Исторические исследования империи занимают довольно своеобразное место в англоязычной историографии. Внимание историков обращено к двум четко разграниченным феноменам. С одной стороны, интенсивно обсуждается рождение и развитие заморских империй Англии, Франции и Нидерландов; внутренняя и внешняя политика государств в контексте колониальной экспансии; так называемые cultural and post-colonial studies исследуют механику поддержания западного господства в колониях и процессы формирования колониальных обществ под зорким присмотром метрополий.^[1] С другой стороны, историки-специалисты по Центральной и Восточной Европе формируют свои собственные парадигмы, основываясь на историческом опыте великих континентальных империй Нового Времени. Прежде всего, речь идет о монархиях Габсбургов (с распадом социалистического блока в Восточной Европе исследования Австро-Венгрии пережили настоящий ренессанс) и Романовых, в меньшей степени – империи Гогенцоллернов (в которой, несмотря на то что единственный значительный ненемецкий компонент был представлен польскими территориями – Великим Герцогством Познани, – этническая напряженность часто принимала организованные формы в силу высокого уровня индустриального развития).^[2]
Границы между этими двумя областями исторического исследования проведены довольно четко. С уверенностью можно сказать, что имперский опыт континентальных монархий практически не учитывается историками империй заморских; историки же европейских континентальных монархий только с недавних пор стали вводить в научный оборот понятия и концепции, происходящие из области исследований заморских империй. Так, например, исследования возникновения “образа Другого” посредством формирования сложного и “научно обоснованного” дискурса в отношении колониальных народов, известного в англоязычной историографии под общим довольно ёмким названием “ориентализм”, не только стали почти объектом поклонения в англоязычной академической среде, но и с пользой начинают занимать определенное место в исследованиях континентальных империй.
Подобное развитие в целом можно только приветствовать – с условием, что давно проверенные и дающие любопытные результаты методы исследования, такие, например, как дипломатическая история и история международных отношений, продолжают оставаться актуальными. Именно в этом смысле книга Доминика Ливена “Империя: Российская Империя и её соперники” является блестящим вкладом в историографию империй. Ливен, давно состоявшийся в англоязычной историографии специалист по сравнительной истории европейских аристократий, исследователь роли России в первой мировой войне и дипломатических отношений в конце девятнадцатого – начале двадцатого веков, предлагает читателю научный труд, при чтении которого слегка перехватывает дыхание от способности автора с изящной легкостью перемещаться из периода ранней династии Хань в Китае в период формирования Европейского Сообщества. Настойчивые сопоставления последнего со средневековым германским Райхом, сомнительные в любом ином контексте, приобретают вполне осмысленные очертания в тексте Ливена, который оговаривается, что понимает средневековый Райх именно в смысле множественности лояльностей и пересекающихся суверенитетов, что является и характеристикой возникающего на наших глазах Европейского Союза.^[3]
Структура книги соответствует её задаче: в первой части Ливен анализирует понятие империи в разные исторические периоды и суммирует дебаты историков об империализме; во второй части автор коротко, но содержательно исследует опыт империй Британской, Оттоманской и Габсбургской; в третьей части, целиком посвященной России, уделяется внимание геополитике и народонаселению Российской Империи, роли государства в соотношении с ролью общества, динамике развития Императорской России и Советского Союза; наконец, последняя часть книги анализирует последствия и возможные перспективы имперского опыта. Безусловно, рецензия на подобное исследование может быть лишь выборочной, уделяющей внимание только некоторым аспектам работы.
Задача Ливена, как он сам её определяет, состоит именно в обзоре истории концепции империи в контексте Realpolitik, в котором эти империи рождались и существовали. Вопрос могущества империй, основанного на человеческих и территориальных ресурсах, занимает Ливена более всего. Империя для него – это составное государство, характеризующееся своими масштабами, диверсифицированностью групп населения, языков и культур, а также свои внешним могуществом. Вопрос о форме правления такого образования не включается автором в разряд заслуживающих внимания.
