SUMMARY:

Статья обращается к печально знаменитому труду Сталина о языкознании 1950 г., предлагая рассматривать его критику пресловутого “марризма” буквально как “языковой поворот” (используя современный термин). В отличие от предшественников, авторы доказывают, что речь идет буквально о смене языка описания социального разнообразия, а не просто об идеологической кампании. Хотя Сталин специально подчеркивал академическую природу своего памфлета, большинство лингвистов согласно с оценкой его суждений как банальных, заимствованных, главным образом, из дореволюционных учебников по языкознанию. Не представляя научной лингвистической ценности, один аспект сталинского выступления, тем не менее, имел важное теоретическое значение. Речь идет о подробной и последовательной критике марристской идеи “скрещения” языков как движущей силе лингвистических процессов, которая оставалась центральным элементом “нового учения о языке” Николая Марра и его последователей, несмотря на все ревизии его за три десятилетия.
Анализ интеллектуального контекста формирования теории Марра в первой четверти ХХ в. (включая такие разные дисциплины, как физическая антропология, археология или неклассическая лингвистика) приводит авторов к выводу о том, что научные штудии Марра являлись лишь частным случаем осмысления и разработки научного языка гибридности. Новые науки о человеке в России сформировали отчетливый метаязык для описания и анализа многоуровневого разнообразия имперской ситуации. Центральной категорией этого метаязыка являлся троп “гибридности”, точнее, такие его аналоги того времени, как “смешение” и “скрещивание” (поскольку в русском лексиконе начала и середины ХХ в. слово “гибридность” еще отсутствовало). Именно в этом смысле, а не как прямое заимствование из языка постколониальной теории, “гибридность” фигурирует в настоящей статье: как язык самоописания имперской ситуации (категория практики) и как элемент аналитического языка в проекте модерных социальных наук начала ХХ века.
Возникновение научных моделей, которые эксплицитно использовали троп гибридности и воспринимали саму гибридность как норму (а не маргинальное отклонение от чистых форм) характеризуется в статье как позднеимперская эпистемологическая революция. Эта эпистемологическая революция оказалась возможной и перспективной в контексте имперской ситуации и идеологически плюралистичном режиме поздней империи. Она исчерпала себя уже к концу 1920-х годов, не получив поддержки ни в стабилизированном гегемонном советском идеологическом дискурсе, ни в субалтерных евразийском или советском национальных и антиколониальных проектах. Методологический конструктивизм и гибридность в целом стали окончательно избыточными пережитками неэкономного и нестабильного ограниченного плюрализма эпохи НЭПа. Их окончательная маргинализация в СССР оставалась лишь вопросом времени, учитывая консолидацию сталинского режима на протяжении 1930-х и ставку на русский народ как на официальный Staatsvolk. Потрясения второй мировой войны отложили на некоторое время официальную коррекцию метаязыка социальной гибридности, опиравшегося на марровскую языковую теорию “скрещения”. В 1950 г. сталинский “языковой поворот” формально утвердил контрреволюционную эпистему “простых вещей” и основанный на ней проект идеологического государства.