В конце 80-х – начале 90-х гг. теперь уже ушедшего века, в связи с децентрализацией и последующим распадом СССР, миллионы граждан нашей страны оказались в ситуации кризиса не только экономического и политического, но и ценностно-психологического. В этом контексте наиболее “пострадавшей” социальной группой стала интеллигенция. Привычный, устоявшийся мир советских интеллектуалов, занимавших в “том” обществе достаточно престижные социально-статусные ниши, неожиданно рухнул: профессия утратила общественную значимость, уровень доходов резко упал, будущее приобрело неясные, туманные очертания.
В сложившейся ситуации глубочайшего кризиса идентичностей, когда все, что представлялось незыблемым, оказалось зыбким и ненадежным, люди – бывшие советские граждане, особенно интеллигенция – нуждались в некой внутренней психологической опоре, в обретении новой идентичности, взамен утраченной советской. Для значительной части интеллектуальной элиты (в особенности “национальной”) такой точкой опоры стала этническая принадлежность, то единственное, что в условиях всеобщего хаоса казалось устойчивым, неизменным, данным от рождения и ни от чего не зависящим. (Ученым давно известно, что интеллигенция не только является основным носителем этнического самосознания, но в значительной степени сама его формирует.) Итак, этничность, в течение семидесяти лет “дремавшая” под звуки “Интернационала”, внезапно и неожиданно для самих ее носителей напомнила о себе, “пробудилась”. И мгновенно превратилась в мощный конфликтогенный фактор…
О политическом аспекте “взрыва этничности” конца 80-х – начала 90-х гг. за последние десять лет написано так много, что останавливаться на этом вряд ли имеет смысл, и наше исследование ставит совсем иные цели. При всеобщем, казалось бы, интересе к этнической проблематике в постсоветской российской науке сам феномен этнической идентичности, его детерминированность, структура, а главное – законы функционирования до сих пор остаются слабо изученными.
Причина этого парадокса, как мне представляется, не только в повышенном интересе российских ученых к этнополитическому аспекту изучения данного феномена, но и в том, что большая часть исследований предпринималась в рамках этносоциологического подхода, предполагавшего массовые опросы респондентов (представителей того или иного этноса) и последующую обработку данных с использованием статистических методов. По моему глубокому убеждению, такой подход может быть эффективен прежде всего для выявления количественных характеристик массовых ситуативных настроений и этнических установок, но куда менее пригоден для исследования углубленного идеографического, качественного анализа феномена этнической идентичности.
В предпринятом нами исследовании этнического самосознания мы использовали принципиально иной подход, применив метод углубленного, неформализованного интервью. Этот метод предполагает охват сравнительно небольшого числа респондентов, а потому не может претендовать на статистическую репрезентативность, зато он позволяет затронуть тонкие нюансы феномена этничности, выяснить мотивацию поведения и ценностные ориентации респондентов, которые, как правило, упускаются при массовых обследованиях.
Разумеется, метод неформализованного интервью тоже несовершенен, прежде всего потому, что корректность результатов интервьюирования зависит от ряда субъективных факторов – степени доверительности беседы (и, соответственно, откровенности респондента), глубины взаимопонимания между респондентом и интервьюером (правильности понимания вопросов и толкования ответов), объективности исследователя. Ученый не застрахован от того, чтобы принять “случайное” мнение собеседника за типичное, распространенное и т.д.
В качестве объекта исследования была выбрана татарская интеллигенция г. Саратова (одного из крупных областных центров Поволжья с многочисленным татарским населением). Для отбора респондентов мы использовали “рейтинговое голосование”, при котором наиболее авторитетных и “достойных” собеседников выбирали сами представители татарской интеллигенции.

Часть 1 (этнопсихологическая).

ТАТАРЫ: АВТОПОРТРЕТ ЭТНОСА

Что значит “быть татарином”? Кого можно считать татарином?

