Двадцать веков сосуществования иудаизма и христианства являют бесчисленные примеры взаимного недоверия и отчужденности, вплоть до открытой вражды. На этом фоне факты, свидетельствующие о добрых отношениях между адептами столь родственных религий, выглядят редкими исключениями из печального правила, а случаи перехода из одной веры в другую и вовсе наперечет. И если в фактах крещения иудеев мы совершенно обоснованно можем предполагать результат психологического давления или открытого физического насилия, то обратные примеры воспринимаются нами как почти невероятные.
Едва ли не единственное известие об успешной деятельности еврейских миссионеров в христианской среде относится к средневековой русской истории. Речь идет о так называемой ереси “жидовствующих”, появившейся в Новгороде в конце XV века. Как сообщал в трактате “Просветитель” Иосиф Волоцкий, своим возникновением она была обязана стараниям ученых иудеев Схарии, Иосифа Шмойлы Скаравея и Моисея Хануша, обративших в свою веру попов Дениса и Алексея, а также других новгородцев.^[1]
Если в дореволюционной историографии версия “Просветителя” не оспаривалась, то лишь по причине высокого религиозного авторитета его автора. Однако историки советского времени усомнились в достоверности сведений Иосифа и его главного информатора – новгородского архиепископа Геннадия, что проявилось в отказе от традиционного термина “ересь жидовствующих” и переименовании ее в “новгородско-московскую”.^[2] Причастность к ее возникновению иудейских миссионеров оспаривалась на том основании, что “на Руси почти не было своего еврейского населения”.^[3] По мнению Р. Г. Скрынникова, Геннадий просто сочинил историю о “жидовине” Схарии с целью дискредитации еретиков, тем паче что новгородский владыка находился под большим впечатлением от антиеврейских акций испанской инквизиции^[4]. Этот взгляд был воспринят и многими зарубежными историками. Так, по мнению Л. С. Чекина “вопрос о постоянном еврейском присутствии на территории формирующегося Русского государства до XV в. вообще не стоит, а после этого присутствие ограничивается уникальными (в большинстве случаев спорными) случаями”.^[5] А с точки зрения Ч. Гальперина (разделяемой Л. С. Чекиным), именно физическое отсутствие евреев делало “еврейскую тему” идеальным средством направления социальной агрессии в безопасное для властей русло.^[6]
Последнее утверждение звучит эффектно, но, право же, слабо согласуется со здравым смыслом. Суть превращения чужака в универсального “козла отпущения” – в возложении на него ответственности за все беды, от которых страдает общество. Но для того, чтобы общество поверило в миф о кознях инородцев/иноверцев, факт их физического присутствия должен быть очевидным – иначе как они могли бы вредить? Иными словами, чтобы власти могли взять на вооружение мифологему “еврейского коварства”, новозаветного образа “иудеев-христопродавцев” было явно недостаточно. Русское общество должно было иметь опыт контактов с реальными евреями, а для этого вовсе необязательно наличие “постоянного населения”. Например, Л. С. Чекин не оспаривает достоверность известия Новгородской первой летописи о том, что в 1445 г. голодавшие новгородцы продавали себя заезжим купцам “бесерменом и жидом”.^[7] А это вполне соответствует и общеизвестной с раннего средневековья профессиональной специализации еврейских купцов,^[8] и средневековому стереотипу еврея, наживающегося на бедах христиан.
Помимо этого, тезис об отсутствии на Руси еврейского населения требует еще одного уточнения. Действительно, до XVIII в. в России почти не было этнических евреев, хотя уже во второй половине XV в., в связи с усилившимися в Литве гонениями,^[9] какая-то их часть, видимо, появляется на Руси. Об этом свидетельствует, в частности, такой памятник книжности конца XV в., как “Псалтирь” Феодора Новокрещеного – перевод средневековых еврейских псалмов, сделанный, судя по его языковым особенностям, выходцем из Литвы.^[10] Многими историками этот книжник отождествляется с Феодором Жидовином – автором полемического антииудейского послания,^[11] сам факт написания которого – еще одно свидетельство еврейского присутствия на Руси XV в. И тем не менее, отнюдь не этнический компонент был определяющим в восприятии древнерусским обществом образа “жидовина”. В это понятие вкладывался преимущественно вероисповедный смысл, а реальными носителями иудейской религиозной и культурной традиции были этноконфессиональные общности, имевшие косвенное отношение к собственно еврейству: в первые века русской истории – хазары, позже – кенааниты (славяноязычный субэтнос предположительно хазарско-еврейского происхождения)^[12] и караимы. Если же рассматривать “древнерусское еврейство” именно в этом широком культурно-религиозном контексте, то не приходится сомневаться в интенсивности и разносторонности русско-еврейских культурных контактов в эпоху средневековья. Этой проблеме посвящены многочисленные серьезные исследования, суммарным выводом которых могут служить слова В. Н. Топорова: “Размах – разрыв между Премудростью, божественной художницей, и вульгарной нелепицей, дешевым зубоскальством, апелляцией к невзыскательному вкусу, между Hkmh и хохмой как бы символизирует все пространство и все модусы русско-еврейских связей, продолжающихся уже второе тысячелетие”^[13].
