Вместо введения^[1]

Пожалуй, не существует такого государства, которое бы не старалось взять на себя роль режиссера в “инсценировке национального”. При этом для некоторых общественных наук предусматривается ведущая роль в “хореографии”. В России в этой области неизменной прима-балериной издавна являлась этнография. За последние сто лет она пережила многочисленных режиссеров, повидала немало “хореографов”, которые приходили и уходили, и выдержала радикальные смены репертуара.
Обычно в каждой стране проблемами национального занимается множество ученых: историки, языковеды, культурологи, антропологи и этнографы. В советском научном разделении труда таковыми были этнографы, которые отвечали как за эмпирические исследования, так и за теоретические объяснения феноменов в области этничности, национальной идентичности, ассимиляции и интеграции. В западном понимании русский термин “этнография” обозначает как дескриптивную этнографию, так и теоретически ориентированные дисциплины: этнологию и социальную антропологию. Марксизм-ленинизм причислял советскую этнографию к числу исторических наук, а основная часть ведущих этнографов являлась дипломированными историками. Хотя, как кажется, термин “этнология” имеет российское происхождение, он лишь недавно смог прижиться в исследовательской практике: российские ученые не исследовали собственный народ в этнологическом смысле, а занимались этнографическим изучением множества “экзотических” народов.^[2]
Процессы образования наций, конструкции национальной идентичности и “инсценировка национального” находятся сегодня в центре внимания. Вместе с тем, заметен также рост интереса к национальной проблематике/политике советской империи. Удивляет, однако, крайне недостаточное обращение западных исследователей к советской этнографии как к дисциплине, ответственной за изучение и объяснение национальной проблематики и участвовавшей в принятии стратегических политических решений в национальной политике. В предшествующей литературе советская этнография однозначно рассматривалась или как политический инструмент, или как научная дисциплина, но только в очень редких случаях как политизированная наука с собственной динамикой и особыми общественно-политическими задачами в специфическом контексте коммунистической политики, марксистско-ленинской идеологии и советской модернизации.
Причины возникновения этого белого пятна историографии следует искать в особенностях развития советологии на Западе. Долгое время русификация и денационализация этнических меньшинств рассматривались как основная цель советской политики, а идеологически обусловленный модернизационный эксперимент – только как ее оправдание. Лишь некоторые исследования связывали национальную политику с комплексностью вытекающих из модернизации противоречивых общественных процессов, которые перечеркивали иной раз политико-идеологические цели Кремля и превращались в национальную проблему.^[3] Как правило, национальная политика рассматривалась как один из вопросов политической деятельности. Соответственно, советская этнографическая литература читалась исключительно с целью получить представление о последних планах Кремля в области национальной политики, которая, как предполагалось, должна быть отражена и оправдана в трудах ученых.^[4]
Открыв в 1970-х гг. существование общественного развития в Советском Союзе, бихевиористы рассматривали теории нации и национальные исследования советских этнографов в таком же функциональном ключе, а именно как индикатор реальных национальных процессов среди народов СССР. Когда на Западе возникли дебаты по вопросу о возможности доказать реальность состоявшейся унификации среди советских народов (чего идеология требовала от социальных наук в СССР), советская этнографическая литература использовалась в конечном счете только как собрание первоисточников. При этом практически не учитывались взгляды самих советских исследователей или на них обращалось внимание только для получения сведений в области национальной политики.^[5]
Одновременно существовал (особенно с 1970-х гг.) активный диалог между советскими этнографами и их западными коллегами, в котором осуществлялись попытки устранения терминологических разночтений и оценивались те или иные теоретические подходы с точки зрения их научной ценности. Хотя стороны прекрасно понимали проблему политизированности этнографии в Советском Союзе, они старались вывести научный обмен за границы политики и идеологии. Прежде всего, обсуждался понятийный аппарат, тогда как значение советской этнографии как научной дисциплины в социалистическом контексте или во взаимоотношении политики и науки оставались незатронутыми.^[6]
Сегодня количество публикаций, в которых изучение развития науки начинается еще с доперестроечной поры, постоянно увеличивается. Авторы уже не сводят научные дисциплины к их политическим функциям, но и не игнорируют эти функции. Однако исследователи, изучавшие “советскую науку в контексте” как релевантный исследовательский объект, проходили до сих пор мимо послевоенной этнографии.^[7] Лишь в последнее время наблюдается пробуждение большого интереса к советской этнографии 1920-х – 1930-х годов. В литературе о том небывалом социалистическом эксперименте и национально-культурной революции у так называемых отсталых народов большая роль отводится современным научно-теоретическим и социологическим подходам: советские этнографы с их академической и политической деятельностью настойчиво характеризуются как “ученые в контексте”.^[8] Ввиду тогдашней однозначной кооперации между политикой и наукой и их непосредственного влияния на общественное переустройство, исследователи концентрируются прежде всего на межвоенных десятилетиях – после второй мировой войны этнографы не играли столь же активной и видной роли в политике и общественном развитии.
Этнография в России имеет более чем столетнюю историю. Как и в других странах, этнография становится самостоятельным направлением в процессе дифференциации социальных наук во второй половине XIX в. Поначалу российские этнографы были скорее любителями и искателями приключений, которые предпринимали экспедиции в Сибири и среди народов Крайнего Севера с целью изучения примитивных культур и местных обычаев. Затем, однако, центральная власть постепенно пришла к пониманию того, что Россия является полиэтнической империей и, следовательно, перед управлением и государственным строительством стоят особые задачи. Говоря иными словами, впервые этничность становится политической темой и возникает национальная политика как таковая, а вместе с ней и политическая релевантность этнографии: “собиратели” превращаются в “охотников”.
Эта релевантность достигла небывалых высот, когда после революции этнографы наряду с полевыми исследованиями занялись миссионерской работой – им отводилась главная роль в идеалистических экспериментах по превращению отсталых народов в советских людей и “разведении” их языков и культур. Непосредственные общественно-политические задачи этнографии времен основания нового государства отпали вместе с переориентацией национальной политики при Сталине в 1930-х гг., и собирательство снова становится ее главным занятием. Этнографы вновь посвящают себя своей былой привязанности – изучению процессов этногенеза и примитивных культур. С усложнением общественных процессов в 1950-60-х гг. вновь возникает спрос на этнографическую экспертизу. Повышение статуса науки в СССР персонифицировалось для этнографии в фигуре Сергея Толстова, который руководил Институтом этнографии АН до 1966 г. и развил его до бесспорного институционального лидера советской этнографии. В свою очередь, преемнику Толстова, Юлиану Бромлею, удалось предъявить права этнографии на исследовательское поле национальностей и межэтнических отношений и монополизировать его благодаря своей ключевой позиции между наукой и политикой. Только во время перестройки и гласности, когда стало очевидным, что советы этнографов не оградили политиков от ошибочных оценок, институт потерял свой былой статус. После распада Советской империи и заката коммунизма перед новым директором института, Валерием Тишковым, стоит задача вновь найти баланс между политикой и наукой, между охотниками и собирателями, чтобы в условиях рынка утвердить позиции института в области национальной проблематики наряду с другими (теперь еще и частными) организациями.
Радикальным изменениям подверглось не только общественно-политическое окружение этнографии, но и требования, предъявляемые к ней как к общественной науке. К этому добавляется то, что российское общество за прошедший период превратилась в ходе форсированных процессов модернизации из преимущественно сельскохозяйственного в урбанизированное и индустриализированное. Комбинация из модернизации, социально-экономических перепадов и процессов нациестроительства привела к новым межэтническим конфликтам. Понятно, что этнография, находясь в этом поле напряжения и изменяющемся окружении, была вынуждена отвечать на вопросы о своей дисциплинарной идентификации и отграничиваться от других научных направлений. Поскольку дисциплины определяют себя в первую очередь через исследовательские объекты, то понимание объекта этнографических исследований, равно как и целеположение последних, неоднократно менялись с течением времени.
В рамках этой статьи я хотел бы обратиться к рассмотрению развития советской этнографии с середины XIX и до конца XX в. Мой анализ основополагающих метаморфоз объекта этнографических исследований и самоидентификации этнографии как “охотника” или “собирателя” основывается на изучении институтов, школ, исследовательских традиций и судеб ведущих российских этнографов. Основным вопросом на каждом этапе исследования развития этнографии и ее объекта будет вопрос о роли этой науки в “инсценировке национального”.^[9]

