Первый номер Ab Imperio в 2015 году открывает русский перевод Введения и первой главы “Исторического Манифеста” Джо Гулди и Дэвида Армитеджа (Cambridge University Press, 2014). В рубрике “Методология” четырех журнальных номеров 2015 г. будет опубликован русский перевод всей книги целиком. По мнению редакторов AI, это лучшее введение к тематической программе журнала текущего года: “Есть ли будущее у прошлого?”^[1] В условиях глобального кризиса политики будущего, когда Россия на глазах впадает в гротескное воспроизведение фантастического прошлого, у историков появляется особая миссия формирования новых моделей размышления о будущем.
Именно в этом состоит главная мысль книги Армитеджа и Гулди, и к ней стоит отнестись серьезно, даже если не принимать их аргументы целиком. В частности, в публикуемом в этом номере разделе книги авторы возлагают слишком большие надежды на возвращение модели исторического исследования в длительном времени − longue durée. Армитедж и Гулди считают, что поворот к микроистории, который стал реакцией на броделевский тип историописания в 1970-е гг., породил “краткосрочность” – мышление в узком временном горизонте, ставшего доминирующим модусом современного социального мышления. При этом Армитедж и Гулди забывают, что Фернан Бродель подвергался критике не за широкие временные рамки исследования сами по себе, а за жесткий структурализм его версии тотальной истории. Микроистория восставала против телеологического понимания исторического процесса, в значительной мере предопределенного фундаментальными структуралистскими предпосылками. Параллельно со становлением микроистории происходил лингвистический и антропологический поворот (если упоминать лишь самые главные новаторские течения конца 1970-х и 1980-х гг.).
Метод longue durée ни в коем случае не сводился к максимально широкому хронологическому охвату, а потому возврат к длинной истории сам по себе не станет реальной альтернативой “краткосрочности”. Об этом наглядно свидетельствует постсоветская историография, где все еще сохраняет позиции “долговременность” в форме той романтической и позитивистской национальной истории, на смену которой в свое время и пришла школа “Анналов”. Та самая история, прослеживающая становление нации или национального государства с древних времен и до наших дней. Нарративы национальных историй, протянувшихся через века, легко сжимаются в буквально вневременную преемственность территории, государства и тела нации. Такая версия длинной истории сочетает структуралистские представления об историческом процессе (не чуждые и Броделю) с реакционным (прямо антиброделевским) пониманием основных субъектов этого процесса: вместо взаимодействия длительных структур и спонтанных конъюнктур, двигателем националистической истории здесь становятся следующие своему предназначению человеческие коллективы, сплоченные единой “душой”.
Методологические инновации последних десятилетий были направлены на выявление и восстановление роли человеческой субъектности в историческом процессе. Поэтому, помимо ревизии методологии longue durée, они способствовали критике абстрактных и группистских национальных исторических нарративов. Методологические новшества на постсоветском пространстве сочетали важную критику структуралистской социальной истории с обращением к микроистории, истории обыденной жизни и культурной истории и поиском новых способов размышления о прошлом гибридных социальных и политических пространств (что на страницах этого журнала получило название “новой имперской истории”). Так что критическое и сравнительное прочтение “Исторического Манифеста” является столь же эмансипирующим занятием, сколь и провоцирующем на размышления: пересматривая главные историографические моды прошлого, манифест открывает новые пути будущего исторического письма.
Один важный вывод, следующий из чтения Армитеджа и Гулди, состоит в том, что возвращение к нарративу longue durée возможно лишь на основе тщательной работы по деконструкции и деэссенциализации аналитического языка, использующегося для создания подобных нарративов. Нет таких действующих сил или структур, которые бы оставались неизменными – даже на уровне названия – с начала и до конца всей истории (чего не учитывал Бродель). Begriffsgeschichte (история понятий) – еще один вклад постброделевской историографии, без обращения к которому невозможна сегодня никакая “долговременная” история. В этом можно убедиться в рубрике “История” номера, посвященной форуму “ Прошлое и будущее ‘земли обетованной’: трансформация Литвы, от исторической земли к национальной территории”. Тематически взаимосвязанные статьи Зиты Медишаускене, Дариуса Сталюнаса и Ольги Мастяницы заполняют значительный пробел в историографии всего региона бывшей Российской империи / СССР. Они тщательно реконструируют процесс трансформации одного типа пространственного воображения в совершенно иной, новый, тип. Хотя и называясь точно так же, Литва, описываемая в текстах национальных активистов начала ХХ века имела мало общего с исторической Литвой донациональной раннемодерной эпохи. Можно предположить, что подобная эволюция происходила повсеместно, но пока у нас нет других, сопоставимых исследований этой важнейшей трансформации, в процессе которой историческая “земля” с мультикультурным и часто многонациональным населением переосмысливалась как “национальная территория” одной этноконфессиональной группы. Этот процесс предполагал не только пересмотр пространственных границ, но и фундаментальный переворот социального воображения, превращавший простой народ, прежде всего крестьян, в ядро новой нации. Теперь они включались в сообщество солидарности, которое прежде составляла исключительно элита. Сочетая очень разные методы и практики (разбираемые авторами “литовского” форума Ab Imperio), некогда гомогенные социальные группы удалось дифференцировать на отдельные национальные коллективы, каждому из которых приписывалась своя “национальная территория”. С точки зрения национальной истории в формате броделевского longue durée, это была естественная эволюция все той же нации и ее унаследованной от предков территории – в данном случае Литвы. Но публикуемые в форуме статьи показывают необходимость деконструкции и отказа от беспроблемного национального нарратива большой длительности как повествования об одном и том же народе. Литовцы не были “изобретены” национальными активистами в XIX веке, но границы группы и ее территории, принципы понимания солидарности, включения и исключения радикально изменились к началу ХХ в. Выражение “быть литовцем” несло в себе очень разное содержание в 1569, 1655, 1792 или 1905 годах. Только история longue durée, учитывающая трансформацию подобных ключевых понятий, структурирующих ее, может иметь большое будущее.