Впрочем, далеко не все исследователи отрицают причастность иудеев к зарождению ереси “жидовствующих”. В. И. Буганов и А. П. Богданов допускают, что “в распространении идей антитринитаризма некоторую роль сыграли евреи из купцов, появлявшихся с запада, из Литвы например, по своим торговым и иным делам в Новгороде Великом и других местах”.^[14] Английский историк Дж. Клир, автор работы с полемически заостренным заглавием “Judaizing Without Jews?”,^[15] также считает бесспорным факт присутствия евреев в Московии XV века. Однако в оценке их действительной роли в появлении ереси он проявляет определенную осторожность. С одной стороны, в сведениях, сообщаемых Иосифом Волоцким, автор не усматривает явных признаков дезинформации: иудейские миссионеры названы типичными для того времени еврейскими именами, которые волоцкий игумен вряд ли смог бы выдумать, не будь он знаком с реальными евреями, а приписываемые еретикам воззрения и действия (отрицание божественности Иисуса Христа, обрезание, отказ от почитания икон) находят соответствие в иудейской традиции и практике.^[16] C другой стороны, замечает Дж. Клир, многое в действиях еретиков созвучно не иудейской магической практике, а “народной религии” (двоеверию), тогда как на почитание субботы или отказ от поклонения иконам могло натолкнуть и просто внимательное чтение Ветхого Завета.^[17] А для обличения своих оппонентов как “жидовствующих” “первооткрыватель” ереси архиепископ новгородский Геннадий имел, по мнению автора, достаточно серьезный корыстный мотив – отвлечь внимание от собственных, весьма сомнительных с ортодоксальной точки зрения, контактов с “латинянами”.^[18] Поэтому, как считает исследователь, в выяснении причин возникновения ереси был бы более продуктивен иной подход: выйти за узкие рамки дебатов о еврейских корнях ереси, сфокусировав внимание на том, какие заботы и тревоги московитов она затронула.^[19]
Слов нет, предлагаемый подход весьма продуктивен. Ведь дело, в конечном счете, даже не в том, насколько реален “жидовин Схария” (хотя ни один из предлагаемых аргументов нельзя считать весомым доводом против его историчности), а в том, почему он мог проявить себя как миссионер, т.е. в причинах благожелательного отношения к ветхозаветным заповедям и традициям со стороны новгородцев. Ведь в Европе евреев было несравненно больше, однако “жидовствующие” появились именно на Руси. Как тут не вспомнить известные слова М. Блока: “Заражение предполагает наличие двух условий: генерации микробов и, в момент заболевания – благоприятной “почвы”.”^[20]
Итак, методологическая корректность предложенного Дж. Клиром подхода к рассмотрению “ереси жидовствующих” в качестве “культурного барометра Московии”^[21] не вызывает сомнений, но насколько убедительны полученные на его основе выводы?
Автор верно указывает на эсхатологический кризис 80-х гг. XV в. (связанный с ожиданием “скончания Седьмой тысячи лет” в 1492 г.) как на важную составляющую духовной атмосферы того времени, однако он явно сгустил краски в изображении “параноидальных тенденций”^[22] общественного сознания Московии. И здесь его подвели устаревшие сведения о датировке произведений Филофея Псковского о “Москве- Третьем Риме”, рассматриваемых Дж. Клиром как выражение мировоззренческого кризиса конца XV столетия. На самом же деле цитируемое им произведение было написано на полвека позже “скончания Седьмой тысячи лет” и отражает совершенно иные реалии.^[23] При этом сам же автор признает наличие обстоятельств, не позволяющих рассматривать ересь “жидовствующих” как всего лишь социальный миф, воплощение обывательских фобий.
Одно из стандартных обвинений, выдвигавшихся против евреев в средние века – колдовство и общение с дьяволом. Но при том, что среди еретиков была сноха Ивана III Елена Волошанка (а именно женщинам инкриминировалось колдовство и ведовство), при том, сколь страстно желало ее компрометации окружение второй жены великого князя Софьи Палеолог, и при том, что общество того времени действительно было повально заражено фобией ведовства, это обвинение ни разу не встречается в источниках. Значит, вряд ли правомерно свести все к эксплуатации мифа о евреях-христопродавцах и слугах дьявола, и новгородский архиепископ вкупе с волоцким игуменом ополчились не на абстрактную “парадигму иудейства”, а на реальных “жидовствующих”. Но, опять-таки возвращаясь к заглавию статьи Дж. Клира, насколько близко было “иудейство” новгородских еретиков к нормативному иудаизму? Однако ответа на этот вопрос, строго говоря, нет, поскольку автор предельно широко трактует данное понятие, зачисляя “в штат” иудействующих и византийских иконоборцев, и саббатариан эпохи Реформации.
