В архетипическом восприятии времени прошлое ассоциируется с Золотым веком изобилия, каким-то образом сошедшим на нет ко времени наблюдателя: он еще слышал о сравнительно недавнем Серебряном веке, но сам уже живет в Железном веке ограниченных ресурсов и жесткого правления. Все лучшее в жизни происходит из славного прошлого – право на территорию, политическая легитимность или национальная культура. Щедрое изобилие воображаемого прошлого позволяет легко примирить даже кажущиеся взаимоисключающими претензии. Так, национальный нарратив сопротивления злокозненному имперскому господству с гордостью перечисляет народы и территории, покоренные этой “нацией” в прошлом, до того, как “империя зла” подчинила ее своему игу на столетие или два. И в империи, и в нации идеалом считается полный суверенитет однородного сообщества избранных, что в наблюдаемой реальности “Железного века” выглядит абстрактными мечтаниями. Вокруг всегда обнаруживается засилье всевозможных “инородцев”, лоскутное одеяло культурного разнообразия и, как правило, вдобавок еще и чужеродное политическое господство. В общественном дискурсе со времен Наполеоновских войн преобладает представление о разнообразии как результате распада былой цельности славного прошлого. Соответственно, от будущего ожидается восстановление утраченного состояния однородности и могущества данного сообщества.
Популярная философия истории, кратко обрисованная выше, по сей день обнаруживается в политических дискуссиях и исторических исследованиях, пусть и в несколько более изощренной форме. Все более маскируемая риторикой политкорректности, она по-прежнему считает разнообразие проблемой и результатом стечения определенных исторических обстоятельств. В рамках годовой программы Ab Imperio “Точки сборки имперской ситуации: места и пространства разнообразия” три тематических номера были посвящены рассмотрению исторических условий, в которых формируются наиболее систематические и сложные формы социального разнообразия. Оказалось, что эти формы устойчивого разнообразия (несводимого к формуле “норма и исключения из правил” или “большинство и меньшинство”), для краткости называемые “имперской ситуацией”,^[1] могут возникать под влиянием самых разных факторов и в любые эпохи, в том числе в настоящем. В этой связи кажется естественным усомниться в самой логике, воспринимающей “чистые формы” в качестве исходных “кирпичиков” более сложных социальных структур и норм, лишь временно (“исторически”) оказывающихся во власти разнообразия. Вполне вероятно, что именно имперская ситуация является “естественным” социальным устройством, а любые представления об однородном сообществе избранных (богами, историей или генами) – это лишь элементы мифа о Золотом веке, который предприниматели от культуры навязывают своей аудитории. Вот почему последний номер Ab Imperio за 2014 г. посвящен механизмам и стратегиям приписывания смысла наблюдаемому человеческому разнообразию – “Спонтанному ‘бриколажу’, мастерам сборки и их спорным планам”.
Самоназначенные “мастера бриколажа” вырабатывают новые “карты” человеческих сообществ при помощи социальных практик и литературных дискурсов, дисциплинарного знания и контроля над текстами. Парадоксом имперской ситуации в современных обществах является то, что сценарии модерности оказались (перефразируя известную советскую формулу) национальными по стремлениям и космополитичными по происхождению. В поисках “точек сборки” интеллектуалы и политики отталкиваются от реалий социальных отношений и лояльностей, которые часто сложно однозначно охарактеризовать как имперские или национальные. При этом по необходимости они пользуются неким универсалистским метаязыком, позволяющим выйти за пределы местной социальной матрицы и описать ее как целое с некой внешней точки зрения, включенной в глобальное пространство (Европы, науки или модерна). Универсалистская перспектива и локальное знание взаимодействуют, отражаясь в зеркале друг друга, превращая практический вопрос “точек сборки” общества разнообразия в эпистемологическую проблему: можно ли абстрагироваться от имперской ситуации, пытаясь систематизировать отношения между разными лояльностями и групповыми принадлежностями в имперском контексте? Значительная часть этого номера посвящена исследованию того, как “мастера бриколажа”, старающиеся сформировать “точки сборки” своих “спорных планов” нового общества вне имперского контекста, на самом деле воспроизводили имперскую ситуацию на новом уровне. Для понимания этой эпистемологической проблемы необходимо избегать бинарных оппозиций и предпринимать интеллектуальное усилие, удерживаясь от редукционизма в размышлениях о сложности и разнообразии (не сводя их к исходным “чистым” элементам).