Именно в этом смысле парадоксы империи Российской, такие как, например, отношения между государством, одним из самых могущественных в Европе, и населением, одним из самых бедных, интересуют Ливена. К сожалению, автор не захотел уделить больше внимания самому существенному парадоксу империи (и не только Российской), а именно, некоему противоречию между тем, что европейские империи Нового Времени служили орудием модернизации и тем, что они блокировали модернизационные процессы. Зачастую основанные на административном принципе, берущем начало в немецком Просвещении, европейские континентальные империи ставили своей задачей всемерную интенсификацию применения ресурсов государства посредством использования рациональных техник управления, принятия технологических инноваций, введения и развития образования. В то же время империи эти были вынуждены, просто для того чтобы выжить, подавлять проявления местного национализма, которые были в свою очередь порождены имперской же политикой модернизации. Ливен превосходно показывает, как, например, подобное принятие рациональных техник позволило Российской Империи в XVIII веке превзойти в мощи Империю Оттоманскую, вероятно, наиболее сильное государство в Европе в конце пятнадцатого – начале шестнадцатого веков.
В то же время, вопрос о том, почему Оттоманская империя, невзирая на попытки реформ и модернизации с середины XIX века (период Танзимат), не сумела преодолеть некий барьер и войти в число Европейских держав, остается, по мнению рецензента, открытым. Необходимо отдать должное Ливену, который, отвергая все ориенталистские объяснения (скажем, указания на исламский и не-европейский характер Оттоманской империи), подробно обсуждает ситуацию в Турции, например, роль христианской буржуазии в функционировании имперской экономики или геополитическую слабость Великой Порты, открытой вторжениям с Севера через Балканы. И хотя скромные выводы Ливена, который указывает прежде всего на определенный интеллектуальный климат Турции, в котором просто невозможен был свой Петр Великий (не говоря уже о Екатерине II), не решают проблемы полностью, любопытна сама постановка вопроса.
В совершенно иной плоскости находится сравнение Российской Империи с Империей Британской. Прежде всего следует отметить, что в контексте англоязычной литературы по империализму работа Ливена действительно выглядит ревизионисткой. Ливен не только уделяет достаточное внимание континентальным империям, напоминая англоязычным историкам (порою убежденным в том, что первая мировая война началась исключительно из-за соперничества Британии и Германии), о возникавшем в преддверии этой войны вакууме власти в Центральной Европе и англо-российском соперничестве в Средней Азии (“большая игра”). Ливен анализирует и внутреннюю структуру Британской империи, в частности, такие малопопулярные темы, как начальное испытание имперских методов в Ирландии, включая убежденность британцев в своем праве на захват территорий, в недостаточной степени эксплуатируемых автохтонными “дикими народами”, федералистские идеологии, которые предполагали создание Британской имперской федерации Белых Доминионов, периферийное положение Британии в Европе, что в немалой степени роднило её с Россией и гарантировало возможность эффективного сопротивления как Наполеону, так и Гитлеру. К сожалению, определенные структурные сравнения, как, например, сопоставление Украины и Шотландии, оправданное языковой и культурной ассимиляцией (в особенности, элит), открытости имперских коридоров власти для представителей как Шотландии, так и Украины, не вошли в число приоритетов Ливена.
С другой стороны, некоторые параллели и сравнения Ливена скорее смущают своей непоследовательностью. Так, например, автор предлагает довольно любопытную датировку “рождения” Российской Империи, которую, впрочем, поддерживают и такие историки, как Р. Г. Скрынников. Известно, что большинство историков империи датируют ее возникновение 1550-ми годами, временем завоевания и инкорпорирования Казанского и Астраханского ханств. По Ливену (и Скрынникову), уничтожение Иваном III Новгородской Республики и насильственное перемещение ее элиты предоставило в распоряжение Московского великого князя ресурсы, необходимые для создания и поддержания все расширявшегося имперского государства, в частности, путем предоставления новгородских земель московским служилым людям. Ливен пытается найти похожие события в Европе, упоминая походы против альбигойцев во Франции и уничтожение чешского землевладельческого класса Габсбургами в начале ХХ века. Парадоксальным образом, Ливен отвергает эти сравнения – ни ереси (sic!), ни восстания против великокняжеской власти, согласно автору, в Новгороде не было.