В итоге повторяется уже неоднократно звучавший тезис о конгениальности идей новгородских еретиков доктринам вальденсов, гуситов и других течений христианской гетеродоксии позднего средневековья и раннего Нового времени. Тем не менее, уточнение семантики понятий “жидовствующие” и “жидовская мудрствующие” – и в сочинениях гонителей ереси, и в более широком культурно-историческом контексте – продвинуло бы нас сразу по двум направлениям. С одной стороны, стало бы ясно, кем же все-таки были в действительности новгородские “жидовствующие” – еретиками-антитринитариями (что, в общем-то, не такая уж редкость в истории христианской гетеродоксии) или прозелитами? С другой стороны, это позволило бы приблизиться к решению той задачи, важность которой отмечал Дж. Клир – воссозданию духовно-интеллектуального фона эпохи, породившей данную ересь, и понять, был ли возможен в тех условиях прозелитизм, а если да, то почему?
Следует отметить, что историки уже неоднократно обращались к данной проблеме. В частности, любопытные наблюдения были сделаны русским ученым конца XIX в. Д. Гусевым. Он обратил внимание на тот факт, что средневековая христианская традиция восприняла концепцию Филона, Аристовула и других иудейских мыслителей о вторичности античной философии по отношению к Ветхому Завету, из чего следовало, что греческая мудрость в конечном счете – мудрость иудейская.^[24] И, следовательно, любой апеллирующий к авторитету Менандра, Платона или Аристотеля – в известном смысле “жидовская мудрствующий”.^[25] Эту же мысль развивает и современный болгарский историк Н. Кочнев. По его мнению, в той мере, в какой в ереси проявлялось рационалистическое начало, стремление примирить религию с философией, к ее адептам могла прилагаться данная характеристика. И в этом смысле “жидовствующими” считались и болгарские богомилы, и русские стригольники.^[26]
В то же время Г. М. Прохоров, проанализировав полемическое произведение Григория Паламы против “хионы и турки”, пришел к выводу, что “хион” – не что иное, как искаженное “цион” (Сион), и “жидовская мудрствующие” оппоненты Паламы – прозелиты-караимы.^[27] С выводами Г. М. Прохорова не согласилась английская исследовательница Я. Р. Хоулетт, настаивающая на отождествлении понятий “жидовствующий” и “еретик”.^[28] Однако приведенная ею подробная выборка содержащихся в источниках обвинений в адрес “жидовствующих” свидетельствует скорее об обратном. Наряду со стандартными “заблуждениями”, приписываемыми любым еретикам (клятвопреступление, двурушничество, дисциплинарные проступки), здесь присутствуют и более конкретные инвективы, имеющие отношение непосредственно к “иудейству”. Среди них есть и такие, которые свойственны многим антитринитарным ересям и вполне могли быть, как отмечал Дж. Клир, результатом внимательного чтения Ветхого Завета (христологические оискажения, субботство, иконоборчество, неприятие учения о церкви и т.д.).^[29] Но есть и такие, которые ясно говорят об осознанном выборе еретиков в пользу иудаизма: “жидовскую веру величают, а нашу веру православную хулят”, “похваляют отреченный Ветхий закон”, “жидовским десятисловием прельщают”, “молятся по-жидовски”, “украли лета жидовскими числами” (т.е. перешли на иудейское летосчисление) и т.д.^[30]
Тем не менее твердая убежденность автора в невозможности прозелитизма и ложности обвинений в иудействе заставляет автора идти наперекор очевидности: “Отождествлением терминов “еретик” - “жидовствующий” объясняется, по-моему, – пишет Я. Р. Хоулетт, – появление последнего в делах о крестьянах-сектантах в начале XIX в.”.^[31] Но приверженность иудаизму субботников, о которых идет речь, и даже этническая самоидентификация значительной их части как евреев – факт не только исторический, но и эмпирически проверяемый. О существовании субботничества известно с начала XVIII в.,^[32] первые сведения об их вероучении содержатся в указе 1825 г. Святейшего Синода;^[33] как “последователей иудаизма” характеризуют их не только церковные авторы (которых можно было бы заподозрить в тенденциозности), но и светские,^[34] а самым очевидным подтверждением их религиозной и этнической самоидентификации как евреев служит недавняя “репатриация” субботников в Израиль.^[35]
И все-таки, хоть и нет веских доказательств неистинности известий Геннадия и Иосифа Волоцкого (а в истории отсутствие аргументов “contra” – уже само по себе – аргумент “pro”), констатация факта прозелитизма не дает объяснения причин миссионерского успеха Схарии и других иудеев из свиты Михаила Олельковича. Ведь чтобы это случилось, и даже для того, чтобы они решились на весьма рискованный (учитывая традиционное отношение к иудеям в христианском мире) опыт миссионерства, нужно было иметь верные подтверждения благожелательного отношения или, по крайней мере, отсутствия предубеждения к “иудейству”. Отчасти это могут объяснить наблюдения Д. Гусева и Н. Кочнева о тенденции к отождествлению рационализма и “жидовства”. В этом случае для еретиков, стремившихся примирить религию с философией и апеллировавших к разуму, сам термин “иудейство”, понимавшийся в столь широком смысле (включая и античную традицию), был, очевидно, лишен каких-либо негативных коннотаций. Тем не менее, этот мотив, быть может, и достаточный для христианской гетеродоксии (вплоть до последовательного антитринитаризма), вряд ли может исчерпывающе объяснить подоплеку полного разрыва с христианской традицией.
