Однозначно сказать, что такое свобода, можно только находясь внутри изолированного культурно-политического пространства, с четким разделением на своих и чужих. Тогда свобода – это любое преодоление всего, ограничивающего “нас”. Однако стоит выйти за пределы “закрытой системы” с ее искусственной гомогенностью и монологичностью, и свобода получает самые произвольные, подчас взаимоисключающие толкования.
В сложносоставном и мультикультурном обществе свобода может означать преодоление изоляционизма группы и местечковости культуры (как в случае с преодолением еврейской черты оседлости) или, наоборот, защиту от разрушения барьеров, защищающих самобытный образ жизни (например, в случае народов Сибири или кочевников). Освобождение от экономической зависимости и неравенства осуществляется путем масштабного ограничения политической свободы. Гендерное равноправие разрушает социальный строй и культуру, основанные на семиотической значимости половой принадлежности. Политическое самоопределение национальной группы на основе территориального суверенитета создает категорию “национальных меньшинств” и, автоматически, проблему неравенства и дискриминации.
В конечном итоге “свобода” оказывается не универсальным принципом, а практикой самовыражения и самореализации субъекта – индивидуального или коллективного. Таким образом, в гетерогенном культурно-политическом пространстве реализация свободы предстает как проблема взаимного перевода разных субъектностей, интерпретации и согласования их интересов и стремлений. Ключевое значение получает “технический” вопрос перевода: кто и как (на каком языке) переводит Другого?
Проблема взаимозависимости свободы и перевода между разными языками (в буквальном и переносном смысле) наглядно и комплексно сформулирована в эссе “Бегство от понятности: перевод и политика знания” профессора университета им. Джавахарлала Неру в Дели Ниведиты Менон, публикуемом в рубрике “Методология”. По сути, Менон описывает трудности перевода внутри имперской ситуации, характеризуемой нерегулярным и многомерным разнообразием. Это разнообразие всегда ситуационно и контекстуально,^[1] а потому невозможно в принципе создать универсальный “словарь” однозначного перевода между явлениями и понятиями разных кластеров большой открытой системы. Ниведита Менон предостерегает от соблазна перевода “незнакомого в знакомое” любой ценой и веры в достижимость полной взаимной прозрачности и “понятности” локальных систем знания.
Констатируя ситуацию “радикальной гетерогенности голосов в публичных пространствах, столкновения с которыми мы не можем избежать и обуздать которые мы не можем и мечтать”, она оставляет открытым вопрос о том, как должно поддерживаться общее коммуникативное пространство “неполной прозрачности” и частичного перевода. Снимает ли отказ от нормативного и универсального общего языка модерности угрозу установления асимметричных взаимоотношений между “частично понятными” культурами и социальными группами, действительно ли в этом случае невозможна гегемония одних по отношению к другим? Нет ли противоречия между восприятием структуры мультикультурного общества как открытой системы (“имперская ситуация”) и одномерным пониманием процесса коммуникации в нем (допускающим либо паритет, либо доминирование)? Очевидно, что эти вопросы выходят за пределы задачи эссе Ниведиты Менон, однако их полезно иметь в виду, знакомясь с остальными материалами номера, рассматривающими разные аспекты проблемы “взаимной понятности”, свободы и гегемонии.
Открывая рубрику “История”, статья Майкла Гордина о споре по поводу приоритета открытия периодической системы химических элементов демонстрирует ключевую роль переводчика в установлении и поддержании иерархии научного авторитета и власти: именно неточность перевода русскоязычной статьи Д. И. Менделеева на немецкий язык предопределила первоначальное восприятие его исследования мировой химической общественностью как вторичного. Однако история Менделеева свидетельствует о том, что господство нормативного универсального языка современного знания (в данном случае немецкого языка химической науки), овладение которым обязательно для представителей второстепенного по статусу локального знания, не абсолютно. Как доказывает Гордин, русский язык в середине XIX века не имел статуса универсального языка “большой науки”, но именно победа Менделеева в борьбе за репутацию химика с мировым именем привела к утверждению статуса русского как полноценного международного языка химической науки. Таким образом, проблема гегемонии нормативного универсалистского языка была решена не прямым “восстанием” против его господства, но в результате победы в соревновательной “политике перевода”: доказав универсальную ценность своего “локального” знания, Менделеев поднял его статус до уровня нового универсального языка – очевидно, гегемонного по отношению ко многим другим.