Российские любители и искатели приключений

Так же, как и в других европейских государствах, этнография в России начинается с путешественников, которые, движимые неисчерпаемым любопытством, пускались в XIX столетии на поиски экзотических народов и регионов.^[10] В то время как богатые английские лорды кружили по Африке, российские дворяне совершали открытия в собственной стране. В своих путевых заметках они сообщали читателям о том чуждом и экзотическом, что встречало их на пути. В этом смысле путевые заметки имели много общего с литературными произведениями о нередко вымышленных, далеких местностях и невиданных формах жизни. Схожесть заключалась не только в романтике, но и в подчинении реальности искусству. Путешественники пытались вызвать у публики своими описаниями жизненных миров местного населения чувства удивления, сопереживания и ужаса. И хотя авторы заметок были подчас государственными чиновниками или военными, вынужденно следовавшими, повинуясь бюрократической судьбе, в отдаленные области, они составляли свои отчеты лишь в исключительных случаях по заданию государственных органов. Первые так называемые “научные” экспедиции, которые состоялись еще в XVIII в., были организованы (как и в Англии) научными обществами. Эти ранние исследовательские экспедиции были подчинены вненаучной и абсолютно неуправляемой какими-либо критериями отбора жажде собирательства, о которой и сегодня свидетельствует гигантская коллекция музея Антропологии и этнографии в Санкт-Петербурге.^[11]
Как политическое развитие, так и научные процессы на грани веков привели к тому, что связь российской этнографии с деятельностью старых любителей и искателей приключений постепенно прервалась. После проигранной Крымской войны (1853-1856 гг.) российское государство находилось в состоянии кризиса: оно не могло сравниться с модернизирующимися Англией и Францией. Кризис ускорил реформы и образование слоя просвещенной бюрократии, стремившейся к укреплению империи на основе нового легитимационного базиса. Великий князь Константин Николаевич, брат царя, министр Военно-морского флота, был флагманом этого реформационного движения. В рамках эксперимента по привлечению интеллектуалов к работе государственных органов по укреплению империи, а также для ознакомления широкой публики с регионами и народами России, Великий князь уполномочил некоторых писателей совершить в роли этнографов исследовательские экспедиции по российским регионам и составить по их итогам предложения по преобразованию страны. Таким образом, эти так называемые “литературные этнографы”, получившие карт-бланш для проведения своих работ, превратились из собирателей в охотников.
Находясь на “государственной службе”, эти этнографы должны были решать вопрос о том, какие местные традиции следует считать ценными элементами диверсификации, а какие препятствием для модернизации России. Данный вопрос имел непосредственное отношение к дилемме западники vs. славянофилы, которая еще и сегодня занимает умы российской интеллигенции: традиция или модернизация, русский особый путь или западная модель? Этот вопрос встал тогда впервые перед этнографами, т.к. они рассматривали народы и культуры уже не как экзотику и данность, которые надо собирать и описывать, а как рабочий материал, как исходный пункт. И хотя ответы этнографов на упомянутый вопрос были различными, в качестве представителей своей научной дисциплины они неминуемо вступили в конфликт с царским режимом, постепенно отказавшимся от модернизаторской модели взаимодействия просвещенной автократии и лояльного гражданства. Вместо этого, особенно после 1881 г., царизм сделал ставку на одностороннее усиление государства “сверху”, централизацию и русификацию. Для тех, кто профессионально изучает различия, унификация неприемлема.
Возникновение этнографии как самостоятельной дисциплины невозможно отделить от проходившего в то же время процесса дифференциации академических специальностей и методов. Обязав себя быть правдивыми и точными, литераторы-этнографы заложили камень в основание российской этнографии как науки. С методологической точки зрения, в российской этнографии отразился дух времени конца XIX столетия с его всепроникающим позитивизмом. В то же время, в ней можно различить и романтические элементы: откровенная борьба за выживание и отчаянные условия жизни местного крестьянского населения были осмыслены и идеализированы как культурные особенности, традиции и обычаи. Кроме того, в ходе исследований была развита собственная этнологическая методика, противоречившая позитивизму: литераторы-этнографы задавались вопросом о том, как они (часто – люди в военной форме, однозначно идентифицируемые как государственные служащие) воспринимаются местным населением и как это может сказываться на результатах исследований? В качестве решения этой проблемы было предложено “стационарное наблюдение”, вошедшее затем в практику. Научные ожидания и новый реализм затронули не только читающую публику, но и оказали влияние на методы работы многочисленных местных этнографических обществ и краеведов от Одессы до Архангельска.
Основание в 1845 г. Русского географического общества положило начало институционализации этнографии. Отделение этнографии Общества организовывало экспедиции, систематический сбор и консервацию материалов. Когда после Крымской войны на повестке дня стояло обновление Российской империи, казалось, что этнографии будет отведена роль советника. Однако последовавшая политическая реакция и победа русификаторской идеологии в конце имперского периода затормозили это развитие: этнографию стали подозревать в том, что она поддерживает этническую диверсификацию в империи и находится в опасной связи с прогрессивными общественными движениями “снизу”. Дело закончилось тем, что этнография почти не преподавалась в университетах и этнографический отдел Русского музея был закрыт для посещений вплоть до революции.^[12]
Что касается целеположений и объекта исследований, то этнография претерпела кардинальные изменения в течение XIX века. Многочисленные дилеммы, которые впоследствии будут определять судьбу советской этнографии, сформировались еще до революции. Так, например, в конце XIX в. этнографы провозгласили этничность главным вопросом своей науки и начали классифицировать исследовательские объекты по национальным критериям.^[13] Это развитие не было лишено противоречий, т.к. проведенные этнографами многочисленные позитивистские исследования показали, что физиометрические черты (включая промеры черепа), и культурные, языковые и государственные границы абсолютно не совпадали друг с другом.^[14]
Тем не менее, как в ассимиляционных и русификаторских устремлениях государства, так и среди заинтересованных в этнической диверсификации этнографов прочитывается органическая и романтическая концепция нации.^[15] В ходе поисков “объективных” признаков национально ученые-этнографы начинают концентрироваться на языках и этногенезе (пренебрегая изучением культуры). Неслучайно поэтому национальная идентичность в СССР определялась исключительно лингвистически, а также периодически у советских этнографов пробуждался интерес к вопросам этногенеза. Как и до революции, это случалось в советский период именно в те моменты, когда политическая релевантность и общественная востребованность этнографии достигали своей минимальной отметки. В период, когда спрос на охотников падал, этнографические угодья принадлежали собирателям.