Именно с такими вопросами мы обращались к респондентам прежде всего. Большая часть наших собеседников выделила три основных критерия принадлежности к этносу. Во-первых, знание татарского языка (“Быть татарином не значит просто называться татарином. Прежде всего, важно знать язык. Если нет языка, нет и культуры, теряют ценность традиции. Когда ты знаешь свой язык, ты татарин”),^[1] во-вторых, устойчивый интерес к традиционной татарской культуре, знание и соблюдение исконных обычаев татар (“‘Быть татарином’ значит осознавать, кто ты и откуда ты, знать свои корни, национально-культурные традиции, историю.”^[2] “Соблюдать обычаи и традиции своего народа. Меня можно не считать татарином: я уважаю традиции, но не чту их, не отмечаю религиозных праздников, но знаю язык.”^[3]), и, наконец, религию, то есть принятие и соблюдение, в той или иной степени, норм ислама^[4] (“Наверное, понятие “татарин” нельзя отделить от “мусульманин”. Религия является какой-то духовной подпиткой, она формирует самосознание, ощущение причастности к нации. Религия сближает людей, создает чувство причастности к чему-то общему. Религиозное самосознание во многом формирует этническое.”^[5] “Татарином можно считать того, кто признает свою религию – ислам, кто выполняет пять заповедей Мухаммеда – не обижай слабого, помоги бедному, выполняй пятиразовый намаз, соблюдай Пост, соверши Хадж – но главное, верит в Бога всей душой, из глубины.”^[6]). Некоторые наши собеседники к основному выделенному ими критерию принадлежности к этносу добавляли также “национальную гордость” как особый “татарский” признак. (“Татарин – тот, который гордится своей национальностью, владеет родным языком и своей письменностью. Это настоящий татарин. А тот, у кого в паспорте написано “татарин”, но он не знает своего языка, письменности и даже скрывает иной раз свою фамилию, чтобы чего-то добиться, – это не член своей нации.”^[7])
Анализируя результаты интервьюирования, трудно выделить доминирующий критерий принадлежности к этносу среди трех обозначенных элементов в структуре татарского этнического самосознания. В наиболее распространенных ответах обозначались одновременно несколько признаков, из чего можно заключить, что в сознании большинства опрошенных они являются примерно равнозначными, равноценными. (“Татарином можно считать того, кто любит свой язык, разговаривает на своем языке, кто может спеть песни по-татарски, кто болеет за судьбу своего народа, кто интересуется его истоками, корнями, историей.”^[8] “Основные критерии – это, во-первых, язык, во-вторых, национальная культура, в-третьих, история народа, духовность. У человека должна быть своя нация, он должен ей гордиться.”^[9]) Часто респонденты, называя один признак, тут же упоминали и другой, при этом порядок, в котором указывались различные элементы, скорее отражал последовательность их “вспоминания” человеком, чем соответствовал степени их значимости. (“Во-первых, надо обязательно соблюдать традиции, быть причастным к культуре народа, ну и естественно традиционная религия важна, которая является цементом для остальных компонентов.”^[10])
Характер большинства формулировок при определении респондентами критериев этнического самосознания свидетельствует, что последнее представляет собой не расчлененную иерархичную структуру, а скорее цельную систему, отдельные элементы которой взаимозаменяемы, но, в то же время, всегда воспринимаются неразрывно, в комплексе. (“Татарином можно считать того, кто любит свой язык, разговаривает на своем языке, кто может спеть песни на татарском, кто болеет за судьбу своего народа, кто интересуется его истоками, корнями, историей, заботится о том, чтобы татарский народ сегодня жил благополучно и имел перспективу в будущем. Я не придаю большого значения происхождению, чистоте крови, это не столь важно. Главное – чувствовать себя татарином и этим гордиться… и болеть, если болеет твой народ, и быть ответственным за все его негативные черты, недостатки.”^[11]) Видимо, представления о родном языке, религии, обычаях, традициях (как религиозных, так и светских) в структуре татарского этнического самосознания являются системными компонентами более широкого представления о культуре “своего” этноса. Последнее, в свою очередь, неразрывно связано с исторической памятью, с тем, как наследовалась культурная традиция народа. Отсюда – часто встречающиеся рассуждения о “близости к корням”, о необходимости знать “свою” историю.^[12] (“Лично для меня “быть татарином” значит осознавать, кто ты и откуда ты, знать свои корни. Татарская национальность как таковая в последнее время вырождается. Сейчас не все молодые люди осознают, что значит “быть татарином”. Это не слово, не звук, а это национально-культурные традиции, это корни, это история.”^[13])
Значительно меньшее число наших собеседников обращало внимание на родственные корни (происхождение, “кровь”) как на важный критерий принадлежности к этносу, то есть не многие ограничивали состав татарского этноса теми, кто “родился в татарской семье”,^[14] у кого “вся семья изначально татарская”^[15] или “в роду все татары”.^[16] В то же время, больше половины респондентов так или иначе выразили настороженное (реже – неодобрительное или негативное) отношение к смешанным бракам. При этом важно отметить, что настороженность касалась, главным образом, браков татар с немусульманами. С точки зрения респондентов, имеющих отрефлектированную позицию по поводу межэтнических (в основном, русско-татарских) браков, последние являются неустойчивыми и чаще распадаются в силу изначально заложенных в них межконфессиональных противоречий, которые, по мнению многих, начинают сказываться особенно в зрелом возрасте и часто экстраполируются на отношения с детьми. (“Практика показывает, что в конце жизни человека как-то начинает тянуть к его истокам, наступает момент разобщения, каждый начинает поклоняться своим “идолам”. Кроме того, такой вопрос, как религия. Вот живут, например, двое в браке – христианин и мусульманин – и, ни дай Бог, умер ребенок у них, его надо похоронить, и встает дилемма, по каким обычаям это делать. Или в семью приходит человек другой национальности, а там говорят на другом языке, пока он привыкнет, освоится, тоже проблема… Потом традиции, обряды…То есть я считаю, что лучше связывать жизнь с человеком своей национальности, чтобы рождались дети высокоинтеллектуальные, воспитание нормальное получали… Любую нацию ведь представляет интеллигенция. Хотелось бы, чтобы она знала свою культуру, письменность, традиции.”^[17]) Позиция отдельных респондентов по этому вопросу была достаточно жесткой и непримиримой. (“Может, я грех беру на душу, но я не приемлю смешанный брак. Не приемлю по одной только причине, с точки зрения культуры, традиции. Я знаю слишком много примеров, когда смешанные браки распадались, разбиваясь о стену различных традиций…”)