С другой стороны, огромную роль в вызревании предпосылок зарождения ереси “жидовствующих” сыграл, как справедливо отмечали многие авторы, эсхатологический кризис конца XV в. Но дестабилизация общественного сознания, вызванная ожиданием “конца лет”, могла сыграть роль катализатора, обострив переживание интеллектуального и духовного дискомфорта, но не породив его. Причины, столь значимые, чтобы подтолкнуть человека к такой кардинальной переоценке ценностей, не могут возникнуть, как deus ex machina. Эти идеи (или, по крайней мере, интенции) должны быть уже прочно укоренены в “социокультурном тезаурусе”, а потому их истоки следует искать на достаточном временном удалении от того момента, когда они окончательно вызрели. Как говаривал Козьма Прутков, “отыщи всему начало, и ты многое поймешь”.

* * *

В литературе, посвященной этнокультурной истории Древней Руси, можно встретить различные вариации двух, на первый взгляд взаимоисключающих, утверждений. С одной стороны, отмечается, что “особенности древнерусского этнополитического самосознания во многом определялись несовпадением языковых, этнических, конфессиональных границ с территориями, на которых складывалось Древнерусское государство”^[36]. С другой стороны, многие авторы указывают на такую черту древнерусской идентичности, как смешение понятий принадлежности этнической (языковой) и политической (территориальной)^[37], этнической и конфессиональной^[38], что, разумеется, предполагает наложение соответствующих границ. Тем не менее, обе характеристики по-своему верны, поскольку отражают разные стадии формирования древнерусского этнополитического и конфессионального самосознания.
Действительно, изначально Русь не была обществом этнически гомогенным, чему в значительной степени способствовало отсутствие естественных границ. Зона смешанного славяно-балтского населения простиралась от Припяти до Немана, с финно-уграми славяне взаимодействовали на территории от Оки до Ладоги, с тюрками и остатками прежнего ираноязычного населения Восточной Европы – на всем огромном пространстве степной зоны от Днепра до Приазовья. Западная этнолингвистическая граница была еще более зыбкой, поскольку в период становления Древнерусского государства процесс выделения восточного славянства из общеславянской общности еще не завершился в полной мере, и даже в XII в. это родство ощущалось еще очень остро: “Словенский язык и русьский язык един есть”^[39], – отмечал летописец, вкладывая в эти слова не только лингвистический, но и этнический смысл. Это обстоятельство непосредственно сказалось на развитии исторически синхронных и взаимообусловленных процессов политического объединения и христианизации восточных славян.
Становление государственности является одной из важнейших предпосылок этнической консолидации, но, в то же время, долговечность и прочность нарождающегося государства в немалой степени зависит от того, как скоро конгломерат образующих его племен превратится в единый этнос. Сохранение племенных культов препятствует этому процессу, а введение единой для всех религии, наоборот, способствует преодолению племенной замкнутости и разобщенности. В истории многих народов роль такого этноконсолидирующего фактора играл генотеистический культ, формирующийся синхронно с государством в результате инициируемых политической элитой действий по унификации и ранжированию племенных пантеонов. Но в условиях Древней Руси именно в силу полиэтничности ее населения и неясности этнолингвистических границ генотеистический культ славянского происхождения вряд ли мог служить эффективным средством сплочения и критерием деления на “своих” и “чужих”. Этим в немалой степени объясняется устойчивый интерес восточнославянской политической элиты к христианству, проявившийся еще за полтора столетия до официального Крещения Руси. Особое значение имеет тот факт, что новая религия проникала на Русь по самым разным каналам, из-за чего церковные традиции, начавшие складываться еще до официального крещения, не были тождественны ни византийским, ни римским.