Революция и этнография (1917-1929 гг.)

После революции большевики занялись формированием и реформированием жизни и мышления граждан молодой советской республики с размахом, который был попросту немыслим для реформаторов середины XIX в. К тому же это переустройство в невиданных доселе масштабах, с применением неординарных средств задумывалось, вполне по-ленински, как процесс “сверху”. В ходе этого переустройства национальному вопросу было суждено сыграть особую роль.
В свое время Маркс выражал надежду, что нации принадлежат эпохе капитализма и должны исчезнуть вместе с ней. Однако большевики-ленинцы пришли в ходе революции к компромиссной идее и признали институциализацию наций в федеральной структуре нового советского государства. Исходя из того же убеждения, что и Маркс, большевики рассматривали национальные идентичности как архаизм, и, чтобы подготовить их постепенный закат на добровольной основе, они, не долго думая, решились на поддержку языков и культур народов империи. Расцвет национальных культур, как полагали большевики, “закономерно” приведет к их смешению. При такой оптимистической жажде деятельности предусматривалось особое обращение с отсталыми народами (особенно с народами Крайнего Севера): письменный язык и алфавит были в этих случаях не просто желательны; их попросту заново разработали! В конечном итоге, коммунизм у этих народов (как, впрочем, и среди сельского населения) можно было проповедовать только при помощи “родного” языка. Вероятно также, что Кремлю импонировала возможность прямого руководства процессом форсированной эволюции отсталых народов, а также социального моделирования с использованием “девственного” материала.^[16]
Кажется, что на этом этапе интересы этнографов и государства вновь пришли в гармонию друг с другом. Государство хотело руководить национальным развитием отсталых народов и интересовалось, по идеологическим причинам, в особенности бесписьменными народами, которые и в 1917 г. все еще находились на первой из пяти марксистских социально-экономических формаций. Но и большинство этнографов проявляло “любовь” к примитивным народам. Кроме того, в политических кругах имело хождение сталинское определение нации: “исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры”,^[17] которое оставляло вне всякого внимания те или иные субъективные факторы, как, например, национальное сознание. Как нельзя лучше сталинская формула сочеталась с позитивистским, классифицирующим подходом этнографов.
И все же мнения в этнографическом сообществе разделились. “Охотники” с воодушевлением отреагировали на инициативу новой власти. В качестве государственных служащих они отправились в отдаленные деревни, чтобы на месте изучать примитивные культуры и одновременно способствовать реализации социально-экономического прогресса и формированию нового советского человека при помощи пропаганды и обучения. В то же время этнографы-“собиратели”, как кабинетные ученые, были меньше всего заинтересованы в полевых исследованиях в отдаленных областях и предпочитали академические реконструкции процессов этногенеза. В теоретическом моделировании они использовали современные им примитивные народы для сравнения с немногочисленными археологическими и лингвистическими источниками первобытной истории. Представление, что результаты исследований отсталых групп в ХХ в. могут быть транспонированы на примитивные общества эпохи палеолита, требует непоколебимой веры в универсализм и прямолинейность исторического развития. Парадоксально, но этнографы-“собиратели” были непосредственно задействованы в экспериментах советского режима по катапультированию отсталых народов в век социализма, минуя четыре социально-экономических формации.^[18]
Так же, как и в дореволюционный период, ранняя советская этнография особенно активно занималась вопросами этногенеза и отсталыми народами, хотя, частично, и по совершенно другим мотивам. В 1920-х гг. вновь встал вопрос о том, какие традиции у примитивных народов следует считать ценными, а какие реакционными.^[19] Однако теперь этот вопрос не стоял так остро, поскольку режим сделал ставку на раскрепощение и дальнейшее развитие культур и национальной диверсификации. Интересно, что этнографы 1920-х гг., эти убежденные исследователи-активисты, работали преимущественно с применением структуралистских, а не эволюционистских методик: с позиций сегодняшнего дня они пытались распознать и выстроить общества и языки. Славянские корни, протоязыки и этимология не имели тогда никакого спроса. Другим типичным подходом в тот период был позитивизм и вера в науку и прогресс, перенятый от дореволюционной науки и поддержанный марксизмом-ленинизмом. Однако в то время как имперские этнографы в качестве объектов своих исследований определяли регион, культуру или отдельный социальный феномен, их советские коллеги в рамках “развития национальностей” объявили базисными исследовательскими единицами нации, определяемые на основе языка, а также их исторических предшественников: племена, народности и национальности. Эта фиксированная на нации телеологическая точка зрения выразилась, в частности, в том, что на Крайнем Севере каждая национальная культура изучалась и развивалась изолировано, даже если изучаемое языковое сообщество насчитывало горсточку деревень с несколькими тысячами жителей.^[20]
До наступления всеобщего кризиса 1929 г. практико-политическое значение этнографии способствовало созданию соответствующих институтов. Сразу после окончания гражданской войны многие музеи стали активно собирать этнографические материалы, организовывать экспедиции в Сибирь, на Кавказ и составлять этнографические карты СССР. Специальные комитеты занимались с середины 1920-х гг. координацией деятельности в области краеведения и экспедиций. Наряду с такими дореволюционными институтами, как этнографическое отделение Русского географического общества, Русский музей, Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии, а также Музей антропологии и этнографии в Петрограде, возникли новые учреждения, которые отражали предпочтения новой власти. Специализированные институты занимались вопросами этногенеза и изучали примитивные народы отдельных частей империи, а именно: Институт научных исследований этнических и национальных культур народов Востока СССР (основан в 1924 г. как Институт Северного Кавказа), Общество изучения Урала, Сибири и Дальнего Востока (переименовано впоследствии в Институт Советской Азии).
Но еще более важными были те организации, которые занимались теоретическими вопросами и анализом общей картины. С 1925 г. в РАНИОН основывается секция этнографии. Государственная академия истории материальной культуры учреждает в это же время этнографическую комиссию и рабочую группу по этнологии. Посильное участие в этом процессе приняла и Академия наук, где доминировали “буржуазные” ученые: в ее составе открываются Комиссия по изучению племенного состава СССР (1917 г.), Яфетический институт (1921 г.), Славянская комиссия (1922 г.) и Особый комитет для изучения союзных и автономных республик (1926 г.). Многие дореволюционные этнографы смогли продержаться в составе советской науки до конца 1920-х гг., когда новые этнографы, получив свое советское образование в Ленинграде, стали вытеснять “буржуазных” специалистов. Следует отметить, что этнографический цех двадцатых годов состоял большей частью из молодых активистов, отличавшихся не столько образованностью, сколько идейностью, а также тех “буржуазных специалистов”, которые лишь внешне приспособились к новой идеологии. В этом смысле вряд ли можно говорить о какой-то последовательности в идеолого-теоретическом подходе. К тому же, некоторые исследователи-полевики иной раз напрочь забывали про концепции и планы центра, отдаваясь с душой делу изучения культуры и языка местного населения.^[21]