При этом нельзя сказать, что кто-то из наших собеседников открыто выступал против межнациональных браков, призывая с ними бороться. Однако многие, признавая, что в современных условиях поликультурного общества создание межэтнических союзов вполне закономерно, выражали все же предпочтение браку внутриэтническому как более естественному и гармоничному. (“Нас Бог не зря, наверное, создал – одного татарином, другого немцем, третьего ингушом или евреем. В этом что-то есть. Я не считаю, что смешанные браки – это проблема, хотя, наверное, когда люди женятся и один принимает веру другого, в этом есть элемент неискренности, потому что предыдущую жизнь не перечеркнешь, человек все равно будет тем, кем его воспитали.”^[18]) Известно, что среди “простого” народа установка на эндогамию часто связана с известными предрассудками, с предубеждением по отношению к “инородцам”, “чужим”, нередко выражающимся в бытовой ксенофобии. Совершенно очевидно, что негативное отношение к межэтническим бракам, бытующее среди части татарской интеллигенции (т.е. интеллектуальной прослойки татарского этноса), обусловлено иными причинами.
Главным объяснением здесь является стремление (вполне осознанное самой татарской интеллектуальной элитой) препятствовать ассимиляции этноса (не столько в демографическом, сколько в культурном смысле) путем сохранения татарской культурной традиции, которое возможно только в соответствующем языковом поле. Таким образом, эндогамия воспринимается многими представителями интеллигенции, прежде всего, как механизм воспроизводства и сохранения культурно-языковой традиции татарского этноса. В то же время, мне кажется, что вне зависимости от социального статуса и образовательного уровня этнофора^[19] на его негативное отношение к экзогамии (если таковое присутствует) оказывает влияние коренящееся в подсознании очень древнее “природное” чувство, связанное с потребностью сохранения “своего рода” (сегодня – народа, этноса, нации и т. д.). У интеллектуалов это смутное, неосознанное чувство может выражаться в тихом неодобрении межэтнических браков, которое сами они объяснят необходимостью “спасения” традиционной культуры, языка и т.д.; у людей менее образованных – выливаться в более грубую форму бытовой ксенофобии. Природа же подобных эмоций будет общей.
Лишь незначительное число опрошенных определило этническую самоидентификацию (отнесение себя к тому или иному этносу) как основной критерий принадлежности к этносу, полагая, что каждый сам волен решать, к какой национальности себя отнести. Респонденты, стоящие на такой точке зрения, сочли субъективный фактор в процессе этнического самоотождествления более существенным, чем объективные признаки этноса. (“Если человек думает, что он татарин, значит, его можно считать татарином.”^[20] “Если человек себя считает татарином, наверное, и другой его может считать татарином.”^[21] “Каждый сам определяет, кто он такой, это зависит только от самосознания.”^[22]). В то же время, косвенно, не будучи вполне отрефлектированным, это мнение присутствовало в ответах многих наших собеседников, например, в таком виде: “Вообще-то, глядя на внешность, нельзя определить национальность. Глядя на что, можно? Ну, прежде всего, надо спросить человека...”^[23]
Совсем немногочисленную группу составили представители татарской интеллигенции, считающие, что “на сегодняшний день четких критериев принадлежности к этносу нет, поскольку не осталось “чистых” татар”.^[24]
И, наконец, всего один наш собеседник (профессор, физик) оказался, по его собственной оценке, фактически лишенным этнического самосознания (“Я по паспорту, по имени, по происхождению – татарин, а по духу давно уже ассоциировался с теми людьми, которые занимаются научными проблемами, энергетикой, а там татар практически нет. Я оказался в такой среде, когда мне до национальных проблем просто нет дела. У меня интересная работа, у меня кафедра…”^[25]). Хотя позиция этого представителя татарской интеллигенции и была единичной, его ответы заслуживают, на мой взгляд, особого внимания. Нельзя сказать, что наш собеседник полностью утратил свою этническую идентичность. Напротив, проработав всю жизнь в иноэтничном (русском) окружении, он “принципиально” не изменил свое татарское имя Рашид на русский “аналог”, как тогда многие делали, “хотя по натуре, по душе своей давно уже не был татарином”.^[26] Полностью реализовав себя профессионально, наш собеседник, подобно многим крупным ученым советской поры, утратил не столько саму этническую принадлежность, сколько потребность в какой бы то ни было этнической самоидентификации. Последняя была вытеснена идентичностью профессиональной. В этом смысле он является представителем скорее “научного мира”, чем “татарской нации”. Интересно, что этот человек попал в круг наших респондентов по рекомендации лидера местной национально-культурной автономии, как “представитель татарской интеллигенции”, хотя сам себя таковым, в общем-то, не считает.
В целом, ответы на вопрос “Что значит ‘быть татарином’? Кого можно считать татарином?” были достаточно противоречивы. Чаще всего респонденты как бы неосознанно подменяли описание типичного представителя татарской нации описанием некоего “идеального” татарина, каким он должен быть в их представлении. В результате, как выяснялось при дальнейшей беседе, портрету “классического” татарина (соблюдающего все обычаи и обряды, знающего родной язык, а также правоверного мусульманина) не соответствовал не только сам респондент, но и никто из его ближайшего окружения – родственников, друзей и знакомых. В то же время, это последнее обстоятельство нисколько не мешало идентифицировать себя и своих близких как представителей татарского этноса.
Дело, как мне кажется, в том, что этническая идентичность – многослойна, ситуативна и иррациональна по своей природе. Она проявляет себя по-разному при разных обстоятельствах и зависит от того, кто и в какой форме спрашивает о ней. Этническая идентичность часто активизируется вопросом об этническом. Недаром многие представители интеллигенции, особенно технической (более далекой от этнокультурных проблем, чем гуманитарии), часто и искренне реагируют на первый вопрос так: “я как-то об этом не задумывался”. А начав задумываться и пытаясь рационально описать феномен иррациональный, впадают в противоречия. В этом смысле нельзя не согласиться с С. В. Чешко в том, что наука, оперируя “сугубо рациональными методами познания”, ограничена в возможностях исследования этничности, имеющей “вне всякого сомнения” природу иррациональную: “Перед исследователем явление, которое, безусловно, существует, но неизменно ускользает сквозь пальцы, несмотря на любые методологические ухищрения. Оно может проявляться повсюду, влиять на любые сферы жизни и деятельности человека, и в то же время его нигде нет”.^[27]

