В 2001 году в Воронеже под редакцией А. Ю. Минакова вышел первый выпуск сборника научных трудов “Консерватизм в России и мире: прошлое и настоящее”. Редакционная коллегия обещает сделать издание регулярным. В таком случае у него есть шанс стать всероссийским научно-координационным центром по изучению консерватизма. Уже первый выпуск вышел за рамки местного университета и объединил исследователей из Воронежа, Москвы, Барнаула, Перми и Томска. А раз есть надежда на будущее, то имеет смысл оценить полученный опыт воронежских коллег.
Оглавление сборника свидетельствует, что он имеет традиционную для тематических изданий структуру: методологический раздел и два “географических” - консерватизм в России и консерватизм в мире. Однако фронтальное прочтение текста выявляет его иную структурированность, вытекающую из мировоззренческих и, соответственно, методологических позиций авторов статей. Но об этом позже.
Сразу скажу, что сборник любопытный. Он уже получил признание у читателей, и тираж в 500 экземпляров разошелся чрезвычайно быстро. А. Ю. Минаков относит это на счет удачно выбранной темы. Но так ли это? То, что тема консерватизма сейчас вышла на авансцену и политики и науки, очевидно. Свидетельством тому – сменившаяся за последние годы риторика СМИ и отечественных политиков разного уровня, проводимые правительством конкурсы студенческих и аспирантских работ, каталоги издательских новинок. До читателя доводится мысль о конструктивной роли консерватизма в истории, его альтернативности модернизационным процессам. Ощущая востребованность темы и наличие рынка сбыта для соответствующей интеллектуальной продукции, редакторы сборника в предисловии, являющемся по существу программной статьей, попытались формализовать читательские ожидания и определить принципы отбора материала в издание.
Что же ожидалось от авторов? Судя по текстам ряда публикаций – социальная реабилитация консерватизма вообще и отечественного в частности. Как утверждают авторы, консерватизм был извращен, а на самом деле “для него характерен культ не только сильного государства, церкви, религии и нравственности, но и семьи, школы, армии, патриотизма, самобытной национальной культуры, то есть тех общественных институтов, которые выступают основными проводниками и хранителями традиции.” (А. Ю. Минаков, С. Г. Алленов - С. 5). К тому же русский консерватизм дал “наиболее приемлемую, реалистическую и прагматическую концепцию внешней политики” (А. А. Слинько - С. 21). Позитивный потенциал консерватизма особенно очевиден, по мнению авторов сборника, при сопоставлении его с либерализмом и другими реформаторскими идеологиями. “Преуспев в разрушении, преобразователи оказались несостоятельны в созидании и теперь сами призывают к поиску национальной русской идеи, а последнюю без осмысления традиций невозможно сформулировать.” (Л. М. Искра - С. 129). Таким образом, консерватизм признается хранителем традиции.
Борясь за чистоту веры и собственных рядов, сторонники консерватизма должны отмежеваться от примкнувших и сомневающихся. “Далеко не все, – пишет один из авторов, – называющие себя сегодня модным словом ‘консерватор’, реально осознают то глубокое содержание, которое скрывается за данным понятием.” (А. В. Репников - С. 9). Очевидно, это содержание и должен раскрыть данный труд.
Приведенные цитаты отражают довольно представительную, но не единственную авторскую позицию. Объединив тексты по признаку разделяемых авторами убеждений, мы получим несколько авторских сообществ: “сторонников консерватизма”, “академиков” и “постмодернистов”. В первое сообщество вошли политологи А. В. Репников и А. А. Слинько, во второе – историки А. Ю. Минаков, О. А. Иванов, М. Д. Долбилов, Л. М. Искра, О. А. Милевский, В. Ю. Рылов, Ю. И. Кирьянов, Д. Д. Богоявленский, Т. З. Шмидт, С. Г. Алленов, О. Ю. Пленков, С. В. Кретинин, О. Б. Подвинцев, а третье “сообщество” существует в единственном лице философа М. А. Прасолова. Похоже, принадлежность к разным областям гуманитарного знания программирует разные дискурсы темы.
Для двух первых “сообществ” характерно признание необходимости реабилитировать консерватизм. Но для политологов такой призыв означает создание нового политического фетиша, маркер для опознания “своих” и “чужих.” А так как политическая мода смешала языки оппонентов, то Репников предложил простой и проверенный метод – ввести понятие “подлинный консерватор.” Примечательно наполнение нового термина: “Подлинный консерватизм всегда ставил во главу угла благо России и населявшего её народа.” (С. 16).
Развивая идею своего московского коллеги-политолога, А. А. Слинько утверждает применимость рекомендаций, высказанных в середине XIX века Н. Я. Данилевским и К. Н. Леонтьевым, “для воссоздания отечественной политики ‘здравого смысла’ в международных делах.”(С. 21). При этом автора не смущает тот факт, что рекомендации классиков давались применительно к иной политической ситуации. Классика не устаревает, ею надо только уметь пользоваться.
В отличие от политологов, участники сборника – историки больше обеспокоены выведением проблематики консерватизма с научной периферии, преодолением стереотипов массового исторического сознания, сформировавшихся в советское время. На это направлена декларативная часть целого ряда статей. Но, независимо от неё, публикациям историков, выполненным в рамках традиционной позитивистской методологии, свойственен “академизм” и политическая отстранённость.