Марр и Сталин

В 1928-1929 гг. в Советском Союзе произошла новая революция – великий сталинский перелом. В течение короткого времени будущее стало настоящим, а настоящее стало прошлым. В этом идеологически окрашенном Sturm und Drang не осталось места для тех этнических групп, которые репрезентировали прошлое в дне сегодняшнем. Классовая перспектива не предусматривала больше необходимости сохранения национальных культурных обычаев: кровная месть, полигамия и приданое были поначалу ошельмованы как элементы отсталости, а затем криминализированы как составная часть кулачества.^[22] В то время как отсталость искоренялась как феномен классовой эксплуатации, политика коренизации, т.е. поощрение государством модерновых национальных идентичностей и культур, переживала новый подъем, что поставило этнографов перед новыми, непреодолимыми противоречиями.
Суть происходящего заключалась в следующем. По мере стирания классовых различий все большее значение во всех общественных областях стало придаваться критериям национальной принадлежности и этнической диверсификации. Этнографы, задействованные с начала 1920-х гг. в сложном процессе развития примитивных народов и свыкшиеся с мыслью о его нескором завершении, вынуждены были принять революционные темпы и переключить внимание на классы и нации вместо культуры и традиций. Их задача состояла отныне не в реформировании образа жизни, а в уничтожении традиций. От “охотников” требовали, во-первых, беспощадной охотничьей методы и, во-вторых, совершенно определенного рода “добычи” – отсталость полагалось заменить модерновостью и национальностью.
Стимулированию национального не было суждено увенчаться успехом, но еще большую фрустрацию среди этнографов вызвала задача модернизации отсталых народов. Вдруг от них потребовали раскрытия классовых различий среди отсталых народов. Одновременно считалось, что эти народы находятся на стадии примитивного коммунизма и по всем канонам не должны были иметь никакого классового расслоения! В это смутное время спокойно могли работать только те этнографы, которые бодро продолжали заниматься собирательством, этногенезом или социо-культурным развитием дооктябрьского периода, что не предусматривало добычу доказательств “прогресса” и давало возможность говорить об отсталости.
В описываемый период на гребне волны оказались те ученые, которые способствовали действительному “прогрессу” у примитивных народов или могли его доказать. Но пока этнографы ломали головы над тем, каким образом можно свести воедино марксизм, этнографию, примитивные народы и сталинизм, в какой-то момент инициатива перешла к психологической педологии или к прикладной детской психологии. Обе дисциплины утверждали, что поскольку в отсталости повинно окружение, а не сам человек, то изменение этого окружения должно привести к быстрому и неизбежному прогрессу. Тестирование детей в примитивных обществах должно было качественно продемонстрировать способность человека к развитию и помочь идентификации сдерживающих факторов окружения. Однако педологическая эйфория продолжалась недолго: результатом проведенных тестов стал тот малоутешительный факт, что либо следует объявить детей безнадежно отсталыми в развитии, либо необходимо признать полную непригодность используемых методов. Так, в свою очередь, педологи пришли к политически неприемлемому выводу о том, что отсталым народам понадобится несравнимо больше времени для модернизации и что нельзя недооценивать роль биологического и психологического факторов. В 1932 г. педологов самих обвинили в отсталости.^[23]
Короткая волна славы коснулась тех этнографов, кто в стенах своих кабинетов теоретически обосновывал “охоту” на примитивные народы. Собственно, речь здесь может идти только об одной персоне: Николае Марре.^[24] Рожденный в 1864 г. в Грузии, Марр, как грузинский патриот, вынашивал еще во время учебы в Санкт-Петербурге идею о индоевропейском протоязыке, как о форме колониализма, в том числе и по отношению к его родному языку. Еще задолго до революции он объявил равноправие всех языков, отрицал наличие примитивных народов и поддерживал становление национального сознания малых народов. Марр, как и большевики, приравнивал в начале 1920-х гг. национальное неравенство к классовому угнетению. Вполне логично, что звездный час научной карьеры Марра пришелся на послереволюционный период: директор Института археологии (1918-1919 гг.), президент Государственной академии истории материальной культуры (1919-1934 гг.) и директор Яфетического института (1921-1934 гг.), который был переименован в 1931 г. в Институт языка и мысли. Этот послужной список говорит не только о репутации Марра среди советских руководящих лиц (многие институты были специально созданы для него), но и о широте его интересов, которые выходили далеко за рамки языкознания и в немалой степени касались этнографии.
Попытки Марра породнить изолированный грузинский с другими языками в чрезвычайной степени способствовали развитию генеалогии языков и народов. Марр, подгоняемый партией и духом времени, пришел в конце 1920-х гг. к заключению, что развитие языков зависит от социально-экономических факторов. Сущность человеческих коллективов заключена не в происхождении или языке, а в экономических потребностях. Следовательно, язык относится к надстройке и изменяется скачкообразно с развитием производственных отношений и социально-экономическими формациями. Логично, что коммунизм должен в итоге привести к одному мировому языку и исчезновению наций. С этой теорией, навеянной марксизмом и лишенной какой бы то ни было согласованности, Марр оказался в начале сталинского великого перелома (1928 г.) тем самым нужным человеком на нужном месте в нужное время.
Прежде всего, задачей Марра в 1929-1930 гг. стало изгнание “буржуазных” ученых из языкознания, этнографии и смежных дисциплин и замена их партийными кадрами, как это произошло в других науках. В решающей фазе строительства социализма классовый враг должен был быть изгнан из всех институтов.^[25]

Классовый враг без борьбы не желает уйти с исторической сцены. В ожесточенной предсмертной борьбе классовый враг разнообразит, видоизменяет оттенки, формы борьбы, пускает в ход все средства, мобилизует все силы, от религии до школы, от кабинетного теоретика до жулика или пацифиста, от якобы невинного исследователя до наглого вредителя, от социал-фашиста до открытого бандита-поджигателя.
Было бы смешно думать, что вредитель, вооруженный “учеными” очками, менее страшен, чем его соратник, вооруженный газовой или иной смертельной маской.^[26]