Что объединяет татар?

В соответствии с основными критериями принадлежности к этносу, выделенными нашими собеседниками, распределились и мнения о том, что объединяет татар как нацию. Одни полагали, что основным объединяющим фактором служит “родной” (татарский) язык (“Ну, объединяет что? Язык. Особенно татар, которые владеют языком, письменностью. Они стремятся услышать родное пение, живой голос. Национальный колорит объединяет. Не обязательно это каждый день. Если у человека случается какое-то событие – юбилей, свадьба, он пытается отметить это событие именно на языке своих предков.”^[28] “Знание языка сплачивает.”^[29]). Другие ставили на первое место традиционную культуру (“Татар объединяют общая история, культура, традиции”^[30]) и религию. Важно отметить, что в сознании значительной части респондентов объединяющими являются факторы скорее негативные, чем позитивные. Так, лишь немногие представители татарской интеллигенции считают, что татар сплачивает знание родного языка (а также обрядов, традиций, культуры и т.п.). Подавляющее большинство мнений связывает факторы, объединяющие этнос, скорее, со страхом исчезновения таких “этнических ценностей”,^[31] как родной язык, культура, традиции и обычаи этноса (“Наверное, любой народ беспокоится за свое будущее, за сохранение языка, культуры, это и объединяет”;^[32] “Чувство общности нации связано с желанием сохранить язык и культуру, передать их новым поколениям”;^[33] “Объединяет, наверное, осознание того, что язык пропадает. Раньше этот вопрос у татар не стоял”^[34]), или с “ценностями” уже утраченными (“Татар объединяет общая история – очень трагичная и великая одновременно, наши общие предки и государства, которые были в прошлом…”^[35]). Некоторые отмечали, что на волне подъема, всплеска этничности, татар консолидировало сопротивление созданию этнокультурных организаций со стороны властей. (“Раньше это как-то не вырисовывалось. Но десять лет назад, когда мы делали первые попытки создать объединение “Идель”, нам оказывали сопротивление чиновники, приглашали в Серый дом (КГБ), говорили, что мы не увидим татарской организации, как своих ушей. Это сплачивало.”^[36])
Пожалуй, наиболее мощным и, в то же время, позитивным объединяющим фактором в восприятии значительной части наших собеседников является религия – ислам (не исчезающий, а, напротив, стремительно набирающий влияние фактор): “Объединяет вера в ислам, который играет у нас ведущую роль”;^[37] “Хотя татар мало в мире, но их объединяет вера”;^[38] “Главное – это вера в Аллаха. Ислам – объединяющая идея”;^[39] “Повсеместно строят мечети – это ростки объединения.”^[40] Встречались, правда, и противоположные мнения, особенно среди чиновников и ученых- естественников (людей более светских и в большей степени материалистов): “Религия играет роль весьма значительную, но я и не склонен ее преувеличивать. Сегодня многие татары – люди светские, неверующие, поэтому считать ислам единственным объединяющим фактором нельзя. Ислам сыграл свою роль в плане консолидации в прошлом, в XVIII-XIX вв., когда татары называли себя мусульманами.”^[41]
Хотелось бы обратить внимание на единичное мнение лидера татарской национально-культурной автономии г. Саратова о том, что “национальное государство”, в том числе, является объединяющим фактором в сознании татар: “Мы Татарстан считаем своим государством, Казань – своей столицей, это тоже очень важный фактор, который нас сегодня консолидирует.”^[42] На самом деле, как показывают наши исследования в различных регионах, татары, живущие за пределами Татарстана, очень редко воспринимают его как “свое” национальное государство. Напротив, многие чувствуют себя ущемленными, считая, что правительство Татарстана заботится только о “своих” татарах, забывая о большей части этноса, которая живет за пределами Республики. В противоположность “нетатарстанским” татарам, опрошенные представители татарской интеллигенции в Казани, как правило, имели прямо противоположное мнение на этот счет. Для большинства из них Татарстан как “национальное” государство действительно является символом объединения этноса.

