этот факт не очень обеспокоил Петроград. Но когда мусульмане попросили санкции на проведение “военного съезда”, то получили отказ.^[129] Съезд, тем не менее, состоялся в мае 1917 года и продемонстрировал, насколько хрупким было единство мусульманского мира: в “централистской” позиции татар, которых предпочитали деятели Февраля, была пробита брешь теми, кто предлагал учреждение “демократической федеративной республики на территориально-национальной основе.” С этого момента в мусульманском движении (среди киргизов, башкир, в Баку и т.д.) укрепляются центростремительные силы, а татары остаются практически единственными защитниками планов развития институтов, которые стали бы общими для всей мусульманской нации. Они провозгласили национально-культурную автономию тюрко-мусульман России. Таким образом, не дожидаясь созыва Учредительного Собрания, они встали в авангарде мусульманского движения, и большевики, поддержавшие их заключительную резолюцию, не ошиблись (конец июля).
Речь все же не шла о разрыве с Петроградом. Чтобы предотвратить радикализацию мусульманского национального движения, в столицу прибыла делегация для встреч с правительством, которая предлагала ему помощь мусульман против большевиков (после июля), а затем и против корниловского путча (20 июля) в обмен на участие в правительстве. Временное Правительство не возражало и даже пошло на учреждение мусульманского полка. Но Чхеидзе и Церетели были против вхождения мусульман в правительство на том основании, “что не национальности, а партии должны участвовать в правительстве”.^[130]
Правительство и общественное мнение уделяло больше внимания делам на Кавказе, где многое зависело от симпатий населения к Турецкой Империи. С июля по октябрь в “Новом Времени” появилось много редакционных статей на тему “Кавказ в опасности”, причем не всегда “опасность турецкая” отделялась от “опасности горской”.^[131]
Репрессии обрушивались, как и прежде, на те народы, которые подозревались в стремлении к отделению. Более всего они имели место даже не на Кавказе, а в Крыму, где муфтий был арестован за воззвание, в котором призывал мусульманских солдат не участвовать в войне с внешним врагом. Пострадали и киргизы. Инициаторами репрессий против них были русские поселенцы, призвавшие на помощь Петроградский Совет, который принял обращение к киргизам: им предлагалось жить в мире с поселенцами до созыва Учредительного Собрания.^[132]
Таким образом, “внимание” Февральской Революции к национальным меньшинствам выражалось по-разному, в зависимости от того, насколько эти меньшинства были готовы принять политику правительства.
Применительно к киргизам и населению Туркестана вообще сложно говорить о какой-либо “национальной политике”. По крайней мере, к Туркестану в Петрограде относились как к зависимой территории: вначале пообещали введение “нового порядка”, а затем объявили, что аграрная реформа в этих областях проводиться не будет, что тут же вызвало негативную реакцию “туземцев.” За исключением нескольких административных реформ правительство Керенского, по сути, ничего для Туркестана не сделало, если не считать издания прокламации в чисто колониальном стиле в ответ на тревожные для центра новости.^[133]
Лишь Хива и Бухара дождались подразумеваемого признания своей “индивидуальности”, поскольку обитатели этих “эмиратов” были лишены права избирать в Учредительное Собрание. Не усилило ли это позиции феодалов этих ханств?
Напротив, националистическое движение чагатаев полностью игнорировалось. Лишь когда в результате голода летом 1917 года население Туркестана начало реформировать свою жизнь самостоятельно, это вызвало беспокойство русских поселенцев. Ничего из того, что происходило на съездах, собиравшихся в Ташкенте или Коканде, не достигало Петрограда, где преобладали иные заботы.
Поражение в Финляндии и на Украине, неудача мусульманской политики, неудовлетворенность эстонцев и литовцев – таков был итог деятельности правительства в национальном вопросе накануне Московской конференции.^[134] На ней были слышны лишь голоса евреев, армян,^[135] грузин – эсеров или лояльных меньшевиков. Насколько нам известно, организации, наиболее враждебно настроенные по отношению к правительству (Социалистический комитет Казани, Крымская Милли Фирка и т.д.), даже не прислали на конференцию своих представителей.
Давление национальностей на центр стало настолько сильным, что 28 сентября правительство приняло декларацию, по духу близкую резолюции июньского Съезда Советов: “Признание права на самоопределение всех народов будет установлено на основаниях, установленных Учредительным Собранием”.^[136] Правительство, кроме того, предложило сформировать комиссии по каждой национальности с целью подготовки дебатов на Учредительном Собрании: через семь месяцев после отречения царя!
Час истины настал, наконец, в октябре, когда, в рамках подготовки к Парижской конференции, бюро Съезда Советов дало свои инструкции М. И. Скобелеву (меньшевику).^[137] Россия признавала полное право Польши, Литвы и Латвии самостоятельно распоряжаться своей судьбой. Терещенко, министр иностранных дел и преемник Милюкова, тем не менее, заявил, что если эти три страны станут независимыми, Россия утратит выход к свободным морям.
