“Конструирование будущего” – тема этого номера Ab Imperio – возможно только из “строительного материала” прошлого. Как показывают публикуемые в номере материалы, эта простая мысль меньше всего предполагает детерминистское и телеологическое восприятие исторического процесса. Реальные истории никак не подтверждают широко распространенное представление о предопределенности формируемого будущего социальными структурами или идеями предшествующего периода. Напротив, несмотря на дисциплинарные и тематические различия публикуемых статей, все они подчеркивают центральную роль людей и структур, занятых решением сиюминутных проблем с прицелом на будущее. Будущее зависит не от прошлого, а от представлений о прошлом, распространенных в обществе, и от возможности широкого обсуждения этих представлений. Эта коллизия наглядно представлена во второй главе русского перевода “Исторического манифеста” Джо Гулди и Дэвида Армитеджа, публикуемой в рубрике “Методология и теория” этого номера (Введение и Глава 1 напечатаны в прошлом номере AI). Авторы доказывают, что смена восприятия прошлого в 1970-е гг. в результате переосмысления и публичного обсуждения опыта предшествующего десятилетия (переход от истории большой длительности к эпизодической истории конкретных сюжетов) немедленно повлекла за собой “перекалибровку” будущего. Результатом стало распространение культуры “краткосрочности”, прогнозирование и планирование на ближайший период, подчиненное немедленным прагматическим целям (победа в политическом цикле, фиксирование прибыли и т.п.).
Ключевая роль “предпринимателей от политики и культуры” в конструировании будущего из прошлого была проанализирована и описана на страницах AI много лет назад Яном Кубиком, который пришел к выводу, что “культурное наследие ‘передается’, а не ‘получается от’”.^[1] Будущее решается “сегодня”, а не “вчера”. Примером “предпринимателя от политики и культуры” является польский историк первой половины XX в. Оскар Халецкий, которому посвящена статья Геннадия Королева в разделе “Историография” этого номера. Халецкий назвал территорию между германскими и русскими землями (некогда принадлежавшую Речи Посполитой) “Восточно-Центральная Европа” и в своих исторических работах доказывал ее “европейскость” и принадлежность польской, а не российской цивилизации. Главной целью пространственного перекраивания прошлого была политическая трансформация в будущем: освобождение региона от советского и русского доминирования.
Халецкий представлял тип радикального “ретроспективного футуриста”, переписывающего прошлое в соответствии с желательным (и неизбежно следующим из него) будущим. Большинство же материалов номера посвящены разным аспектам избирательного использования общепризнанных реалий для конструирования будущего. Причем, даже крайнее воплощение “традиционализма” может оказаться подходящим материалом для идеального будущего (например – крестьянская община в проектах народников), а как угроза этому конструируемому будущему может рассматриваться более современный во всех смыслах проект (в данном случае это, конечно же, капитализм).
В рубрике “История” публикуются две статьи, посвященные именно этой коллизии – и выводящие ее анализ на новый уровень, недоступный абстрактному теоретизированию. Паоло Сартори и Павел Шаблей рассказывают историю попыток российских имперских властей кодифицировать обычное право казахов (адаты), непременно отделив его от неразрывно связанных с ним норм шариата. В этой истории примечательно и доктринерское упорство властей, пытающихся применить на практике новейшее достижение молодой российской юриспруденции (теоретическое разделение источников обычного права), и то, что профессиональные востоковеды, занимавшиеся записью правовых норм в степи, сумели преодолеть догматизм и реконструировали казахское обычное право как гибридный феномен (объединяющий адат и шариат), варьирующийся в зависимости от региона и племенной группы. Центральный сюжет статьи – заочное противостояние востоковеда Ефима (Иосифа) Осмоловского, в начале 1850-х гг. подготовившего комплексный свод казахского обычного права, и его непосредственного начальника Василия Григорьева, по идеологическим причинам не давшего хода труду Осмоловского. В этом конфликте с особой наглядностью проявилась коллизия конструирования будущего из прошлого – причем, из наиболее архаического прошлого традиционного казахского права, на основании которого Григорьев собирался сформировать новую казахскую нацию, полностью русифицированную и христианизированную. Исламские элементы казахской культуры представляли угрозу этому проекту, и если сборник Осмоловского демонстрировал, что адат неотделим от шариата – тем было хуже для сборника. Григорьев настолько сознательно воспринимал свою миссию “предпринимателя от политики и культуры”, решающего, какое культурное наследие казахов годится для конструирования их будущего, а какое нет, что решился на должностное преступление. Уезжая из Оренбурга в Петербург, он изъял из делопроизводства возглавляемой им Пограничной комиссии и забрал с собой рукопись сборника Осмоловского, а также, по-видимому, уничтожил все подготовительные материалы, как могущие принести вред “в неумелых руках”. Причем, это был не просто научный труд, а официальный документ, подготовленный по государственному заказу и проходивший обсуждение в государственных органах. По действующему в то время Уложению о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. (Раздел 4, Глава 4, статья 330) поступок Григорьева предполагал минимальное наказание в виде потери всех прав состояния, заключения и последующей ссылки. Этот эпизод заставляет пересмотреть представление о Григорьеве как оригинале-филантропе и казахофиле, чуждом комплекса саидовского ориентализма (получившее распространение благодаря классической статье Н. Найта).^[2] Публикация идеологических статей от имени несуществующего казахского султана Мендали Пиралиева,^[3] а также “похищение или истребление… хранившихся в присутственном месте бумаг” характеризуют Григорьева как готового на все визионера, для которого прошлое и настоящее казахов имели значение лишь как строительный материал для будущего русской России.