Это была весьма специфическая разновидность христианства, вобравшая в себя черты самых разных версий этой религии и при этом ориентированная на славянскую культурную и языковую среду. В современной литературе эта особая ветвь христианства определяется как кирилло-мефодиевская традиция или даже как славянское христианство.^[40] Но в то же самое время официальное крещение по византийскому обряду вело к неизбежному религиозному обособлению Руси от своих ближайших сородичей на Западе. В итоге христианство, исповедовавшееся русскими, неизбежно должно было восприниматься как, с одной стороны – православное, а потому противополагавшееся западному (и в том числе – христианству западных славян), а с другой стороны – как славянское, а значит – не тождественное византийскому. Поэтому в конечном счете такое вероисповедание стало осознаваться как русское – православное, но не вполне сходное с греческим. Помимо этого, подспудное стремление к религиозному обособлению от византийцев было вызвано еще и тем, что сами греки отождествляли свое вероисповедание с особой религиозно-политической доктриной, обосновывавшей суверенитет Византийской империи над всем христианским миром. Греки, называвшие себя ромеями (римлянами), считали свою державу правопреемницей Римской империи и единственным на земле богоустановленным царством, подлинный властитель которого – Христос, а император правит от Его имени и Его волей. Из этого следовало, что покорность Богу предполагает и повиновение его наместнику, а крещение – акт признания имперского подданства.
Этот подход определял принципы и методы византийской дипломатии по отношению к странам имперской периферии, а чрезмерное усердие ромеев в реализации данной утопии неизбежно вызывало ответную негативную реакцию среди неофитов. Но, если на Балканах или в Закавказье строптивцы могли быть вразумлены силой оружия, в Киеве византийская дипломатия не располагала столь убедительными аргументами. Более того, Русь не только находилась вне сферы непосредственного воздействия империи, но и сама обладала весьма эффективными средствами давления на Константинополь (днепровская и тмутараканская торговля, русские контингенты в византийской армии, оказание прямой военной помощи империи). Поэтому на Руси, в отличие от других православных стран, положение имперской доктрины о прямой юрисдикции над всем православным миром здесь никогда не воспринималось всерьез.
В итоге, из всех стран православного мира Русь имела наиболее независимую позицию в отношении Царьграда. В то же время, ее религиозное обособление от соседей (“латинян” на Западе и “поганых” на Востоке) побуждало трактовать любой конфликт с ними как религиозный и в силу этого порождало представление об особой миссии Руси – миссии защиты истинной веры. Поэтому очень рано у русских зародилась мысль о том, что их роль в православном мире ничуть не меньше, чем у греков, и она сравнима с историческим предназначением богоизбранного Народа Израилева.
Впервые эта идея преобразуется в конкретные слова и поступки в княжение Ярослава Мудрого. Уже в его постройках явно обнаруживается стремление оспорить право Царьграда на духовное наследие Иерусалима (как столица христианского царства, Константинополь официально именовался не только Новым Римом, но и Новым Иерусалимом). Золотые ворота и храм Софии (Премудрости) в Константинополе являлись не чем иным, как знаками его духовной власти, воспринятой от Святого Града: через Золотые ворота въезжал в Святой Град Спаситель, а Сионский храм – Храм Премудрости Божией, как он неоднократно именуется в Притчах Соломоновых – был высшим духовным символом Иерусалима.
Свое словесное обрамление эта идея получает в “Слове о законе и благодати” Илариона Киевского – митрополита-русина, возведенного на кафедру по воле Ярослава Мудрого наперекор Византии. Центральная идея этого произведения выражена в противопоставлении “старых” и “новых” народов, выводимом из евангельской притчи о вине и мехах: “Лепо бо бе благодати на новы люди въсиати (воссиять). Не вливають бо словеси господню вина новааго учениа благодатьна в мехы ветхы, обетовъши в иудестве, аще ли то просядутся меси и вино пролеется”^[41]. Следуя средневековому литературному этикету, требовавшему некоторой недоговоренности, Иларион прямо не называет этот “новый народ”, который, подобно “мехам новым”, станет хранителем благодати, как некогда хранителем “закона” был Израиль. Но он подсказывает читателю ответ таким построением “Слова”, при котором тема развивается от общего к частному: первая часть – общая формулировка христианской идеи преимущества “благодати” (Нового Завета) перед “законом” (Ветхим Заветом); вторая – противопоставление “старых” и “новых” народов; третья – славословие князю Владимиру, крестившему Русь. Таким образом, священная история в представлении Илариона распадается на две эпохи – эпоху Ветхого завета (“закона”), хранителем которого был Израиль, и эпоху Нового Завета (“благодати”), оберегать которую призвана Русь. Исходя из этого, за Римом и Византией также признается некоторое позитивное значение, но лишь как “душеприказчика” библейского наследия, его восприемника от “старого народа” и хранителя до той поры, пока на историческую сцену не выйдет “народ новый”. Так Иларион впервые сформулировал идею богоизбранности Руси как хранительницы библейского наследия, и этой концепции суждена была очень долгая жизнь.