После победы над “буржуазными” “саботажниками в пенсне” в 1930-1932 гг. последовало противоборство между марксистскими школами. Речь шла не столько о вопросах идеологии и содержания, сколько о позициях и власти. Самыми яркими представителями новых сталинских “охотников” были радикалы из Языкфронта, резко критиковавшие Марра. Полностью соглашаясь с его тезисом о классовом характере языка, они заклеймили интерес ученого к происхождению языка как вредный и реакционный, отвлекающий от истинных задач социалистического строительства. Действительно, Марр был по своим предпочтениям и образованию был скорее ретроспективным собирателем и теоретиком. Тем не менее, сталинская культурная революция превратила занятие “собирателей” в дело политической важности, в вопрос морали. После двух лет обоюдных обвинений Языкфронт проиграл борьбу за власть. Это случилось не только потому, что марристы по своему властному и институциональному положению имели гораздо больше шансов на победу. Дело в том, что культурная революция находилась в своей завершающей стадии, и политики сделали решающую ставку на стабильность и норму. В связи с этим в ходе политического улаживания такого рода научных дебатов проигравшими оказывались неизбежно радикалы. Однако самым интересным в этой истории было то, что Языкфронт состоял из настоящих “охотников”, в то время как Марр, хотя и был радикалом, являлся скорее теоретиком, переворачивавшим все с ног на голову в прошлом и избегавшим настоящего.
В логику теории Марра хорошо вписалась идея немедленного закрытия этнографии как “буржуазной науки”, которая попыталась отделить историю эксплуатируемых классов и доисторических народов от всеобщей истории, хотя они обе подчинялись одними тем же законам. В 1932 г. этнография и археология, как исключительно исследовательские методы, были изъяты из учебного научного канона. Это символизировало несомненную победу марристов над этнографией.
Хотя в середине 1930-х гг. сами радикалы стали жертвами сталинизма, эти события не привели к нормализации положения в этнографии, поскольку за ней продолжал сохраняться отрицательный статус “буржуазной науки” – так что и этнографы-активисты, выступавшие за постепенную модернизацию отсталых народов, и даже “собиратели” попадали под подозрение и оказывались нередко в тюремных застенках вместе с радикальными марксистами.^[27] В институтах предпочитали помалкивать. Сталин провозгласил СССР социалистическим, индустриализированным государством без каких-либо элементов отсталости.^[28] По новой логике, советское общество больше не нуждалось в “охотниках”, которые бы модернизировали примитивные народы. Этот новый поворот незамедлительно сказался и на “собирателях”, которые лишились современного сравнительного материала, а их привязанность к старине и примитивному подверглась резкому осуждению. Поощрение национального в политике осталось, но оно теперь касалось только крупных социалистических наций.

Послевоенное время: от толстовского этногенеза к бромлеевскому этносу

После всех деструктивных “дебатов” и сталинских чисток некоторое время в СССР не наблюдалось почти никакой активности в области этнографии. В содержательном отношении новое начало смогло состояться только после второй мировой войны на уровне status quo 1932 г. Теории Марра считались официальной партийной догмой вплоть до 1950 г., когда Сталин установил, что язык принадлежит к базису и преподал своим последователям урок: классы приходят и уходят, а нации остаются. Следовательно, в стране, где нет социальных конфликтов, этничность остается единственной релевантной идентичностью.^[29] Этнографы могли теперь полностью игнорировать подход Марра, ориентированный на социально-экономические формации. По меньшей мере, в этнографической практике теории Марра не представляли больше никаких препон. Именно поэтому уполномоченный в 1942 г. восстанавливать академический институт этнографии Сергей Толстов мог больше не беспокоиться о raison d’être института и не заниматься поисками объекта этнографических исследований. Уже традиционно он и его коллеги концентрировались на вопросах “собирательной” этнографии – на процессах этногенеза и первобытно-исторических примитивных обществах.
Толстов руководил Институтом этнографии с его двумя филиалами в Москве и Ленинграде. Ленинградский институт возник в 1933 г. в ходе слияния музея антропологии и этнографии (берущего начало от кунсткамеры Петра Великого) и академического института изучения народов СССР, который был основан в 1917 г. как Комиссия по изучению племенного состава народов. Московский Институт антропологии, археологии и этнографии (официальное название с 1937 г.) становится во время войны головным учреждением в этой паре, в то время как ленинградское отделение строилось в основном вокруг музея. В ходе преобразования в 1991 г. из петербургского филиала был восстановлен Музей антропологии и этнологии с самостоятельным исследовательским отделением в рамках Академии Наук.^[30]
Как при Толстове (1942-1966 гг.), так и при его преемнике Бромлее (1966-1989 гг.), советская этнография существенно отличалась от западной антропологии по своим подходам и методам. Теоретико-идеологическое основание советских коллег составлял марксизм, комбинированный с эволюционистскими идеями Моргана, которые проповедовал Энгельс в книге “Возникновение семьи, частной собственности и государства”. Так как и Маркс и Морган полагали, что существует только один путь культурной эволюции, то поиск начал и принципов устройства отдельных обществ, культур и наций сохранял огромное значение для реконструкции ранних стадий развития и выведения универсальных законов прогресса. Несмотря на многократные заявления о том, что нужно использовать как этнографические, так и археологические данные, в реальности происходила генерализация, основанная на идеологических установках и этнографических исследованиях по современным примитивным народам, с помощью которой затем интерпретировались археологические материалы.^[31]
Когда этнографы в конце 1950-х гг. начали постепенно заниматься проблемами современности, они стали выходить за рамки изучения малых народов. С объявлением успешного завершения культурной революции, эти народы не могли больше считаться отсталыми. Так, например, народы Крайнего Севера потеряли в 1938 г. свой особый статус. Все еще сохраняя в памяти опыт 30-х гг., толстовские этнографы очень осторожно брались за исследование вопросов современности. Однако, вместо того, чтобы с этнографических позиций изучать народы Советского Союза, они, исходя из этнологической перспективы, обратились к общественным формам и культуре колхозов и индустриальных городов. В этой области не существовало проблем с документированием форм прогресса, столь важных с точки зрения Кремля. В определенной степени, “собиратели”, понимая свои задачи как описание, проникли на территорию “охотников”.^[32]
Когда Юлиан Бромлей в 1966 г. принял руководство академическим Институтом этнографии, национальная политика и этнографы концентрировались на больших народах СССР, имевших союзные или автономные республики. У этих народов можно было наблюдать с начала 1950-хх гг. диалектику ассимиляции и национального расцвета. В Кремле понимали, что унаследованные национальные проблемы по всей вероятности должны быть решены и что, одновременно, модернизация, образование национальных элит, урбанизация и институционализация национального в рамках советского государства создали предпосылки для нового национального вопроса. При Хрущеве и Брежневе советскую национальную политику в отношении титульных наций можно было сравнить с постоянным балансированием между “всесторонним” развитием национальностей и “закономерным” процессом сближения на основе пролетарского интернационализма и советского патриотизма. В брежневский период диалектика расцвета и сближения сохраняла свою актуальность, хотя, вместе с переносом эры коммунизма на более поздние времена, оказались передвинутыми и идеал исчезновения всех национальных противоречий, а также идея слияния наций.^[33] В качестве замены Брежнев ввел понятие советского народа как “новой исторической общности”, которое изначально задумывалось как альтернатива советской нации или последствиям процессов русификации.
В целом, в 1960-70-х гг. росло количество больших и малых дискуссий вокруг национальной проблематики, в которых участвовали как политики, так и этнографы, и впереди всех был Бромлей. Слишком упрощенным следует признать традиционное представление о том, что этнографы были только прислужниками политики, пропагандировали и обосновывали выдуманные их хозяевами догмы. Достаточно обратить внимание на разнообразие и открытость высказывавшихся тогда научных точек зрения или обратиться к современному значению дебатов между наукой и политикой в Советском Союзе.^[34] Однако без специальных архивных исследований невозможно дать удовлетворительный ответ на вопрос: отражались ли научные идеи и концепты в национальной политике, и если да, то как это происходило?
То же замечание касается и вопроса о том, получали ли этнографы специальные политические задания или же политика попросту использовала существовавшее разнообразие научных точек зрения. В 1966-1968 гг. происходили дебаты о “дальнейшем развитии теории нации”, закончившиеся, впрочем, ничем. В ходе прений этнографы широко обсуждали брежневскую концепцию советского народа, затронув, кроме всего прочего, вопрос о необходимости дальнейшего сохранения федеральной системы СССР. Не обойденным оказался и вопрос отношения класса к нации и национализма к патриотизму.^[35] Политический спрос и научное предложение привели при Бромлее к тому, что известнейшие этнографы превратились в короткие сроки в теоретиков нации, занимавшихся политикой в отрыве от полевых исследований – они уже не были “собирателями”, занятыми прошлым, или “охотниками”, которые пытались активно проникнуть в реальность и изменить ее.
Бромлею удалось утвердить свое новое определение этнографии как в политической, так и в научной плоскостях. Его дефиниция была простой, но революционной: этнография – это наука об этносах. В намерения Бромлея не входила модернизация марксистской теории национализма. Он стремился к повышению статуса своей специальности в политике и созданию монополии в научных исследованиях национальностей. Бромлей писал:

Что же касается будущего этнографии, то понимание ее как науки об этносах не оставляет места для пессимизма. До тех пор, пока существуют этносы-народы, этнография сохранит свой исследовательский объект, притом не только как историческое прошлое, но и как живую действительность.^[36]

Его определение замыкало круг. По логике Бромлея, имеется множество взглядов на этнографию и объект ее исследований: человек, культура или общество. Однако большинство должно по праву согласиться с тем, что исследуемой единицей этнографии является народ, т.к. между названием научной дисциплины и объектом ее исследований не должно быть противоречия. Следовательно, этнографы должны заниматься “этносами”. В завершение Бромлей дал новую формулировку этноса, под которым он понимал уже не малое сообщество архаического характера, а “народ”. Теперь этнографам полагалось изучать не только малые отсталые народы, но и развитые многомиллионные этносы. Вместе с расширением этнографического исследовательского поля, ставшего недоступным для других наук, последовало одновременное ограничение подходов: основополагающими объективными признаками “этносов” объявлялись те из них, которые отражались в национальном самосознании.^[37]
Типичным для бромлеевских исследований, с их постоянной оглядкой на политику, была их оптимистическая целеположенность: этнические и национальные процессы при социализме будут в корне отличаться от процессов в капиталистическом мире. В соответствии с этой установкой исследователи, пропагандисты и “политические советники” ограничивались идеологически корректными феноменами расцвета и сближения, оставляя реальные национальные конфликты и шовинистические движения за рамками своего внимания. При этом марксистская теория национализма и нации, сформировавшаяся еще в XIX в., не получила дальнейшего развития в этнографических исследованиях. Гораздо охотнее ученые обращались к противоречивым и устаревшим высказываниям социалистических отцов-основателей (в том числе и к временно ретушировались существовавшие конфликты между социалистическими нациями.^[38]

<img src=http://abimperio.net/pics/meurs1.jpg>

Схема 1. Структура Института этнографии в 1970 г.

Открытием 1970-х гг., помимо теории советского народа, стало обращение этнографов к собственно русской нации. Хотя при этом речь шла не о развитии этнологии собственного народа параллельно с этнографией других этносов, а об очередной постановке вопроса о русской идентичности. Ввиду демографических подвижек в советской империи, в ходе которых русские по переписи 1970 г. лишь с трудом составили половину населения, а также из-за роста национального самосознания титульных наций, вновь стали обсуждаться отношения между русскими и советской империей. Именно в это время возникает идея русской диаспоры в республиках СССР.^[39]
Эра Бромлея сочетала историко-эволюционистскую исследовательскую традицию “охотников” с синхронными и функциональными подходами. При изучении отдельных национальностей или республик все чаще прибегали к диахронной перспективе, чтобы показать путь от национальной эмансипации к интернациональному слиянию.
Одновременно, исследователи стали заниматься синхронной функциональной компаративистикой, а в 1980-х гг., при конкретных попытках объяснения, нередко использовались частные, уникальные интерпретации наряду с генерализирующими моделями. К этому периоду относится также возврат культурных исследований, оформленных внутри института в рамках сектора этнической экологии, основанного в 1982 г. Виктором Козловым. Новое определение этнической экологии как “междисциплинарного подхода к исследованию культур и народов в среде их обитания” напоминает германо-австрийскую школу культурных кругов, основанную Л. Фробениусом, Б. Анкерманом и Ф. Гребнером в пику эволюционному единству ввиду их особой любви к географическому разнообразию, или же историческую школу Ф. Боаса в американской этнографии. До этого в рамках статического экологического подхода в советской этнографии изучались не прямые культурные влияний между группами, а культурные сходства между удаленными друг от друга группами (что служило доказательством доминирования социально-экономических формаций в истории).^[40] В целом, советская этнографическая теория была, по словам одного западного наблюдателя (1965 г.), “амальгамой из множества компонентов, имевших собственные корни и состоявших в родстве с западной этнографической мыслью”. На базе эволюционизма, в котором идеология и научное мышление сосуществуют вместе, советские этнографы выстроили “новую комплексную теорию с множеством открытых вопросов, неразрешенных проблем и спорных тем”.^[41]

Перестройка в этнографии (1985-1997 гг.)