В качестве практического эксперимента по написанию истории longue durée целого региона может рассматриваться исторический курс “Новая имперская история Северной Евразии”, созданный редакторской группой Ab Imperio. В рубрике “ABC” этого номера читатели найдут две части главы “Долгий XVIII век и становление модернизационной империи”. Подобно литовским историкам, авторы курса проблематизируют кажущуюся стабильность основных элементов исторического нарратива – “Россия“, “империя” или “государство” − на протяжении XVIII века. В двухчастной главе трансформация этих и других категорий прослеживается от специфического варианта “пороховой империи” к камералистскому идеалу “современного государства” и далее к созданию модернизационной империи. В отличие от многих региональных и даже некоторых великих держав раннего нового времени, включая Османскую империю, Россия успешно адаптировала идеал современного государства – значительно раньше, нежели она могла его реально воплотить. Уже распространение идеала самого по себе способствовало реконфигурации социальных отношений и позволяло мобилизовать политические элиты на новых принципах. А те режимы и общества, которые не смогли перестроиться, позднее в XVIII и XIX вв. стали рассматриваться как все более архаичные, кандидаты на роль очередного “больного человека Европы”.
Новое имперское государство было в равной степени дистанцированно как от московской, так и от любой другой политической традиции, существовавшей на инкорпорированных в империю территориях. В определенный момент возникла насущная необходимость осмыслить это новое имперское состояние. К тому же, модель камералистского государства не слишком соответствовала разнообразной и обширной социальной реальности империи. Российские правители должны были сконструировать совершенно новый имперский режим – как идеологию и как работающий государственный аппарат. С точки зрения редакторов, главное значение этого сюжета заключается в самом подходе к написанию подлинно longue durée истории, свободной от телеологического структурализма нарратива и рефлексирующей по поводу исторической изменчивости концепций, легкших в основу повествования о прошлом.
В рубрике “Архив” публикуются отрывки из дневника Екатерины Сахаровой (1886−1963), которые предваряет введение Ильи Герасимова. Этот документ – прекрасная иллюстрация диалектики прошлого и настоящего (основная тема этого номера). Екатерина Сахарова – типичный русский интеллигент. Она жила и вела дневник в эпоху, когда интеллигенция господствовала на российской интеллектуальной сцене. В дневнике Сахарова все время обращается к будущему – как и положено в интеллигентском дневнике, по крайней мере, согласно доминирующей интерпретации, предложенной Ириной Паперно и школой “советской субъективности”. Однако будущее предстает в дневнике Сахаровой крайне туманно, вся ее энергия и внимание сосредоточены на переписывании прошлого. Между 1905 и 1922 гг. Екатерина Сахарова пережила, по крайней мере, пять глубоких трансформаций мировоззрения, таких радикальных, как переход от принятия революционного террора до откровенно контрреволюционной политической позиции. Все они совпадали с хорошо документированными поворотами господствующих настроений внутри российской интеллигенции, или, скорее, несколько их предвосхищали. Каждый раз Сахарова пыталась представить последний свой идейный поворот как “объективное” и “неизбежное” следствие всего ее предыдущего опыта и размышлений, настаивая, что это – итоговое решение и ничто в будущем не сможет его изменить. Таким образом, дневник Екатерины Сахаровой вскрывает иную динамику индивидуальной субъективности: вместо “переработки себя” для будущего мы видим попытки интериоризировать очередной гегемонный публичный дискурс как рамку для переписывания себя (своих эмоций, ценностей и стремлений) − в прошлом. Новое будущее становится возможным через ревизию прошлого, и это справедливо не только применительно к личному дневнику отдельно взятого интеллигента.
Общественная функция историков как хранителей нормального течения времени (обеспечение возможности будущего в процессе анализа прошлого как принципиально отличного он настоящего) раскрывается в форуме “Есть ли у истории Украины будущее?” в историографической рубрике. Двадцать лет назад Slavic Review напечатал ставшую знаковой статью Марка фон Хагена “Имеет ли Украина историю?”, в которой он предложил программу развития украинистики как полноценной исследовательской дисциплины.^[2] В 2015 г. пять украинских историков, которые начали свою профессиональную деятельность уже после публикации статьи фон Хагена (а четверо из них и университет окончили только после 1995 г.), делятся размышлени ями о состоянии украинистики в Украине и в других странах и своим видением перспектив ее развития. Они оценивают ситуацию без особого оптимизма, но само наличие высокопрофессиональных исследователей поколения 30-ти и 40-летних в профессии, способных формулировать ясную программу перспективного развития дисциплины, является главным доказательством жизнеспособности и большого потенциала украинистики.
Как написали Армитедж и Гулди в своем “Манифесте”, “мы движемся вперед, глядя назад”. Качество нашего будущего напрямую зависит от качества нашего мышления о прошлом.

Редакция Ab Imperio:
И. Герасимов
С. Глебов
A. Каплуновский
M. Могильнер
A. Семенов