Вскоре под идею преемственности между Святой землей и Русью подводится “историческое” обоснование в виде летописной легенды о посещении апостолом Андреем берегов Днепра. А в “Памяти и похвале князю Владимиру” Иакова Мниха посредством последовательного сравнения киевского правителя с Авраамом, Моисеем, Давидом, Езекией и Иосией проводится мысль о русских князьях как истинных наследниках библейских патриархов и помазанников.^[42]
Поскольку христианство в его специфической русско-православной форме сыграло роль этноконсолидирующего фактора, вероисповедание стало осознаваться как едва ли не самый существенный этнический признак Руси, ее, по выражению В. Мейдлина, “национальный критерий”,^[43] что вело к формированию комплекса религиозной исключительности. Таким образом, в этническом и религиозном самосознании Древней Руси объективно присутствовали черты некоторого сходства с самосознанием той этноконфессиональной общности, чья сакрализованная история отражена в книгах Ветхого Завета. Поэтому древнерусские книжники зачастую видели ключ к постижению сокровенного смысла современных им событий именно в библейских образах и сюжетах.
Так, например, автор “Повести временных лет” в статье 6604 (1096) г., объясняя происхождение половцев, утверждает, что это – одно из племен измаильтян, изгнанных израильским вождем Гедеоном в Етривскую пустыню.^[44] Аналогичное объяснение дается появлению монголо-татар в “Повести о битве на Калке”.^[45] А в “Слове о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя русского” ветхозаветные параллели и сравнения (Дмитрия Донского – с Моисеем и Давидом, Мамая – с Огом, царем Васанским (Втор.3, 11), татар – с амаликитянами и т.д.) занимают, по наблюдению Д. Роуланда, около 7% всего текста.^[46] Не чем иным, как параллелью с образом Палестины – “Святой земли” – объясняется появление в былинном цикле таких устойчивых словосочетаний, как “Святая Русь” и “святорусский”.
Окончательное свое оформление в виде идеи “Нового Израиля” эта традиция приобретает в выдающемся памятнике тверской идеологии XV в., “Похвальном слове о благоверном великом князе Борисе Александровиче” инока Фомы. Метафорическим концептом всего произведения является образ “Твери – обетованной земли” (“Аще бы возможно, то весь бы мир был Богом в обетованной тои земли”^[47]), в связи с чем Борис Александрович уподобляется не только Моисею, Аврааму, Давиду, Соломону, но и Симу, что было ново для древнерусской панегирической литературы. При этом показательно, сколь далеко отошел автор от ортодоксально-христианского миропонимания, коль скоро счел возможным употребить по отношению к Богу притяжательную конструкцию: “‘Благословен Бог Симов’, и аз реку: ‘благословен Бог великого князя Бориса Александровича’”.^[48]
В дальнейшем фразеология “Похвального слова” была использована ростовским архиепископом Вассианом Рыло, с той лишь разницей, что теперь образ “Нового Израиля” применялся не к Тверскому княжеству, а к Руси в целом и к Москве как общепризнанному ее политическому и религиозному центру. Примечательно, что “Послание владычне”, в котором Вассиан призывает Ивана III защитить врученное ему Богом “словесное стадо Христовых овец”^[49] и стать освободителем “Нового Израиля”^[50], было написано накануне Стояния на Угре в 1480 г. – в то самое время, когда в Новгороде в результате миссионерской деятельности Схарии оформился кружок еретиков, признававших спасительность Ветхого Завета и отвергавших Новый.
Итак, мы видим, что этническое самосознание Древней Руси складывалось под непосредственным воздействием библейской идеи богоизбранничества, что придавало ветхозаветным образам и персонажам характер основополагающих ценностных ориентиров. Именно эта специфическая особенность древнерусской аксиологии давала иудейским миссионерам шанс на успех их проповеди, т.к. позволяла находить точки соприкосновения в общении с потенциальными прозелитами. Но если бы все дело было лишь в привлекательности для русского общественного сознания ветхозаветных образов и идей, этот шанс, скорее всего, так и не был бы реализован.