Булат Назмутдинов в статье о попытке создать евразийскую систему юриспруденции в межвоенный период рассматривает обратную ситуацию неудачной попытки завоевания маргинальной системой знания статуса универсального научного языка. Правда, нужно оговориться, что евразийство в целом с успехом добилось глобального признания, выйдя за пределы эмигрантского кружка интеллектуалов и сформировав устойчивый и популярный политический и даже научный язык холистского описания сложносоставного общества. Глобальная удача – как и частная неудача – евразийства связана с теми же ключевыми факторами: способностью создать по-настоящему оригинальный интеллектуальный продукт, затем добиться его продвижения на глобальном “рынке”, в том числе при помощи успешной политики переводов, убеждая потенциальных “потребителей” в ценности и необходимости этого продукта. Успех на этом пути означает превращение некогда маргинального локального смысла в часть репертуара универсального мировоззрения; неудача истолковывается как следствие асимметрии отношений власти-знания, гегемонии мейнстримного знания (конкретно – западноевропейской правовой традиции) над уникальным и самобытным “местным знанием”. Правда, по крайней мере, в случае попытки создать особую евразийскую теорию права главной проблемой было то, что она не была особенно нужна даже самим “местным”…
Следующие три статьи в исторической рубрике тесно перекликаются, рассматривая разные эпизоды процесса создания наднациональной советской литературы при помощи комплексной практики перевода.
Конструирование феномена единой “мировой литературы” шло параллельно созданию интертекстуально-интернациональной советской литературы и даже предшествовало ему, как показывает в статье об издательстве “Всемирная литература” Мария Хотимская. Революционным являлся сам проект интеграции многочисленных локальных литератур – продолжателей уникальных местных литературных традиций, сформированных в особых исторических и культурных условиях в некий единый универсалистский канон. “Мировая литература” служила моделью для столь же синкретичной “советской литературы”, которая рассматривалась как органическая часть ее.
Основной “политической технологией” перевода являлся подстрочник, микроистории которого посвящена статья Сюзанны Витт. Претендуя на технически нейтральную передачу смысла исходного текста и рассматриваясь в качестве временной и вынужденной техники (при дефиците высококлассных переводчиков с многих локальных языков), подстрочник создавал ту самую иллюзию “полной понятности”, о которой говорит Ниведита Менон. Очевидно, эта практика была чревата “насильственным присвоением” смыслов, о котором пишет Менон, однако она не сводилась лишь к односторонней манипуляции со стороны гегемонного универсалистского субъекта-переводчика. (Сам проект изобретения универсального канона “мировой литературы” в СССР являлся столь же манипулятивным, сколь и эмансипаторским по сути, диктуя параметры формально доминирующему глобальному феномену.)
Рассматривая в своей статье частный случай “апроприации” дагестанского народного сказителя Сулеймана Стальского “большой” советской литературой 1930-х гг., Евгений Добренко реконструирует его как двусторонний процесс. С одной стороны, роль неграмотного старика сказителя из кавказского аула как участника литературы (письменной по определению) была совершенно пассивной: он был “открыт” (национально-мыслящими фольклористами, а затем аппаратчиками от создающейся советской литературы), “записан”, “переведен” и “интерпретирован”, – не говоря уже о том, что создавал он свои произведения по прямому заказу на злобу дня. Однако не все можно “перевести” и даже “изобрести”, и статья Добренко напоминает о том, что даже у дискурсивной реальности есть своя “плотность” и “физика” (включая сопротивление материала). Успех Стальского объясняется самой спецификой сталинской советской литературы как парадоксального проекта присвоения гегемонного статуса плебейской культуре (в смысле Э. П. Томпсона, как структурно зависимой от креативного и властного потенциала высокой “патрицианской” культуры,^[2] объявленной культурной революцией вне закона).
Сулейман Стальский не только идеально вписывался в контекст сталинской массовой культуры как “авторского фольклора”, но и оказывал на него формирующее влияние. В его случае можно говорить о насильственной апроприации со стороны гегемонной сферы культуры, только если верить в то, что опубликованные в переводах на русский и другие языки тексты Стальского аутентичны изначальной художественной интенции автора (и в то, что эта интенция была художественная в понимании модерного литературного процесса). Точнее, акт символического насилия налицо, однако неясно, кто именно был субъект и объект этого насилия: дагестанский поэт, пишущий по политическому заказу, русскоязычный читатель, приученный думать, что имеет дело с художественной литературой в форме “переводов” Стальского, или переводчики – соавторы “феномена Стальского” (насильники и жертвы в одном лице)?