Основную часть сборника составляют публикации с историко-биографическими сюжетами, и этим, я думаю, данное издание привлекательно для читателя. В избранных персонажах, а также в добротности источникового анализа мне видится успех предприятия воронежских коллег. Заинтересованный читатель найдёт в сборнике оригинальный материал о личностях - символах эпохи. “Русский” раздел представлен индивидуальными (М. Л. Магницкий, С. С. Уваров, М. Н. Муравьев, Б. Н. Чичерин, Л. А. Тихомиров, Н. Е. Марков) и коллективными портретами (Русское Собрание /1901-1917/, Отечественный Патриотический союз /1915-1917/, Совет Министров /1905-1917/). “Европейская” часть представлена Г. фон Берлепшем, Мёллер ван ден Бруком, Э. Юнгером, Э. Францелем и британскими консерваторами 1940-1960-х годов.
Герои сборника – люди весьма достойные. Но каковы критерии их отбора для участия в данном тематическом издании? Судя по словам одного из авторов, исследуемые персонажи – люди, “чьи убеждения по тем или иным вопросам подходят под категорию ‘консервативный’.” (М. Д. Долбилов - С. 111). Всё бы неплохо, но проблема в том, что исходная категория не определена. У меня сложилось впечатление, что основным критерием служило признание данных персон консерваторами в советской историографии. Вследствие этого они находились за пределами исследовательского поля. Сейчас, получив статус “незаслуженно репрессированных”, они нуждаются в научной реабилитации.
Имена многих исторических персонажей, наполняющих страницы сборника, “на слуху” у читателей, но историографическая их судьба неоднозначна. Например, о М. Л. Магницком, имя которого присутствует во всех учебниках российской истории, упоминается в каждом исследовании, посвященном александровской эпохе, за последние сто пятьдесят лет не написано ни одной монографии. А авторы очень немногочисленных публикаций XIX века явно находились под негативным впечатлением от рассказов их современников-мемуаристов. Собранный из разных архивохранилищ страны уникальный источниковый материал позволил А. Ю. Минакову воссоздать яркий, полный противоречий, свойственных живому человеку, образ Магницкого-консерватора.
О теории “официальной народности” не слышал в нашей стране разве что дошкольник. Между тем лишь немногие преподаватели могут объяснить, почему одна и та же триада “православие, самодержавие и народность” в устах С. С. Уварова является “охранительной”, а исходя из уст славянофилов, становится оппозиционной и либеральной.
Примечательно, что, если строго следовать заявленной авторами сборника теме, придется признать, что целый ряд персонажей ей явно не соответствует, и авторам приходится ограничивать свой анализ “эволюцией взглядов,” отречением от либерализма и т.п. сюжетами. Словом, сборник не только не проясняет существо русского консерватизма, но и не проводит границ консерватизма как идеологии в целом. Читатель найдет в сборнике примеры различных проявлений консерватизма. История Нового времени явила миру весь спектр политических установок личности и социальных групп. Прочитывая издание текст за текстом, улавливаешь общность политического дискурса персонажей, столь дистанцированных друг от друга во времени и пространстве. Эта общность – европоцентризм, убежденность в универсальности европейской цивилизации, ее критериев и ценностей. Различаются средства, сроки, пути достижения идеального политического устройства, но сам идеал остается общим и для консерваторов, и для либералов. Осознание или прочувствование этого единства одних пугало и порождало экстремизм (“революцион-ный консерватизм” Артура Мёллера ван ден Брука), других заставляло искать компромиссы (“либеральный консерватизм”). Как показал анализ исторического опыта, консерватизм способен к адаптации и приспособлению. Его живучесть поддерживается сохранением структуры и свойств политической среды обитания.
Особняком от политологических призывов и академической выдержанности историков стоит статья философа М. А. Прасолова “Традиция и личность: проблема персоналистической коммуникации традиции.” О ней можно говорить как о “постмодернистском вызове” коллегам по сборнику. Собственно говоря, именно данная статья заставляет читателя размышлять о сущности консерватизма, а не только о его проявлениях в конкретных судьбах. В этом смысле исследование Прасолова как нельзя более точно соответствует теме сборника.
Автор рассматривает оппозицию “консерватизм-либерализм” как главную мифологему Нового времени. Созданная в эпоху Просвещения, дополненная романтиками, она продолжает своё бытование в умах наших современников. Деконструируя современную политическую риторику (понятия “либерализм”, “консерватизм”, “традиция”), автор приходит к выводу, что консерватизм не есть альтернатива либерализму. Он есть его “переотражение:” “Конечно, обилие мнений создает впечатление альтернативности подходов… но мы склонны за множеством альтернатив видеть вполне конкретную мифологию,” – пишет Прасолов (С. 36).
Еще более парадоксальным представляется заключение исследователя о противостоянии консерватизма традиции. Тем самым отрицается распространенное понимание консерватизма как защитника традиции. “Все настоящие живые, полноценные традиции… относительны, и нет ни одной реальной традиции, которая была бы универсальной и абсолютной. ” (С. 41-42). Потому апелляция политиков к абстрактной традиции бессмысленна и является ни чем иным, как риторическим приёмом. В результате выстроенной системы аргументов читатель убеждается в историчности и конструируемости основных политических маркеров современности. (Впрочем, не каждый читатель преодолеет сопротивление данного текста и прочтет его до конца.)
Так на страницах сборника, подобно тому, как происходит в жизни, историки, философы и политологи пишут каждый о своем, говорят на разных языках и не слышат друг друга. У нас нет единого метаязыка гуманитарного знания, а потому не происходит и столь желаемого (и заявленного в сборнике) междисциплинарного диалога. Вероятно, прежде чем описывать проявления консерватизма, стоит договориться о том, что считать консерватизмом: то ли это определенная система ценностей, то ли одна из технологий властвования с соответствующей риторикой, обыгрывающей тему сохранения и выживания. Пока данный вопрос остается открытым. Но ведь продолжение следует...