Чтобы диалог стал возможен, стороны должна объединять не только общая знаковая система (это – предпосылка необходимая, но не достаточная), но и общие или достаточно сходные представления о методах поиска и доказательства истины (к примеру, бессмысленно доказывать что-либо посредством трехчленного силлогизма представителю культуры, которой эта логическая операция неизвестна^[51]). Иными словами, Схария, убеждая Дениса и Алексея перейти в иудейство, должен был привести такой аргумент в пользу этого шага, который бы и в контексте древнерусской культуры воспринимался с полным доверием. Но не парадокс ли, что санкцию на отречение от собственной культуры следует испрашивать у нее же самой?
Объяснение этому противоречию кроется в кардинальном изменении характера древнерусской культуры, обозначившемся за 100-200 лет до описываемых событий. Вплоть до XIV в. она сохраняла значительные возможности для экспансии в разных направлениях: массированное культурное влияние Древней Руси испытывали на себе балтские и финно-угорские племена, постепенно втягивались в ее орбиту кочевники Великой Степи. Даже монгольское нашествие поначалу не изменило этой тенденции, поскольку еще оставались надежды на христианское просвещение (а значит и аккультурацию) пришельцев. Распространение ислама в Золотой Орде и постепенный рост влияния католичества в Литве сужают, а затем и вовсе надолго, вплоть до XVII в., исключают возможности расширения пространства древнерусской православной культуры.
Примечательно, что эта эпоха отмечена лишь одним значительным миссионерским успехом русской церкви – крещением зырян Стефаном Пермским (ок. 1340 – 1396). Но, видимо, потому сей просветительский подвиг и приобрел такое “общественное звучание”, что он был единственным. Так часто бывает, что в условиях информационного голода “притчей во языцех” становится известие о вполне заурядном, по иной мерке, событии. Ведь не стоит забывать, что миссия Стефана Пермского была, по сути, последним отголоском прежней эпохи, ознаменованной приобщением к новой вере бесчисленных финно-угорских племен, обитавших на огромной территории от Оки до Онеги. И в сравнении с этими титаническими деяниями крещение Великой Перми выглядит не столь уж впечатляющим. Да и не так уж велик был круг новообращенных зырян, коль скоро пермская азбука, изобретенная Стефаном для нужд христианского просвещения, была впоследствии забыта.
Так или иначе, но крещение зырян – из разряда тех исключений, которые лишь подтверждают правило: на протяжении XIV в. Русь, оказавшись между молотом и наковальней двух враждебных миров – католического Запада и мусульманского Востока – постепенно трансформируется в культуру закрытого типа – культуру, преимущественно направленную не на расширение своего ареала, а на сохранение незыблемости собственных устоев.^[52] Такая культура осознает себя как священный текст, в котором все предельно значимо, а малейшее искажение чревато смертельной опасностью. Такое общество не столько двигается вперед, сколько оглядывается назад, а базовый принцип его существования – эпистемологический и аксиологический одновременно – “чем древнее, тем вернее”. Разумеется, в это правило вводится определенное ограничение – некоторый условный временной рубеж, отделяющий ортодоксию от более поздних, а потому осуждаемых, новаций (в православии такой границей признается эпоха вселенских соборов). Однако всегда существует опасность того, что некоторая экстремистски настроенная часть общества в азарте поиска “незамутненных истоков” пересечет запретный рубеж и выберет в качестве эталона более раннюю стадию оформления сакрального текста.
Так, в XIV в. недовольство русского общества мздоимством и другими пороками, распространенными среди духовенства, привело к появлению ереси “стригольников”, требовавших возврата к идеалам раннего христианства. По свидетельству современников, еретики утверждали, что на земле не осталось ни одного священника, чье рукоположение было бы совершено без взятки (“без исторов церковных поставлен бысть”^[53]). На этом основании стригольники отрицали право духовенства наделять паству Дарами Св. Духа и даже само деление общества на клириков и мирян, ссылаясь на то, что “Павел и простому человеку повеле учити”.^[54] Отсюда следовало, что учение церкви противоречит апостольским заповедям и потому является ложным, тогда как подлинные ортодоксы – именно они, стригольники, которые, по словам вселенского патриарха Нила, “мнетися хранити божественная писания и священных канон известия, отлучишася соборныя апостольскиа церкви, вся еретики мняще святителя и священники и вся клирики, и прочаа люди христьяны, яко се поставляюще и поставляемыа, себе токмо правоверных мняще”^[55].
Тревога константинопольского патриарха была вполне обоснованна, поскольку возникшая на Руси ересь боролась против церкви ее же оружием. Главным источником моральной силы православия в его полемике с католицизмом было убеждение в первозданной чистоте учения Восточной церкви в противовес “латинству”, изобретавшему все новые и новые новшества в догматике, обрядовой практике и каноническом праве. Теперь же от лица новоявленных вольнодумцев именно православная церковь обвинялась в забвении святоотеческих преданий. Но самая большая опасность стригольничества заключалась не в конкретных инвективах, а в том, что “лиха беда – начало”: выступлением еретиков был задан вектор попятного движения к “истокам”. И если сегодня был поставлен под сомнение авторитет церкви и вселенских соборов, то завтра, при новом всплеске церковных “настроений”, могут пошатнуться и авторитеты куда более высокие. Ведь не только отцы церкви расширительно толковали апостолов, но и те не избежали разномыслия в понимании учения Христа, который, в свою очередь, отнюдь не буквально следовал заповедям ветхозаветных патриархов, пророков и мудрецов.