Еще более парадоксальным кажется утверждение Ливена о том, что наиболее близким объектом для сравнения является... “политика первого китайского императора, чья... резкая гомогенизация территорий заложила основания централизованного имперского правления, которое продлилось тысячелетия”. Дело даже не в том, что в Китае эпохи Цинь Ши-Хуаньди не было и не могло быть коммерческой средневековой республики, сопротивлявшейся централизирующим усилиям князя – собирателя земель. (Возможно, параллель, хотя и слабая, с усилиями правителей Бранденбурга – будущей Пруссии, была бы более оправданной?) Скорее, сама попытка сравнивать государства, принадлежащие к разным цивилизациям, отделенные друг от друга тысячелетиями, лишь на основании того, что оба государства впоследствии будут названы “империями”, не очень результативна и может вполне вызвать отторжение даже у читателя, наиболее расположенного к компаративистике. Сказывается, вероятно, и некоторая непоследовательность автора, с одной стороны, утверждающего “уникальную позицию России в сравнении как с азиатской, так и с европейской политическими традициями”, а с другой – всемерно подчеркивающего европейский характер культуры и институтов Российской империи, в частности, ее аристократии, некоторым членам которой и посвящена книга. Подобная неясность приводит к далеко идущим сравнениям, в то же время упускаются ценные параллели в Европе.
Любопытно обращение Ливена к известному тезису о том, что в России формирование империи, начавшееся с завоевания Иваном Грозным Казанского и Астраханского ханств в 1552-1556 годах, предшествовало формированию современной нации и, более того, затруднило это формирование. Это мнение, в частности, разделяет Джоффри Хоскинг в известной работе “Россия: народ и империя, 1552-1917”. Представляется, что Ливен прав, указывая на необыкновенную для Европы гомогенность Московии до этих завоеваний, обеспечивавшуюся династией, культурой, литературным языком и религией, и таким образом в некоторой степени дезавуируя упомянутый тезис, поскольку речь может идти о протонациональном государстве. В то же время, сам автор указывает на наличие факторов, ставящих под сомнение подобное единство – в частности, сохранение определенной автономии Новгородом и остатками удельных княжеств. По всей видимости, следует обратить внимание на положение других “составных” государств в Европе, чтобы прояснить вопрос формирования нации внутри имперского государства.
Так, до 1918 года не существовало политического тела Австрии, которая была разделена на различные наследственные земли (Erblande) Габсбургов. Венгрия, в свою очередь, включала в себя значительное количество земель, населенных славянами, а Хорватское королевство всегда было ассоциировано с Венгрией в монархии Габсургов. Тем не менее, наличие сильных, ограничивающих власть династии сословий и их представительных собраний сыграло огромную роль в трансформации этих композитных государств на заре Нового Времени. Ливен дает в своей работе глубокий анализ значения сословий; по мнению рецензента, страницы, на которых автор сравнивает британское, венгерское и российское дворянство в контексте составного государства, относятся к наиболее удачным в книге.
Выбор автором “империй для сравнения” вполне понятен – Британская Империя являлась не только классическим примером заморской империи, но и крупнейшей и наиболее значимой; Габсбургская Монархия – бесспорный член континентального клуба европейских монархий, как и империя Романовых. Неясно, насколько продуктивным может быть сравнение последней с империей Оттоманской, в силу отмеченного самим же Ливеном секуляризма Российской империи и традиционного исламского понимания государства османами. Можно было бы представить, что Японская Империя могла бы быть любопытным контрастом как для европейских континентальных (в силу запаздывающей и потому ускоренной модернизации), так и для европейских заморских империй (в силу географической удаленности владений).
Следует отметить очевидные заслуги работы Доминика Ливена – его превосходный стиль, что является немалым достоинством исторического трактата в четыреста пятьдесят страниц, поразительная широта взгляда и эрудиция, попытка вернуть определенную легитимность истории международных отношений, вполне утраченную в наше время, когда культурная и социальная история заняла господствующее положение в англоязычных исследованиях. Сравнительный подход в изучении “композитных государственных образований” еще далеко не исчерпал себя, как не исчерпали себя и социально-политические процессы, создающие такие образования, чему яркий пример – превосходно вписанный Ливеном в контекст изучения империй процесс развития Европейского Сообщества. Эта книга, безусловно, должна занять видное место на полках историков.