Номер открывает статья Харши Рама “Литературное происхождение грузинского пира: космополитичная поэтика национального ритуала”, написанная словно специально для того, чтобы напомнить о влиятельном историческом мифе про Золотой век национальной чистоты. Культурная форма пира (“супры”), структурированного красноречивыми и метафоричными тостами, идеально воплощает исторический миф об аутентичной гомогенности (в прошлом и будущем), от чего предложенная Рамом деконструкция грузинской супры приобретает дополнительный смысл. Поставив под вопрос национализирующее восприятие супры как векового элемента грузинской идентичности и бинарное противопоставление колонизатора и колонизуемого, Рам прослеживает корни супры в литературном взаимодействии российских и грузинских поэтов с европейской высокой литературной традицией, а также с актуальными для них контекстами и социальными иерархиями в имперском обществе. Согласно Раму, понятие космополитизма позволяет передать взаимосвязь локального и глобального, а также соотнести сиюминутное восприятие окружающего времени и места с видением постимперского “космополитического” будущего. Благодаря имперским “мастерам бриколажа” (как грузинским, так и российским), в первой половине XIX века начало формироваться особое представление о древней исконно-грузинской национальной культуре, в основе которого лежали такие “космополитические” факторы, как этнокультурная смесь населения и культур Тифлиса, с одной стороны, и увлечение грузинских поэтов поэзией Пушкина и Жуковского – с другой.
В номере статью Харши Рама обсуждают историки, антропологи и литературоведы, разделяющие интерес к гибридным формам имперского национализма. Они не только отзываются на отдельные методологические и фактические наблюдения Рама, но и пересматривают имплицитные представления о гибридности, чистоте, традиции и модерности, империи и нации, нативизме и космополитизме.
Переосмысленный Рамом в качестве проявления имперской ситуации “космополитизм” играет центральную роль и в архивной рубрике журнала. Сара Аль-Матари публикует недавно обнаруженные письма Якова Новикова к одному из основателей современной социологии Габриэлю Тарду, представляющие историю имперской ситуации, спроецированной вовне. Сегодня одесский предприниматель Новиков почти забыт, хотя в свое время он был одним из наиболее цитируемых социологов в Европе, сыгравший важную роль в формировании социологии и ее институциализации во Франции. Новиков сознательно позиционировал себя в качестве европейского ученого, не отказываясь при этом от интеллектуальной и политической вовлеченности в российский контекст. Таким образом, его космополитизм смещал “точку сборки” имперской ситуации: с одной стороны, российский контекст (особенно специфическое российское прочтение дарвинизма через призму кропоткинских идей сотрудничества и пацифизма) повлиял на его интерпретацию понятия борьбы за выживание с позиций европейского социолога. С другой, вовлеченность Новикова в европейскую интеллектуальную среду напрямую определяла характер его политической и деловой активности в России. Жизненный опыт Новикова в принципе снимал столь существенное для большинства предпринимателей от группности четкое разделение “Европы” и “России”, представленное в терминах внутренней однородности и обособленных “исторических корней”.
Рубрика “История” представляет форум “Социально-биологические науки в раннем СССР”, посвященный попыткам буквально нормализовать и стандартизировать разнообразие имперской ситуации при помощи дисциплинарных практик психиатрии и социальной гигиены. При этом советские представители социобиологических дисциплин оставались космополитами, выступая на европейской научной арене и используя свою международную репутацию для продвижения групповых интересов на родине. Этот пример лишний раз доказывает, что всякая попытка нормализации и гомогенизации берет начало в принципиально многообразной (“космополитичной”) среде и использует ресурсы имперской ситуации для достижения своих целей.
Зарождение современных сценариев стандартизированного и упорядоченного общества в XVII в. является центральной темой очередной главы исторического курса “Новая имперская история Северной Евразии”, публикуемой в этом номере (Глава 6. “XVII век: альтернативные сценарии, смутные времена”). Новый социальный, политический и культурный порядок предвещал появление более консолидированного типа общества, но эта новая консолидация в одних сферах достигалась за счет допущения и даже формальной институциализации разнообразия в других.
Наконец, рубрика “Новейшие мифологии” предлагает микроисторию предпринимателей от гомогенизации. Федор Корандей пишет историю переводов травелогов иностранных путешественников по Сибири в 1860−1880-х гг., деконструируя политику пропусков и редактуры, направленную на представление более “домашней” версии Сибири и ее жителей. Некоторые аспекты этого исследования перекликаются с рецензионной статьей Ксении Черкаевой, посвященной серии недавних публикаций Александра Эткинда о постсоветской исторической памяти. Подобно Корандею, Черкаева пытается интерпретировать лакуны в предлагаемой Эткиндом реконструкции советских и постсоветских нарративов и практик памяти. Она считает, что выявленная закономерность пропусков воспроизводит перестроечный мастер-нарратив исторической памяти, стремящийся дифференцировать историческую ответственность советского режима (которая полностью признается) и личную ответственность конкретных людей, действовавших в рамках этого режима (которая игнорируется).
Поиск нового пост-постколониального языка гибридности, внимание к лакунам и пропускам как структурирующим элементам нарратива и обнаружение точек сборки даже казалось бы гомогенных и нативистских культур в глобальном (“космополитическом”) контексте отличают большинство материалов этого номера Ab Imperio. Выход за пределы жестких бинарных оппозиций, типологий и идеальных моделей помогает деконструировать влияние мифологического мышления, с “прошитой” в нем парадигмой эволюции исторических и социальных формаций от однородной чистоты к разнообразию.

Редакция Ab Imperio:
И. Герасимов
С. Глебов
A. Каплуновский
M. Могильнер
A. Семенов