Татары – какие они?

Противоречивость самого феномена этнического самосознания в полной мере отразилась и на определении респондентами черт татарского национального характера. Большая часть наших собеседников сходились на том, что он существует. Что же касается описания этого характера, то здесь разброс мнений был невероятно широк.
Большая часть наших собеседников, отвечая на вопрос о “национальном характере” татар, обнаружила иррационально-эмоциональное его восприятие, приписывая “типичному” представителю татарского народа все лучшие человеческие качества. Если попытаться синтезировать все многообразие мнений в единый “портрет”, то “типичный” татарин предстанет перед нами как человек открытый, веселый, жизнерадостный, гостеприимный, а также религиозный и бережливый.^[43] Согласно этому портрету, большинству татар присущи такие качества, как целеустремленность, настойчивость в достижении поставленной цели, предприимчивость, смекалка, находчивость, чувство взаимовыручки.^[44] А кроме того – преданность, обязательность и порядочность (“татарин никогда не обманет, не предаст, если даст слово – выполнит”).^[45] Большинству татар свойственны терпение, трудолюбие и скромность, “где бы они ни работали, они работают с душой”.^[46] Далее к этому списку добродетелей добавляются: щедрость и простота, скромность и доброта (“доброта – больше, чем у других, гуманизм – сильнее, чем у русских”), бескорыстная взаимовыручка и еще весьма длинный перечень лучших человеческих качеств, повествующий о народе гордом, честном и сплоченном.^[47]
Мы намеренно свели воедино мнения разных людей (которые, действительно, состояли, в основном, из перечня всевозможных “достоинств”), чтобы подчеркнуть разноголосицу, усилив тем самым впечатление иррациональности такого “этнического” портрета. Очевидно, эта красочная картинка не имеет ни малейшей этнической специфики и, соответственно, никакого отношения к национальному характеру (как татарскому, так и любому иному). Перечисленные добродетели могут быть в равной степени свойственны представителю любой нации так же, как представитель любого этноса может быть их лишен. (Думаю, большинство наших респондентов, прочитав свои собственные интервью, со мной согласятся.) Дело в том, что описанные выше иррационально-эмоциональные особенности этнического восприятия “заставляют” людей с выраженным этническим самосознанием включать в татарский национальный характер черты “хорошего” татарина (фактически – хорошего человека), а не “плохого”. Возможно, кто-то, отвечая на наш вопрос, описывает своего близкого друга-татарина, кто-то свою мать, вольно или невольно приписывая черты этих близких и любимых людей всему этносу. Кто-то, напротив, абстрагируясь от недостатков и слабостей отдельных людей, “взывает” к некому Архетипу, придавая ему этническую окраску.
Весьма существенным является и то, что большая часть наших собеседников – горожане в первом поколении, выходцы из села, и абсолютное большинство поддерживает связь с родственниками в деревне. Отсюда – эмоциональные описания “татарских” гостеприимства, сплоченности, дружбы и взаимопомощи – типичных черт сельской общины (не только татарской!) – часто навеянные детскими воспоминаниями. Мне представляется показательной “оговорка”, возможно, не случайная, одного из наших респондентов – крупного ученого-физика, профессора СГУ. Отвечая на вопрос о национальном характере, он сказал: “татарин должен быть прямой, честный, естественно, трудолюбивый и должен равно относиться ко всем другим национальностям”^[48] (подчеркнуто мной – Е.Х.). Не “есть”, а “должен быть” – это показательно! Кроме того, слово “татарин” напрашивается на замену словом “человек”. Тогда эта фраза может олицетворять извечное стремление человечества к совершенству и звучит вполне естественно. Равно как цитата из другого интервью – “настоящий татарин – глубоко порядочный человек”,^[49] – при изменении ее на “человек должен быть порядочным” приобретает бесспорную логику общественной морали.
Сравнительно немногочисленная часть респондентов предприняла попытку выделить действительно типические черты татарского “национального” характера. Для этой части опрошенных представителей татарской интеллигенции был характерен более здравый и реалистичный подход к заданному вопросу. В отличие от большинства, просто перечислявшего все известные положительные человеческие качества, эта часть респондентов попыталась описать специфические, характерные черты “своего” этноса образно, абстрагировавшись от конкретных людей, а потому менее эмоционально и восторженно. (Насколько им это удалось, и насколько вообще сегодня, в условиях урбанизации и модернизации, можно говорить о национальном характере – это отдельный вопрос!)
Так, один из наших собеседников попытался охарактеризовать национальные особенности “своего” этноса, сопоставив его с другим – еврейским: “Татарский характер я бы обозначил так, в отличие от еврейского: еврей подумает, прежде, чем сделает, а татарин, он эмоционален, он сначала может дров наломать, а потом будет жалеть – “ох, погорячился!”. Это тюркская натура!… Есть еврей, которого я за сто татар не променяю, и наоборот, может быть татарин, который только портит саму нацию, и мне стыдно за такого.”^[50] Другой респондент, описывая “национальный” характер, отметил, что он относится, в основном, к жителям села: “Во-первых, татары стремятся держаться общиной. Это заметно, когда проводятся, например, свадьбы – они масштабные, по 200-300 человек, все родственники. Затем, татары очень работоспособные. Возможно, они несколько приземленные – не столько стремятся, скажем, к образованию, сколько заботятся о том, где и как заработать. Татары любят свою частную собственность.”^[51] Третий объяснил, что выражение “хитрый татарин”, вероятно, связано с толерантностью, присущей, в целом, татарскому этносу: “Татары стремятся жить в мире и согласии с другими народами, изучают языки, обычаи и культуру своих соседей, уважают чужие традиции.”^[52] По мнению еще одного нашего собеседника, “татары как нация впитали черты многих народов”, и единого, общетатарского характера просто не существует, но можно выделить некие локальные (территориальные) типы: “Я, например, сразу отличаю пензенских татар от саратовских: там свой характер, у саратовских – свой, у астраханских татар – свой.” По его мнению, раньше татарам было свойственно гостеприимство (“Сегодня, к сожалению, это утрачивается”). Зато “сохранилось почтение к родителям, к старшим”. ^[53]
Как видно, выделенный нами второй тип характеристик (портретов) тоже далек от совершенства и так же, как и первый, часто подменяет понятие “татарский” (характер) понятием “сельский”. Но здесь это происходит уже более осознанно: “В характере большинства татар есть добротность и основательность. Я это связываю с крестьянскими корнями, крестьянин основательно жил на земле.”^[54]
Важно отметить, что этносом-контрагентом (а часто – референтной группой) в восприятии большинства наших собеседников является русский народ. Именно в этом поле (“татары – русские”) работает известная психологическая оппозиция “мы – они” при сопоставлении “национальных” характеров, культурных достижений и т.п. При этом результат сопоставлений, разумеется, всегда оказывается не в пользу “контрагента”. (“Татарский народ, конечно, трудолюбивый, и если сравнивать с русскими, безусловно, татары стоят выше по работоспособности.”^[55] “Среди татар, мне кажется, больше честности и меньше бандитизма и воровства, чем у русских; раньше даже казначеем всегда ставили татарина.”^[56]) Ощущение некой “оппозиции” подчас бывает скрыто, неотрефлектировано и с трудом вербализуется. Так, одна наша собеседница затруднилась описать татарский характер, однако заметила, что он “существует и довольно сильно отличается от русского.”^[57] С другой стороны, в этом противопоставлении находится и скрытое желание подражать, соответствовать “старшему брату” (русским). В этом смысле русский этнос в восприятии многих татар – это и своеобразная, отчасти неосознанная, референтная группа. (Показателен, например, такой пассаж: “Среди татар есть свои ‘новые русские’.”^[58])
Несколько человек из числа наших собеседников не смогли обозначить какой-то отчетливо выраженный татарский характер. Одни – из-за того, что никогда не задавались этим вопросом (“хотя, наверное, что-то характерное для каждой нации должно быть”, “какие-то черты, традиции передаются”^[59]), другие – по причине того, что не считают “национальный” характер реальностью (“это придуманная вещь, упрощение”^[60]).
Таким образом, представление о “национальном” характере является значимым компонентом татарского этнического самосознания и одним из наиболее субъективных, что проявляется в желании обозначить некие особенности психического склада, характера, приписывая их всем членам “своего” этноса, с акцентуацией исключительно на “положительных” чертах. При этом мифологизация “национального” характера, сопровождающаяся созданием положительных автостереотипов, базируется на оппозиции “мы-они”, на сравнении и противопоставлении “своего” этноса и “другого”, который выступает в качестве контрагента.
Татары – кто они?
Вопрос о том, какие профессии в большей степени соответствуют татарскому национальному характеру и какие, в целом, социально-профессиональные ниши татары занимают в обществе, не вызвал такой ажитации, как вопрос о национальном характере (несмотря на их взаимосвязь), а потому ответы на них были более спокойными и взвешенными. Многие перечисляли традиционные в прошлом занятия – земледелие, скотоводство, ремесла, отмечая, что сегодня (особенно для города) это уже не актуально.^[61]
Бытующее стереотипное суждение о том, что деятельность татар часто связана с торговлей, коммерцией или предпринимательством, оказалось достаточно распространенным и среди представителей татарской интеллигенции^[62] и было представлено следующим континуумом мнений: “Видимо, у татар есть врожденная предприимчивость, предпринимательская черта, поэтому они часто, имея даже минимальное образование, добиваются успехов; многие сейчас в это непростое время живут не так уж плохо”;^[63] “Вообще, всегда говорили, что торговля – это дело татарское”;^[64] “Сейчас много в торговле наших, но это, может быть, временное явление”;^[65] “В прошлом татары были хорошими воинами, сейчас  хорошие бизнесмены”;^[66] “Если смотреть со стороны на общую картину, то, наверное, предрасположенность к коммерции у татар есть, хотя я не хочу сказать, что это определяющая предрасположенность, которая характеризует татарина”,^[67] и т. д.
Некоторые респонденты отмечали, что такие черты национального характера, как трудолюбие и работоспособность позволяют большинству татар хорошо заниматься любым делом, достигать высокого уровня в любой профессиональной деятельности, занимать самые разные социально-профессиональные ниши: “Мне кажется, что татары могут с гордостью сказать: “мы – люди труда”, – не важно, какого; татарин любую работу хорошо выполняет”;^[68] “У татар неплохо со всем идут дела; если исторически посмотреть, то татары были мастера на все руки”;^[69] “Не знаю, как другие народы, но татары могут заниматься любым делом.”^[70]
Встречались отдельные мнения о том, что социально-профессиональная стратификация татар различается в зависимости от региона проживания. В частности, отмечалось, что сферы профессиональной деятельности татар в Казани более разнообразны, чем в других областях (“Здесь, в Саратове, больше торговлей занимаются, а в Татарстане – там татары во всех сферах работают). ^[71]
В целом, большинство наших собеседников, в том числе и тех, кто отмечал склонность татар к занятию бизнесом, предпринимательством и торговлей, признавало, что в современном, модернизированном и унифицированном обществе распределение социально-профессиональных ниш идет совсем не по этническому признаку и не зависит напрямую от национальности. (“Татары – это российский народ, у нас есть представители во всех профессиях. В деревнях – директора колхозов, в городе – врачи, учителя, профессора ВУЗов, много бизнесменов, хозяйственников. Пожалуй, есть общая черта, определяющая предпочтение в профессии – это хозяйственность и предприимчивость.”^[72] “У татар, как у всех наций, разные встречаются профессии.”^[73] “Мне кажется, это большое заблуждение – считать, что все татары занимаются только торговлей. Какой-то одной деятельности сейчас нет. Можно встретить татарина и продавца, и академика, все зависит от человека.”^[74])

Татары: один народ или разные этносы?