На временном Совете Республики Милюков поражался тому, что в этих условиях Терещенко следует линии Совета. Он получил неожиданную поддержку в резолюции Совета крестьянских депутатов, также озаглавленной “Инструкция Скобелеву”. Вслед за правительством и Советом Рабочих и Солдатских Депутатов, Совет крестьянских депутатов одобрял формулу “мир без аннексий и контрибуций на основе права народов на самоопределение.” Пункт 2 резолюции уточнял, что формула эта также применима к народам России, но, добавлялось в инструкции, “территория российского государства должна оставаться неизменной...” Чернов (эсер) и Дан (меньшевик) защищали эту версию “национальной политики” на Временном Совете Республики. Дан пояснял, в частности, что программа Революции включает в себя требование дать народам право на самоопределение, но это не означает, что они должны получить независимость. Право на самоопределение, продолжал Дан, должно способствовать сохранению тесных связей с Россией, и получившие это право народы должны остаться в составе свободной России.
В этом было что-то от ленинизма, с той лишь разницей, что, говоря примерно то же самое, большевики поддерживали движение народов к независимости и ослабляли тем самым “буржуазное” государство. Меньшевики и эсеры противились самостоятельности национальностей и стали мишенью для объединившихся большевиков и националистов.
С февраля по октябрь проблема национальностей оставалось далекой от разрешения – более того, ситуация продолжала ухудшаться. В феврале меньшинства еще питали надежды, октябрь они встретили глубоко разочарованными. Кроме того, так или иначе, они уже конституировались в качестве государств в государстве. Именно эту ситуацию и унаследовал большевизм.
Неудача Февральской Революции может быть объяснена причинами разного порядка. Буржуа и социалисты, движущая сила нового режима, недооценивали или плохо понимали национальные проблемы; декларация 19 марта/2 апреля поставила вопрос об угнетении индивида, но не признала за народами самостоятельности, тем самым унизив чувство национального достоинства. Более того, заботой буржуа было укрепление структуры государства, властителями которого они собирались стать; “права” национальностей были помехой на этом пути, поэтому их либо игнорировали, либо нарушали. Социалисты же придавали своей миссии универсальное значение. Сражаясь с Германией, они предлагали решение, которое освободит все человечество. Нетерпение “наций” раздражало этих интернационалистов, которые считали, что вот-вот начнется новая эра, в которой все эти требования уже не будут актуальны. Несомненно, как первые, так и вторые еще недавно сотрудничали с национальными движениями в борьбе с царизмом. Им были сложно вообразить, что между их целями и целями их братьев - буржуазии и социалистов национальных окраин – могут быть непримиримые противоречия. И когда после апреля 1917 года большевики в свою очередь стали заигрывать с национализмом (на этот раз объединяясь против деятелей Февраля), социалисты и буржуа были возмущены. Столкнувшись лицом к лицу с этой новой угрозой, они стали искать союзников там, где те еще могли быть, т.е. среди консервативных элементов. При этом они пожертвовали “доктринальной чистотой.”
Непоследовательные деятели Февраля, в силу самой природы созданного ими режима, не смогли предложить национальным движениям ничего кардинального. Подобно царю, буржуазия и сотрудничавшие с ней социалисты вели борьбу с теми народами, которые, в силу объективных причин, ориентировались на противников России в войне. Находясь под прессингом со стороны национальных меньшинств, деятели Февраля уклонялись от уступок, ссылаясь на необходимость защиты Революции, что для них означало защиту российского государства. Как заметил В. А. Маклаков (которого сложно подозревать в пристрастности), они защищали империю, и использовали насилие, хотя хотели отменить и то, и другое.
Сотрудничество социалистов и буржуазии исключило всякую реформу структур управления, в особенности – на национальных территориях, которые, подобно Украине или Центральной Азии, представляли собой “охотничьи угодья” русского и западного капитализма.
Добавим, что деятели Февраля пытались (их добрая воля очевидна) идти навстречу требованиям национальных меньшинств, но они не могли действовать решительно: реакция солдатских (русских) Советов, поселенцев (русских) в Центральной Азии и на Кавказе, реакция профессоров (русских) Киевского университета или Совета рабочих (русских) депутатов Гельсингфорса демонстрирует, что русская нация была охвачена неосознанным шовинизмом, который часто прикрывался риторикой интернационализма и патриотизма.
Переломить эту ситуацию не могла ни война непримиримых интересов, ни компромисс между ними, ни отказ от решения проблем (например, передача аграрного вопроса в ведение Учредительного Собрания), а только ураган реформ, который затянул бы и русских, и представителей меньшинств в круговорот сотворения нового мира. Именно это и попытаются осуществить большевики.