Такие условия созрели в середине XV столетия, что было связано с нарастанием эсхатологических настроений. В 1453 г. турками был взят Константинополь, который, как считалось, находится под божественным покровительством и падет лишь накануне светопреставления, а в 1492 г. должна была истечь седьмая тысяча лет от сотворения мира, т.е. срок, который, как полагали, изначально отмерен дольнему миру. Ведь сказано апостолом Петром, что “у Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день” (2 Пет.3.8), а коль этот мир сотворен был за семь дней, то, значит, столько же тысячелетий суждено ему и просуществовать. Это утверждение составляло “теоретическую основу” всей календарной системы Древней Руси, что нашло отражение в особом типе руководств по хронологии – так называемых “семитысячниках” – текстах, содержащих сведения о числе месяцев, недель, дней, часов, високосных лет, индиктов, солнечных и лунных кругов в 7 тысяч лет.^[56]
Следуя данному убеждению, пасхальные таблицы на Руси рассчитывали только до 7000 г., а напротив этой апокалиптической даты помещали, как правило, помету: “Зде страх, зде беда, зде скорбь немала”.^[57] Заметим, что в этих словах, вышедших из-под пера церковника-ортодокса, в переживании предчувствия близящегося светопреставления на первый план выступает не радость скорого торжества Божественной справедливости, а страх и скорбь. Даже истово верующему православному христианину было нелегко примириться с мыслью о неизбежности скорого конца. Но были ведь и те, в чьем сознании уже поселился червь сомнения, кто уже склонен был апеллировать не только (а порой – и не столько) к вере, к авторитету, но и к разуму. Конечно, и им не так просто было отвергнуть то, что казалось неотъемлемой частью апостольского предания (хотя в действительности было результатом некорректной интерпретации). И в этой нелегкой ситуации выбора присутствие ученых иудеев в свите князя Михаила Олельковича сыграло роль внешнего импульса, последнего недостающего звена в цепи предпосылок появления новой (а фактически наоборот – старой, ветхозаветной) ереси.
Быть может, это даже и не было миссионерством в строгом смысле этого слова, т.е. не Схария был инициатором диалога. Коль скоро Иван III, будучи в Новгороде в 1488 г., лично общался со священниками Алексеем и Денисом, а потом, как сообщает Иосиф Волоцкий, взял их “на протопопство” в главные соборы Кремля – Успенский и Архангельский,^[58] то эти священники явно принадлежали к верхушке новгородского белого духовенства и имели доступ в высшие политические сферы города. Общаясь с князем Михаилом Олельковичем и его приближенными, кто-то из них мог сам обратиться к ученым иудеям за разъяснениями по календарному вопросу, поскольку на Руси было известно (через посредство караимов) о расхождении в несколько веков между иудейским и христианским летосчислением. Таким образом, изначально амбивалентная трактовка “жидовства” обернулась иной, подразумеваемой, но до того не актуализированной гранью: хоть, с одной стороны, оно “христоборно”, а с другой-то – хоть и “отреченная”, но мудрость!
Тот факт, что именно эсхатологическая проблема сыграла роль последнего звена в цепи предпосылок русско-иудейского религиозного диалога, подтверждается торжествующим тоном суждений еретиков о несбывшемся светопреставлении: “Ныне седмь тысящь прошло, а конца несть: ино святии деи отцы солгали”.^[59]
Несмотря на все старания волоцкого игумена и его последователей-иосифлян, ересь, пустившую глубокие корни в интеллектуальной элите Новгорода и Москвы, удалось сокрушить не сразу. Лишь после собора 1503 г. сбылась заветная мечта архиепископа Геннадия и на Руси впервые со времен ее крещения запылали костры “аутодафе”. Тем не менее, полностью искоренить ересь не удалось. По мнению историков, книжность еретиков “продолжала свое существование в виде единого комплекса и находила себе аудиторию среди русских ученых книжников 2-й половины XVI в.”.^[60] Перечень этих еретических текстов отражен в списке отреченных книг Стоглавого собора 1551 г., а непосредственное их влияние обнаруживается в творчестве псковского книжника XVI века Ивана Рыкова. Наконец, уже на рубеже XVII-XVIII вв. это течение возрождается в виде секты субботников, очаги которой сохраняются и до наших дней.