Интересно было выяснить, как воспринимают представители татарской интеллектуальной элиты различные этнографические группы татар (крымских, астраханских, казанских, сибирских, мишар) – как один этнос или как отдельные народы. Иначе говоря – исследовать, какой тип самосознания преобладает у татар – собственно этнический (общеэтнический) или территориально-региональный.
Несмотря на довольно существенные различия в языке татар из различных регионов (например, у крымских и казанских, у казанских и нижегородских и т.д.), отмечавшиеся многими нашими собеседниками, подавляющее большинство из них считает, что все региональные группы татар – это один народ, с общей культурой, историей, единой языковой традицией, с общей религией. (“Это один этнос, просто местность, территория проживания накладывает на каждую из этих групп татар какой-то свой отпечаток, даже языковой.”^[75] “Это один этнос, хотя разное историческое окружение и территория проживания сформировали известные отличия. У крымских татар, например, проскальзывает общность с турецкой нацией. Но народ один.”^[76] “Я встречался с татарами из других регионов, и никогда у меня мысли не было, что это разные татары. Я прекрасно их понимаю, могу с ними общаться, значит, это один народ.”^[77] “Мы же все знаем историю, знаем, как складывалась нация, это один народ, хотя и есть разница в диалектах”,^[78] и т. д.)
Прослеживалась также тенденция рассматривать татар как часть единого тюркского этноса, в который часть наших респондентов включали и других российских, и не только российских, тюрков (“Они все тюркские народы, один этнос, тюрки. Разные, что ли, племена. Кстати, татарами называли и ажербайджанцев, и кумыков, и казахов. А потом просто разделили их на части по политическим, наверное, соображениям.”^[79] “Ну, а кто такие узбеки, разве Вы не знаете – те же татары, только узбекские! Тоже ведь была империя, а потом раздробилась… А азербайджанцы? Я думаю, или мечтаю, что в будущем будет общая большая тюркская нация, имеющая давнишнюю историю…”^[80] “В свое время сибирские татары очень остро поставили вопрос о том, что они отдельный народ, язык очень отличается. Собственно, в любой местности присутствует свой диалект. Но, в общем, мы все татары, тюрки”^[81]), а также в контексте их булгарского происхождения (“Конечно, это единый этнос, мы все ведем начало от булгар”^[82]).
Незначительная часть респондентов выделила крымских татар в отдельный этнос, что связано, как мне представляется, с психологическим фактором различной государственной принадлежности и, соответственно, территориальной обособленности этой группы.^[83] Большинство наших собеседников просто не имело возможности когда-либо контактировать с крымскими “сородичами”. Разумеется, существуют и вполне объективные отличия крымских татар от других групп, связанные с их длительной культурно-исторической обособленностью.
В целом, можно сделать вывод о том, что в самосознании саратовской татарской интеллигенции преобладает представление о “своем” этносе как о едином народе, объединенном общей культурно-исторической традицией, языком, происхождением и единой религией, тесно связанном (исторически и культурно) с другими тюркскими народами.

Часть 2 (этнополитическая).

ТАТАРЫ, ТАТАРСТАНЦЫ ИЛИ РОССИЯНЕ?

Нужна ли татарам “своя” государственность?