В определенном смысле зеркальная ситуация анализируется в статье Диляры Усмановой: российские имперские власти навязывают мусульманам институт метрических книг, сформировавшийся внутри централизованной христианской церковной иерархии и потому принципиально чуждый исламской традиции. Тем не менее, мусульмане под юрисдикцией Оренбургского мусульманского духовного управления (главным образом, волжские татары) не просто приняли этот институт, но начали рассматривать его как один из основополагающих элементов поддержания общины, едва ли не освященный традицией обычай. Оказывается, степень древности прошлого не связана с его перспективой “стать будущим”. Ставший анахронизмом к началу ХХ в. режим ведения актов гражданского состояния религиозными институтами воспринимался российскими мусульманами как залог стабильности общины в будущем и даже как основа модерного татарского национального строительства. Но и имперские власти не спешили передавать ведение метрических книг гражданской администрации – не в последнюю очередь потому, что в случае тюрко-татарского населения это означало бы либо радикальную русификацию всего делопроизводства на местах, либо подготовку колоссального штата чиновников низового уровня, владеющих татарским языком (передаваемым арабской графикой). Первый сценарий был чреват резким ростом социального напряжения, второй был беспрецедентен и мало реалистичен в обозримом будущем. Статья Усмановой усложняет модель “конфессионального государства” (разработанную в трудах Роберта Крюза и Пола Верта), показывая необоснованность делающихся на ее основе выводов о “немодерности” России и неразвитости ее государственного аппарата. Тема модерности буквально возвращает нас к проблеме конструирования будущего: является ли идеализируемый современниками и позднейшими историками режим Третьей республики во Франции, навязывавший унифицированную франкоязычную культуру и делопроизводство за счет подавления локальных традиций и культур (от Каталонии до Эльзаса), более совершенным и сложным “будущим”, чем гибридный режим правового плюрализма, позволяющий населению включаться в общегосударственные структуры, не отказываясь от своего языка и традиций? История, рассказанная Усмановой, иллюстрирует неадекватность любого одномерного восприятия позднеимперских институтов в России – будь то “конфессиональное государство” или “огосударствленная конфессия”. Метрические книги мусульманских приходов (как и обычное право казахов) являлись принципиально гибридным феноменом, пространством взаимодействия нескольких заинтересованных сил, позволяющим формировать общее будущее из разделенного прошлого. При этом речь не идет о гармоничности этого взаимодействия – напротив, оно было отмечено структурными конфликтами и соревнованием разных взглядов на будущее. Имперская ситуация формирует специфическое единство социального пространства, принципиально многомерного и гибридного.
В рубрике “Социология, антропология, политология” проблема конструирования будущего рассматривается на материале нашего времени. Приглашенный редактор Неринга Клумбите собрала тематический форум, посвященный формированию новых социальных отношений в Литве, Кыргызстане и России. Центральными категориями для статей форума являются “суверенитет” и “правосудие”/“справедливость” – базовые ценности, придающие обществу смысл обособленного существования и легитимность в глазах его граждан. Три статьи форума показывают не только три разные стратегии использования прошлого как “строительного материала” будущего, но и принципиально различные версии формируемого будущего. Мария Сидоркина пишет о случае общественной мобилизации в Новосибирске в ответ на демонстративное попрание представлений о справедливости и норм отправления правосудия наделенными властью людьми. Эта история могла бы восприниматься как оптимистическая (хотя бы в пределах одного конкретного резонансного происшествия), если бы не системно вторичный, реактивный характер мобилизации общественности, описанный в ней. Можно допустить, что солидарное социально значимое действие еще возможно в РФ, но вызвать его может только внешняя провокация – у самих людей отсутствует единство ценностей и мотивации для выступления против структурных причин несправедливости (а не ее отдельных вопиющих проявлений). Опираясь на историческую традицию и риторику социальной справедливости, россияне не в состоянии сформировать на этой основе устойчивый сценарий будущего.