В то время как после Октябрьской революции в профессиональную этику некоторых этнографов входило сотрудничество с новой властью в деле “переустройства” общества, в конце ХХ столетия политика общественной “перестройки” Горбачева вынудила этнографов переосмыслить определение своей дисциплины и ее исследовательского объекта. В то же время, непредвиденные последствия этой политики в конечном счете подвигли этнографию на поиски своей новой общественно-политической релевантности, переопределение собственной позиции между политикой и обществом, а также обозначили проблему новых источников финансирования.
Одним из многих существенных изменений последних пятнадцати лет, имевших особое значение для этнографов, было увеличение числа этнических конфликтов на территории Советского Союза. Горбачевская политика “гласности” и общий размах конфликтов и волнений от Алма-Аты до Нагорного Карабаха и Абхазии сделали политику умалчивания и приукрашивания невозможной. Эта волна национализма удивила не только многих западных наблюдателей, но и политическое руководство в Кремле вместе с экспертами в Институте этнографии. Оказалось, что официальные пропагандистские лозунги “интернационализм, советский патриотизм и межэтническая гармония” ввели в заблуждение не только Запад. Политико-идеологическая линия хрупкого баланса между расцветом языков и культур советских народов, с одной стороны, и конечной целью полной интеграции и ассимиляции – с другой сделала практически невозможным для этнографов систематическое изучение и обсуждение национальных конфликтов и порождающих их причин. Хотя политики хорошо знали, что модернизация советского общества вызовет новые национальные вопросы и трения, они, тем не менее, подчеркивали решенность старого, “унаследованного” от капитализма национального вопроса. Но эта сама по себе реалистичная оценка помешала поиску новаторских решений.
Еще более, чем взрыв национализма и молниеносное банкротство политических мифов о дружбе народов и интернационализме, удивила западных наблюдателей наивность и растерянность руководства в Кремле в связи с растущими национальными проблемами. Покуда национальный вопрос не пересекался с реформами, Горбачев не придавал этой проблеме самостоятельного и первостепенного значения. Его предложения по урегулированию национального вопроса были строго ленинскими, как это, например, демонстрирует специальный пленум ЦК в сентябре 1989 г.: экономический рост, нивелирование различий, социальная мобильность. Как мероприятия политиков, так и попытки объяснения ученых выдавали бессилие и теоретическое замешательство в бешеном темпе событий 1987-1991 гг.
Забавно, что Горбачев путал основополагающие и самостоятельные концепты “нации” и “национализма”. Из теории примордиализма он перенял идею реальности и субстанциональности нации. Вместе с Марксом и Лениным он полагал, что модернизация принесет окончательное решение национального вопроса. Из периферийной теории национализма он взял тезис неравномерной модернизации, вызывающей новые национальные конфликты. Не доставало только последнего шага – осознания того, что нация является “центральной политической субъективностью эпохи модерна”,^[42] что это форма, в которую локальные элиты облекают свои политические программы. А именно это происходило на его глазах.^[43] До последнего момента как политики, так и ученые основывали свои объяснения на тезисе о “пережитках капитализма” или “агитации западных спецслужб и антикоммунистических эмигрантских организаций”. Национальные конфликты перестроечного периода спровоцировали на Западе целый поток литературы и породили новые взгляды на советскую национальную политику. Я не буду здесь рассматривать комплексные причины национализма поздней стадии существования CCCР и в постсоветский период – как отмечает Катрин Вердери (Katherine Verdery), эти процессы скорее “переоценены”, чем “недообъяснены”.^[44] Основной вывод заключается в том, что политики и этнографы отказывались понимать, что социализм, и в особенности советский социализм, не только не решил проблем в области национального, но и способствовал появлению новых.
Осмысливая события, советская этнография и Институт этнографии РАН (ИЭА РАН) пришли в конце 1991 г. к заключению, что распад Cоюза привел к значительному сужению объекта исследований и что конец коммунизма лишил этнографию ее теоретического основания. В практической плоскости имелась дополнительная проблема: Российская Федерация была не в состоянии сохранить персонал и ресурсы этнографии на старом уровне. Ко всем прочим несчастьям, связанным с концом советской монополии, добавилось и упразднение монополии московских этнографов в области национальностей и межэтнических отношений, так долго и тщательно выстраивавшейся Бромлеем. Предсказания этнографов оказались ложными, а предложения по урегулированию национальных конфликтов – дискредитированными.^[45]
После 1991 г. многие высококвалифицированные эксперты ИЭА РАН попытались продолжить свою карьеру в российской политике в качестве советников в соответствующих министерствах или же в ранге политиков. Ввиду безнадежности национального вопроса как политической проблемы внутри Российской Федерации, национальная политика представлялась плохим началом для политической карьеры. Вместе с относительно коротким “периодом полураспада” политических функционеров при Ельцине это привело к тому, что большинство этнографов по прошествии нескольких лет снова вернулось в науку. Кроме того, наследнику Бромлея с 1989 г., Валерию Тишкову, удалось создать новый материальный базис для Института и ввести новую тематическую ориентацию. Тишкову удалось вовремя почувствовать, что Институту необходимо держать дистанцию по отношению к оппортунистической политике Ельцина в области национальностей и что одни только финансовые обещания Кремля не смогут обеспечить будущее этнографии.
Конец холодной войны и переход к рыночной экономике предоставил новые возможности для интенсификации уже имевшихся связей с западными институтами и для поиска внегосударственных источников финансирования исследований. Посткоммунистический национализм очень быстро стал одной из центральных тем западной историографии, а также головной болью государств Запада и СНГ, заинтересованных в строительстве рыночной экономики в Восточной Европе. В короткие сроки этнографам из Академии удалось запустить сразу несколько больших международных проектов. Изменения последних десяти лет привели к новому самовосприятию, конструированию новых исследовательских объектов и даже к повороту в восприятии и презентации национального.
Во-первых, в 1991 г. состоялось переименование института в Институт этнологии и антропологии (как ни странно, но рупор института, журнал Советская этнография был переименован в Этнографическое обозрение только год спустя). О мотивах переименования можно только гадать: звучит ли “этнология и антропология” современнее, “западнее”, чем “этнография”, особенно для американцев? Символизирует ли эта акция разрыв с русской и, прежде всего, советской традициями и институтами, которые носили имя “этнографии”? С 1997 г. Институт характеризует себя как утвердившееся исследовательское учреждение для фундаментальных и прикладных исследований в области социокультурной и физической антропологии, социологии, демографии, а также гендерных исследований и конфликтологии. Кажется, что этнография в очередной раз преодолела кризис идентичности. В 1997 г. Институт насчитывал значительное количество сотрудников – 241 человек, из них 157 кандидатов наук. Нововведением стали электронная библиотека Института, электронные архивы экспедиций и музеев.

<img src=http://abimperio.net/pics/meurs2.jpg>

Схема 2. Структура Института этнологии и антропологии в 1997 г.