Проведенное исследование показало, что представителям наиболее образованной части татарской интеллигенции Саратова чужды идеи этнополитического сепаратизма. На вопрос, нужна ли народам России “своя” этническая государственность, большинство респондентов отвечали отрицательно, не видя в этом острой необходимости и, напротив, считая, что любые попытки дробления РФ неминуемо приведут к межэтническим конфликтам (“У нас общая нация – россияне; незачем землю еще больше дробить и делить”^[84]). Многие апеллировали к практической невозможности создания дополнительных границ внутри России. (“Как же так? Что же тогда будет? Где, например, может быть государство татар, когда они по всей России разбросаны? Это просто невозможно!”^[85])
Некоторые полагали, что решение этнополитических вопросов – дело федеральной власти, которая должна проводить соответствующую национальную политику. (“Мы все россияне, наше государство многонационально. Должна быть просто правильная национальная политика.”^[86]) Отдельные респонденты занимали достаточно жесткую позицию по этнополитическим вопросам, в том числе, по вопросу национально-территориального деления. (“Я считаю, что в стране вообще не должно быть слова ‘национальность’, чтобы людей оценивали только по их деловым качествам.”^[87] “Вот моя точка зрения: деление России и Союза по национальному признаку было ошибочно, это опыт международный подсказывает. Ведь в Америке не меньше, наверное, национальностей, но там деление по административному признаку. И так же, я считаю, надо было сделать в Советском Союзе. И тогда бы не было этих конфликтов, не было бы Кавказа. Меня могут обвинить – те же татары – что я против своей нации, а это не так. Я люблю свой народ и горжусь, что я татарин. Просто нельзя приверженность своей нации доводить до абсурда. Когда я говорю: “я татарин, а все остальные никто” – это уже национализм чистейшей воды...”^[88])
Почти все наши собеседники, особенно директора предприятий, склонные мыслить масштабно и давать политические оценки, сходились на том, что “национальную карту” активно разыгрывали в последние годы региональные политики в своих личных целях, не имеющих ничего общего с идеями этнокультурного возрождения. (“Внутри России многие народы и так имеют свою государственность, но это ничего принципиально не меняет. Люди продолжают мыслить интернационально. А если какому-то чиновнику, политическому деятелю выгодно развитие сепаратизма, то народ не имеет к этому никакого отношения. В стране ощущается неравное распределение власти, и это не зависит от национальности.”^[89] “Если что-то сложилось, то не надо это менять резко или изобретать что-то новое. У нас всегда модно выступать от имени народа: “народ хочет, народ сказал”. А народ и не знает, что говорят от его имени. Я считаю, что это не народы, а отдельные личности стремятся к этнополитическому лидерству, отделению, занимаясь, таким образом, самоутверждением. Это проблемы отдельных людей – не народов… Кто-то сегодня хочет отделиться, а через какое-то время скажет: возьмите нас обратно.”^[90] “Когда в Татарстане начал муссироваться вопрос об отделении от России, для меня это было неприятно и обидно – неужели там такие дураки? Мы же, татары, прежде всего, россияне, во время войны героев было много, вторые после русских, а до этого – купцы лучшие... А когда я был делегатом 1-го Всемирного Конгресса татар в Казани, то увидел, что, как и в любом городе, там есть люди, которым нечего делать. И вот они – пятнадцать, может быть, человек – проявляют активность, а вокруг них какие-то политические течения складываются. А кого-то из них вообще можно проверить на психическую вменяемость… В любом случае, это всего пара десятков человек, а так там никакой проблемы нет. Люди, выступая на Конгрессе, говорили: мы – россияне, наша сила именно в многонациональном укладе, и национальная проблема вообще не должна стоять.”^[91])
Некоторые, наоборот, были убеждены в том, что наличие суверенного, в большей или меньшей степени, Татарстана вредит этнокультурным интересам большей части татар, которая, как известно, проживает за пределами национальной республики: о них попросту забывают. Татары России как бы автоматически оказываются поделены на два сорта – “настоящие”, “титульные”, которые проживают на территории Татарстана (этнической родины, хранилища национальной культуры), и остальные, оторванные от культурного источника, на которых “казанцы”, по замечанию многих, смотрят свысока.
Высказываясь резко отрицательно по поводу идеи полного суверенитета Татарстана (равно как и других республик), около половины наших собеседников приветствовали, однако, существование республики “татарстанцев” в ее нынешнем виде как национально-государственного образования в составе России. Анализ интервью с респондентами, стоящими на подобной точке зрения, показал, что эта часть наших собеседников (к которой, что характерно, относилось и большинство опрошенных женщин) воспринимает национальную государственность исключительно как механизм реализации этнокультурной идентичности народа, как способ сохранения татарского языка, обычаев и традиций. (“Наверное, это все-таки зависит от ментальности – и государства, и народа, там проживающего. Например, в США так вопрос не стоит. Но в нашей стране – да. Если у нас будут такие размытые границы, как в Америке, мы станем, как бесформенная амеба, растеряем все свое своеобразие, которое как раз и состоит в том, что мы, многоликие, дополняем друг друга… Когда есть государственная очерченность, легче заниматься вопросами своей культуры, образования и т.д.”^[92] “Я считаю, ничего бы плохого не было, если бы каждый народ, даже самый маленький, имел свое государство, есть же Лихтенштейн или Ватикан… В данном случае просто не надо так остро, так по-державному подходить к любым проблемам. Найти подход к той же Чечне, к тому же Татарстану. Ведь есть оппозиция, с которой я согласен во многом, которая говорит: мы теряемся как народ, как нация.”^[93]
Совсем незначительное число респондентов на вопрос “Должна ли быть у каждого народа своя государственность?” ответило, что должна. В эту категорию входили, как правило, люди, далекие от сферы управления и политики, рассуждающие скорее отвлеченно, теоретически, чем конкретно. (“Нельзя сказать “должна быть”. Все зависит от исторически сложившихся условий. Надо стремиться к этому, чтобы народ имел свое государство, если он достаточно многочислен.”^[94] “Да, по возможности, у каждого народа должна быть своя государственность, но исторически так сложилось, что сейчас для многих народов это невозможно.”^[95]) Иначе говоря, позицию этой группы можно сформулировать словами одного из наших собеседников: “фактически это неосуществимо, хотя абстрактно хотелось бы”.^[96] Совершенно очевидно, что подобные рассуждения были лишены какой бы то ни было политической окраски и касались скорее сферы культурно-исторической, чем государственно-политической (“татары исторически имели свое государство”, “татарская культура, язык, традиции могли бы лучше сохраняться в рамках государства”, и т.д.)
В целом, большая часть опрошенных (и те из них, которые одобряли национально-государственное устройство РФ, считая его исторически сложившейся особенностью нашей страны, и те, которые приветствовали “американский” вариант государственного устройства, иначе говоря, идею губернизации, хотя таких было значительно меньше) признавала, что резкое изменение государственной структуры Российской Федерации с национально-территориальной на административно-территориальную вызовет взрыв этнической конфликтности, поэтому осуществлять модернизацию в этой сфере следует продуманно и постепенно, с учетом этнокультурных интересов многонационального населения нашей страны.

Соответствует ли национальная политика в РФ интересам татарского народа?