Остин Коули, Кейтлин Микаэла Райан и Элизабет Каллен Данн рассказывают о гораздо более успешном случае социальной самоорганизации – мощной структуре мафии в Кыргызстане. Возглавляемая ворами в законе, криминальная структура фактически действует как государство в государстве, обладая суверенитетом и предлагая альтернативный режим правосудия и даже социального обеспечения. В данном случае маргинальное наследие прошлого приобретает непропорционально высокий общественный вес (возможно, отчасти благодаря своей “антисоветской” репутации), потому что все остальные социальные институты не сумели сконструировать более устойчивое и конкурентное “будущее”.
Аманда Суэйн рассматривает, казалось бы, наиболее успешный вариант постсоветского будущего – в Литве, сразу заимствовавшей готовые современные институты в результате интеграции в Европейский Союз. В статье анализируются общественные дискуссии вокруг увековечивания памяти Ромаса Каланты, совершившего публичное самосожжение в Каунасе в 1972 г. Сам характер дискуссии, а также принятое по ее итогам решение отмечать годовщину смерти Каланты именно как День гражданского сопротивления подчеркивают “европейскость” современного литовского общества и его открытость будущему. И все же фигура Каланты, вдохновившая литовцев на конструирование определенного типа будущего, вызывает дополнительные размышления. Молчаливый протест литовского студента (Каланта не оставил развернутого заявления) через самосожжение не может не вызывать ассоциаций с индийским ритуалом сати – точнее, с его анализом в классической статье Гаятри Чакраварти Спивак “Может ли субалтерн говорить?”^[4] Особое значение, которое придавалось и придается самоубийству Ромаса Каланты, предполагает присутствие в его отчаянном поступке некоего глубинного смысла, невысказанного и невыразимого, и современные дебаты в литовском обществе как раз и призваны сформулировать этот невыразимый смысл. Парадоксальным образом современный, образованный молодой человек Ромаса Каланта оказывается в роли индийского субалтерна, изолированного от дискурсивного пространства публичной сферы и неспособного выразить свои чувства иначе, чем через демонстративный суицид. Будущее литовского общества формируется (в том числе) путем осмысления принципиально невыразимого жеста Ромас Каланты, и если бы не заимствование Литвой европейских институтов и готовых интерпретационных схем – как бы выглядело это будущее субалтерна?
Парадоксальность формирования будущего из, казалось бы, совершенно неподходящего прошлого обсуждается в других рубриках номера. В “Новейших мифологиях” Ирина Сандомирская обращает внимание на то, что параллельно с разрушением старой культуры большевистский режим вырабатывал собственную политику сохранения культурного наследия. Тем более примечательно, что центральным элементом этого наследия стала русская православная икона, превращенная в объект эстетизации, коммодификации и интернационализации благодаря маркетинговым способностям Игоря Грабаря и его реставрационного проекта. В рубрике “ABC” публикуется очередной раздел учебного курса “Новая имперская история Северной Евразии”, посвященный первой половине XIX в. Центральная коллизия этого раздела – попытка имперских правителей, начиная с Александра I, приспособить новейший феномен нации (в разном ее понимании) к нуждам реформирующейся империи. Национализм, традиционно воспринимаемый как “убийца империй”, с самого начала и вполне сознательно пытались использовать для формирования будущего имперского режима – более динамичного и конкурентного.
Заключительный тематический блок материалов номера был собран в самый последний момент: он посвящен памяти Бориса Васильевича Ананьича, большого историка и члена редсовета журнала Ab Imperio, скончавшегося в июле этого года. Эти материалы также напоминают о том, что, при всей пластичности исторического процесса, существуют ограничения, которые невозможно преодолеть – прежде всего, человеческая жизнь, которая остается в своем собственном времени и, оборвавшись, делает будущее бесповоротно иным, лишенным ее присутствия.