Однако более детальное рассмотрение одновременно обнажает четко выраженную преемственность в том, что касается основных исследовательских тем и структур Института: его подразделения строятся все еще по этническим и/или географическим регионам, к ним попросту добавились в 1990-х гг. различные рабочие группы и центры, ориентированные на актуальные темы и финансируемые из внебюджетных, общественных источников. Как и в 1970 г., существуют отделы (по старой терминологии – секторы) Центральной Азии и Казахстана, Кавказа, Европейского зарубежья, Америки, Азиатского зарубежья, народов Сибири и Арктики.^[46] Интересно, что прекратили свое существование отделы Африки, Ближнего Востока или Прибалтики, в то время как Отдел восточных славян был переименован в Отдел русского народа.
Из специальных отделов сохранились отделы этноархеологии, этносоциологии, статистики и демографии, картографии, (физической) антропологии, а также лаборатория пластической реконструкции. Вместо рабочих групп ономастики и фольклора возникли более актуальные – конфликтологии, религиоведения, гендерных исследований, этнической экологии и этнопсихологии. Основанная Виктором Козловым в 1982 г. рабочая группа этнической экологии, которой с 1992 г. руководит Анатолий Ямсков, изучает приспособление групп населения к изменяющемуся окружению. Ее интерес к русской диаспоре, облеченный в форму социально-психологических исследований, нашел спрос среди политиков.^[47] Следует назвать и новый Центр по изучению межнациональных отношений с его руководителем Михаилом Губогло, многоопытным исследователем национальностей, заместителем директора ИЭА РАН. Совместно с американскими коллегами сотрудники Центра проводят большие социологические опросы по этнополитической ситуации в республиках и регионах России.
В целом, однако, несмотря на внегосударственное финансирование, этнография “собирателей” (примитивных и доисторических народов) все еще широко представлена в стенах института – свидетельство продолжения и сохранения дисциплинарных и организационных традиций. Сегодня ИЭА РАН имеет организационные связи с крупнейшими международными исследовательскими центрами: университеты Чикаго, Стэнфордский, Гарвардский, Peace Research Institute в Осло и Berghof Forschungszentrum в Германии. Но еще более важным является то, что институт располагает хорошей поддержкой из внебюджетных источников финансирования. Так, вернувшаяся на некоторое время в институт из политики исследовательница Леокадия Дробижева руководила проектом по идентичности, национализму и конфликтам среди татар и якутов, который финансировался фондом МакАртура. Совместно с фондом Сороса подготавливается проект по беженцам и вынужденным переселенцам. В более мелких масштабах известная по книге “Парк Горького” лаборатория пластической антропологической реконструкции предлагает свои услуги по реконструкции черепов. Но безусловным флагманом и локомотивом Института является “Сеть этнологического мониторинга и раннего предупреждения этнических конфликтов в постсоветских государствах”, поддерживаемая фондом Карнеги, МОСТ-банком и ЮНЕСКО. Двадцать восемь сотрудников, от Северной Осетии до Молдовы и Литвы, связаны с московским институтом по электронной сети. В рамках Сети собраны вместе рабочая сила, компетенция специалистов и финансовые средства для всеохватывающего и систематического сбора информации по состоянию этнодемографических отношений, прессы, законодательства и общественного мнения. Однако основной задачей являются политические советы. Эксперты берут на себя также прямую ответственность, выступая в качестве посредников при разработке компромиссных решений и разрешении конфликтов.
Кажется, что “охотники”, занимающиеся современностью, потеснили с первых ролей теоретиков в стенах ИЭА. Таким образом, оказалась восстановленной связь между ипостасями политического советника и исследователя-полевика. Бромлеевская концепция “этноса” уступила место конструктивистским подходам, и многие сотрудники мгновенно приобрели компетенцию в западных теориях национализма (или, по крайней мере, перестали умалчивать о своих уже имевшихся познаниях в этой области).^[48] Можно сказать, что у “охотников” за последние десять лет произошла кардинальная смена объекта и проблематики исследований. Сегодня их научный интерес ориентирован на горячие точки этнических конфликтов, в том числе потенциальные. Если раньше наука констатировала в этих регионах гармонию, солидарность и дружбу народов, то сейчас она создает впечатление, что национальное в этом мире является синонимом напряженности, насилия и распрей. Значительная часть исследователей обозначает себя уже не как “этнографов”, а как “конфликтологов”. Тем самым, этнографы снова переосмыслили объект своих исследований. От “культур” середины XIX в. они переместились в советский период к “нациям”, а теперь это уже только “конфликтные потенциалы”.^[49]

Заключение
Историю российской или советской этнографии последних ста – ста пятидесяти лет можно описать метафорой охотников и собирателей. “Охотники” – это те этнографы, которые занимаются политически и идеологически актуальными вопросами современности и понимают в качестве своей первостепенной задачи проникновение в сегодняшнюю общественную реальность с целью ее изменения. От них отличаются “собиратели”, предпочитающие держаться на расстоянии от объекта своих исследований, который всегда лежит в прошлом, даже если и проводятся сравнения с современностью. Со сменой объектов исследования связан баланс науки и политики в этнографии, хотя, как правило, политика (и идеология) проникали на территорию науки, в то время как этнографы вынуждены были реагировать на “вторжение”.
Почти до конца XIX в. политики не проявляли никакого интереса к культуре и идентичности народов империи. В это время возникла этнография как сообщество “собирателей”, которые интересовались всеми национальностями независимо от их значительности. Когда же произошло пробуждение политического интереса к вопросам этническим, то он был направлен в первую очередь на “большие” народы. Часть этнографов осталась “собирателями” и сконцентрировала свои исследования на малых, экзотических народах. В то же время, другая их часть взяла на себя выполнение политических задач и, исходя из актуальных перспектив, занималась большими, развитыми нациями, мечтая порой о роли “охотников” и возможности активного участия в общественном развитии.
Эта мечта стала реальностью после революции 1917 г.: новый политический режим был по идеологическим причинам особенно интересовался малыми, отсталыми народами, замышляя провести среди них основополагающее переустройство общества и человека. Соответственно, возник спрос на “охотников”, а “собиратели” отошли в этнографии на второй план. Когда политика времен сталинского “великого перелома” потребовала от “охотников” особой идеологической добычи и последние не оправдали доверия власти, они ушли в небытие. Целое десятилетие этнография “охотников и собирателей” оставалась без конкретного объекта исследований и, фактически, пребывала в молчании. С возвратом после войны идеологизированной политики “собиратели” были первыми, кто снова встал на ноги и заявил о своем существовании в научном цехе. И только когда в 1960-е гг. политика, исходя скорее из прагматических, чем идеологических соображений, стала обращать свое внимание на развитые национальности советского государства, лидерство в очередной раз перешло к “охотникам”. На этот раз “охотников” интересовала “крупная дичь” – народы с собственными республиками. Правда, очень скоро, в конце 1980-х гг., охотники сами превратились в дичь, когда выяснилось, что они совершенно неправильно оценили поведение и реакции народов СССР.^[50] Тем не менее, в новых рыночных условиях 1990-х гг. именно “охотники” в очередной раз внесли свой вклад в дело выживания этнографического сообщества и дали возможность “собирателям” заработать на хлеб в рамках ставшей популярной благодаря их усилиям конфликтологии.