Почти все респонденты отмечали печальный факт отсутствия в России взвешенной и продуманной национальной политики. (“У нас нет национальной политики. Государство вообще не уделяет внимание национальному вопросу.”^[97] “Сейчас Кремль мало занимается национальной политикой, это больше прерогатива губернаторов.”^[98]) Часть респондентов оценивала деятельность правительства в этнополитической сфере достаточно негативно, отмечая, что “национальная политика Кремля не соответствует интересам татарского народа в той же степени, как и интересам русского”, “Ко всем – халатное отношение”.^[99] При этом недовольство национальной политикой у многих вытекало из негативного отношения к политике Кремля в социальной сфере в целом. (“Ничего нет, никакой политики. И не только национальной, но и социальной. Людям во многих регионах не выплачивают зарплату месяцами, людям кушать нечего. О чем тут другом можно говорить. Народ к вилам толкают!”^[100])
Некоторые отмечали, что трудно оценивать национальную политику, поскольку со стороны государства никакой деятельности в обозначенной сфере незаметно. (“Особой деятельности со стороны государства незаметно, но и давления нет.”^[101]) Другие, уже перестав ожидать помощи в решении этнокультурных проблем, призывали заботиться о себе самостоятельно, считая этот путь более эффективным… и безопасным. (“Мне кажется, что татары и в Саратовской области, и в Москве, и в других регионах сами решают “татарский вопрос” и правильно делают. Открывают школы, создают ансамбли – все сами. Там, где надеялись на кого-то, там ничего не получилось. Мне кажется, татары в России тем самым [тем, что сами о себе позаботились – Е.Х.] сумели избежать межнациональных конфликтов.”^[102]) Встречались также и другие рекомендации по проведению в России национальной политики. (“Через СМИ особенно нужно проводить и способствовать гармонизации отношений между народами, а не наоборот, как у нас часто происходит. Национальная сфера очень тонкая, чтобы понять проблемы народа, надо либо принадлежать к этой культуре, либо очень хорошо знать ее.”^[103])
Чем именно недовольны представители татарской интеллигенции, стало понятно из ответов на вопрос о соответствии национальной политики в РФ интересам татарского народа. Здесь также чувствовался этнокультурный акцент. Часть опрошенных выражала неудовлетворенность отсутствием (или недостаточностью) информации о культурной жизни в Татарстане, литературы на татарском языке, ограниченной возможностью обучения на родном языке (“мало школ, детских садов с этнокультурным компонентом”) и т.д., иначе говоря, недостаточной заботой государства о национальной культуре. Другие полагали, что народ (этнос) сам должен заботиться о сохранении своих этнокультурных ценностей, не надеясь на государство (особенно в России). Многие отмечали, что национальная политика должна быть, прежде всего, направлена на заблаговременное улаживание и предотвращение возможных межэтнических конфликтов. Политический акцент прозвучал в ответе лишь одного нашего собеседника – активного деятеля национального движения Саратовской области – предложившего использовать при выборах в законодательные органы России систему национального квотирования, чтобы представители даже очень малочисленных народов были представлены во власти и могли таким образом решать свои “национальные проблемы” сами. (“В Иране, например, очень просто решается этот вопрос: там в законодательных органах существует система квотирования для того, чтобы в законодательный орган попадали представители даже очень малочисленного народа.”^[104])
Важно отметить, что абсолютное большинство опрошенных отрицательно ответило на вопрос о том, должны ли представители “титульного” этноса пользоваться какими-либо льготами и преимуществами на территории своей республики. По мнению большей части респондентов, и при замещении важных должностей, и при распределении средств производства все жители Республики должны пользоваться равными правами, вне зависимости от национальной принадлежности.
Также никто из наших собеседников не определил Татарстан как собственно “национальное” государство татар, считая этот субъект РФ республикой “татарстанцев” с многонациональным, поликультурным населением.
В целом, этнополитические настроения саратовской татарской интеллигенции можно охарактеризовать следующим образом: татары достаточно толерантны к иноэтничному окружению, в большинстве своем они воспринимают Татарстан как часть России, а себя – как граждан Российской Федерации, считая именно Российскую Федерацию своей “большой” родиной (тем более, что большинство из них родились за пределами Татарстана). Таким образом, значительная часть татарской интеллигенции помимо этнической идентификации (татары) имеет также выраженную гражданскую (россияне), а у некоторых (особенно у ученых и хозяйственников) последняя даже преобладает. Основная часть респондентов недовольна национальной политикой, проводимой в РФ, считая, что государство не уделяет должного внимания развитию национальной культуры и образования, сохранению традиций и вообще мало заботится об этнической сфере.
Таким образом, представления о “национальной” государственности у саратовских татар являются далеко не доминирующим элементом в структуре этнического самосознания (у казанских татар они играют гораздо большую роль). Вопросы национально-государственного строительства провоцируют значительно более рациональные размышления и ответы, практически не затрагивая “эмоциональные струны”, в отличие от вопросов о родном языке, национальном характере, культуре, религии. Очевидно, что проблемы этнополитики побуждают большинство представителей татарской интеллигенции скорее к здравым размышлениям, к анализу, не активизируя иррационально-эмоциональную составляющую этнического самосознания.

Заключение

Несмотря на то, что наше исследование проведено на сравнительно небольшом по объему материале, оно дает весьма наглядное представление об особенностях этнической идентификации татарской интеллигенции, проживающей за пределами “своей” национальной республики. Последующие интервью с представителями татарской интеллектуальной элиты Москвы подтвердили тенденции, выявленные во время саратовского исследования. Если отдельные соображения, формулировки, высказанные нашими собеседниками-татарами в различных регионах (и в рамках одного региона) часто не совпадают, то общность “образа мысли” в том, что касается этнической сферы, прослеживается достаточно отчетливо.
Так, у большинства опрошенных заметно проявилось повышенной внимание к этнокультурным вопросам и сравнительно индифферентное – к этнополитическим. Очевидно, что именно этнокультурный пласт составляет основу в структуре этнического самосознания татарской интеллигенции. Этот пласт формируется представлениями этнофоров о наиболее ценностно-значимых для них элементах этноса – родном языке, религии, культуре, традициях, исторической памяти, “национальном” характере. Попытки респондентов рефлектировать по поводу последних вызывают иррационально-эмоциональные реакции, лишают логики рассуждения даже весьма “заслуженных”, авторитетных и образованных людей (что наглядно продемонстрировано в попытках описания татарского национального характера). Напротив, рассуждения об этнополитических сюжетах, за редким исключением, вполне рациональны, логичны и сдержанны.
Известно, что западные социологи начала ХХ в. предсказывали постепенное нивелирование роли этнического фактора в жизни общества. Этот прогноз относился, прежде всего, к высокоразвитым западным государствам, поскольку как главный нивелирующий фактор ученым виделась модернизация и сопутствующие ей процессы всеобщей культурной унификации, развития СМИ и т.д. События второй половины ХХ в. (сначала на Западе, а затем и в России) полностью опровергли этот прогноз: “…почти повсеместно (от Европы до Азии) происходит одно и то же: рост национального самосознания у самых разных, не похожих друг на друга народов, усиление интереса людей к своим этническим корням, к своей национальной истории, культуре, традициям.”^[105]
Сегодня уже вполне очевидно (и это опять же идет вразрез с долго бытовавшим в научном мире мнением), что “рост национального самосознания не всегда напрямую связан с экономикой, социальным развитием или политическим устройством государств”.^[106] В сфере этнической жизни действуют собственные, не до конца еще понятные законы. Она не только испытывает влияние экономики или политики, но и сама активно воздействует на экономические, социальные и другие процессы. Как уже говорилось, этничность по природе своей иррациональна (исследования этнического самосознания методом углубленного интервьюирования подтверждают это в полной мере). Понимание этого, с одной стороны, многое объясняет, с другой, препятствует каким бы то ни было рациональным объяснениям этого феномена. В любом случае то, что иррациональная природа этничности была, наконец, осознана значительной частью научного этнологического сообщества, дает возможность надеяться на новые открытия в сфере этнической идентичности.