Менее парадоксальная, но не менее характерная история взаимообусловленности перевода, доминирования и эмансипации рассказывается в рубрике “Архив”. Оксана Мартынюк публикует подборку документов, освещающих серию предвыборных собраний прогрессивных кандидатов в IV Государственную думу от Киева в 1912 г. Диспозиция типична для думского периода: администрация в лице полиции цензурирует и закрывает собрания оппозиционных кандидатов и потакает лоялистам-националистам; националисты занимаются провокациями и срывают собрания прогрессистов и кадетов; оппозиционеры пытаются вопреки цензуре отстаивать политические свободы и критиковать антиобщинную аграрную политику правительства.
Собственно, сама эта знакомая картина и является продуктом произведенного некогда неадекватного “перевода”, заставившего нас поверить в то, что мы правда понимаем до конца ту гетерогенную реальность, которую наблюдаем. Подобранные и откомментированные Ольгой Мартынюк разножанровые документы обнаруживают критический разрыв с универсальной интерпретацией: лидеры русских националистов в Киеве оказываются в основном этническими украинцами и патриотами украинской культуры; оппозиционеры – сторонники федерализации империи и автономии Украины – русскими или немцами, рожденными и выросшими за пределами украинских земель; наконец, поддерживающий политическую оппозицию самодержавию активист украинского национального движения в глубине души подозревает оппозиционеров в том же стремлении к централизму, что и имперские власти.
Вынесенными за скобки оказываются амбивалентность лояльностей и потенциальный конфликт интересов, в полной мере проявившие себя после 1917 года. Встает вопрос об адекватности интерпретации намерений и “распределения ролей”, ждущих нового осмысления (а значит, “перевода”): точно ли “украинство” автоматически подразумевает оппозиционность и антиимперскость? Насколько естественно ожидать от русских националистов монархизм и лояльность империи? Свойственна ли приверженность федерализму и защита интересов национальных групп либералам?
Интересный случай фиктивной эмансипации через произвол “перевода” рассматривают материалы в рубрике “ABC”. “Прошлое – чужая страна, там все делают по-другому”, по известному выражению Л. П. Хартли, и интерпретация собственной истории является частным случаем перевода, со всеми упомянутыми выше нюансами. В статье Коре Йохан Мьёр анализируются современные учебные пособия по истории русской философии, Михаила Суслова – учебники по геополитике, а короткое эссе Андрея Портнова посвящено недавно опубликованной концепции единого учебника истории. Общей для всех трех сюжетов является исходная ситуация отсутствия субъектности в современном российском публичном дискурсе. Отсутствие позитивной программы (или хотя бы осознания коллективной солидарности) вызывает ощущение вторичности и зависимости, которое пытаются компенсировать при помощи проекций на свое и чужое прошлое фантастических интерпретаций и толкований фактов.
Однако переводчик без осознания своей субъектности не способен на акт эмансипации (а уж тем более гегемонии), сколь бы красочно не расписывалась отечественная традиция и ее победа над иностранными супостатами. Можно скомпрометировать собственные культурные достижения – плохим переводом (как утверждает в рубрике “Историография” Алла Зейде, комментируя параллельно с Александром Эткиндом русское издание лекций гарвардского историка Михаила Карповича), но нельзя подменить их одним толкованием, без создания оригинального творческого продукта.
В этом заключается один из выводов собранного тематического номера: претензия на глубинное понимание Другого, на исчерпывающий перевод ведет к существенным последствиям – эмансипации или обретению гегемонного статуса – лишь в случае создания оригинального и значимого культурного содержания. Бездарные, скучные, неубедительные “переводы” ничьей свободе и самобытности не угрожают и ничей маргинальный статус не повышают. В открытой системе (в частности, в “имперской ситуации”) коммуникация происходит одновременно в нескольких регистрах и возможен обмен ролями (или одновременное функционирование в роли гегемонной и зависимой).
Однако насколько в такой системе возможно равенство всех участников перевода и коммуникации (о чем мечтает Ниведита Менон) и что за гегемонный режим должен служить гарантом поддержания этого политкорректного статус кво – вопрос далеко не очевидный, заслуживающий дальнейшего изучения. Если мы предполагаем равенство и одинаковую степень взаимной (неполной) переводимости всех участников коммуникации в имперской ситуации, мы неизбежно выступаем от имени нового гегемонного универсализма, присваивая себе право оценки и категоризации. По-видимому, вопрос об универсальном и локальном в имперских исследованиях становится ключевым для понимания сложных процессов информационного обмена в сложносоставных обществах.

Редакция Ab Imperio:
И. Герасимов
С. Глебов
A. Каплуновский
M. Могильнер
A. Семенов