Идея русско-украинского единства некогда была настолько распространенной, что даже сегодня, когда существует независимая Украина, многие продолжают считать, что исторически, лингвистически, культурно и даже духовно Украина является или должна являться частью России. Каково происхождение этих взглядов? Когда и как они сформировались?
Данная статья является попыткой дать ответ на эти вопросы, проследив роль Украины в развитии традиционной схемы русской истории, или “гранд-нарратива” [grand narrative] происхождения и эволюции российской империи.^[1] Имперский “гранд-нарратив” объединил династическую, религиозную, имперскую и русскую национальную историю с целью представить практически непрерывную тысячелетнюю историю “России” и “русского народа”. Именно в рамках этого нарратива украинцы и русские рассматриваются как ответвления одного народа, разделяющие общее историческое наследие, общую православную веру и, поэтому, общую национальную судьбу.
Хотя идея единой России окончательно сформировалась не ранее середины девятнадцатого века, ее корни можно проследить вплоть до семнадцатого века, когда Украина и Россия встретились впервые. В то время Украина и Россия довольно сильно различались. Они очень разнились в политическом плане: Московия была абсолютистским самодержавием со слабым понятием о региональных или личных правах. Украина, с другой стороны, находилась под влиянием политического строя Польско-Литовского государства с его выборной монархией, автономией шляхты и хорошо развитыми корпоративными и региональными правами. Даже общая православная вера имела на Украине свою специфику, поскольку украинское православие испытывало влияние западных культурных тенденций и католической контрреформации.^[2]
Хотя в семнадцатом веке Украина и Московия принадлежали к разным мирам, между ними существовали также исторические и религиозные связи. Московский двор прекрасно сознавал, что правители Киевской Руси, так же как и правители Московии, принадлежали к династии Рюриковичей. Высшее духовенство и книжники Московии, разумеется, знали, что на Украине исповедуют то же православие и что древнерусские летописи говорят о блеске Киева. Тем не менее, для московитов эти связи относились к далекому прошлому. Упоминания древнего Киева являлись для них ключевыми аргументами при утверждении легитимности и приоритета правящей династии и ее православной веры, а также - при строительстве империи. Речь не шла о притязаниях на киевское наследие как таковое.^[3] Это ясно прослеживается в характерных для XVI века попытках связать московских правителей с имперским наследием Византии. “Сказание о князьях Владимирских” (1520-е или 1530-е гг.) представило новую мифическую генеалогию русских князей, прослеживая их происхождение от римского императора Августа, через его брата Пруса, который правил землей Пруссии и, как утверждалось, был предком Рюрика и последующих киевских князей. В “Сказании” также утверждалось, что живший в одиннадцатом веке киевский князь Владимир Мономах получил дары, знаки отличия и императорскую корону от византийского императора Константина IX Мономаха. Как гласила легенда, корона, известная как “шапка Мономаха”, была передана правителям Московии, и предполагаемая шапка Мономаха начала использоваться в церемонии коронации царей.^[4]
Эти представления получили еще более тщательное развитие в “Степенной книге царского родословия”, составленной в 1580-х годах. Для этого труда характерен отход от традиционной формы летописания по годам. Не связанное более жестким делением на годы, повествование “Степенной книги” делится по правлениям, которые, в свою очередь, подразделяются на главы, каждая из которых посвящена отдельной теме. Эта радикальная перемена в форме повествования открыла новые возможности для исторической концептуализации: в то время как единственной связующей нитью летописной хроники год за годом было осуществление божественного промысла (и даже эта тема не была последовательно разработана применительно к прошлому Руси), “Степенная книга” излагала историю возвышения местной династии.
Организация книги по “степеням”, или поколениям, также вводила понятие причинности, поскольку для объяснения сводила вместе события, произошедшие в разные годы. Таким образом, “Степенная книга” представляла собой важный шаг вперед с точки зрения формы и концепции историографии в Московии.^[5]
В начале книги объявлялось, что семнадцать “ступеней” династии Рюриковичей образуют “твердую лестницу на небо”, а почтенное происхождение династии прослеживалось до императора Августа через его брата Пруса. Несмотря на упоминание языческих предков, “Степенная книга” выводила княжескую власть из христианского источника, не упоминая в качестве отдельной “степени” основателя династии, Рюрика, или его языческих наследников Игоря и Святослава. Повествование начиналось с агиографического описания жизни Великой княгини Ольги, первой христианки среди киевских правителей, но и это было не первой “степенью”, а чем-то вроде предисловия. Знаменательно, что оглавление шло после истории Ольги. Первая степень была представлена ее внуком Владимиром, которого автор называет равноапостольным, святым и благословенным царем и великим князем, или самодержавным царем и великим князем. Таким образом, княжеский род берет начало от Рюрика, который, в свою очередь, был связан с римскими императорами, но подлинно “имперская” суверенность и легитимность заимствуются у первого христианского “царя”. Повествование завершается на Иване IV, который представлял семнадцатую степень от Святого Владимира (“иже бысть от святаго Владимира седьмыйнадесять степень”).^[6]
В обоих случаях Киев выступает в роли передаточного звена в предполагаемой царской родословной и ее связи с Византийской империей, но это не исчерпывает его значения. Из-за принятия христианства Владимиром Киев также становится местом зарождения как православия, так и царской власти, которые в конечном счете перемещаются в Москву. Поэтому Киев будет фигурировать в качестве первой “ступеньки” в любом московском нарративе. В то же время, в отличие от древнего Киева, притязания на современный Киев не выдвигаются. Отсутствуют утверждения этнического родства, Киев не рассматривается в качестве территории, потерянной Московией/Русью. Даже добавление Алексеем Романовым формулы “царь Малой Руси” к своему титулу в 1654 г. не было вызвано претензией на некое давно утраченное наследие Рюриков, а было прямым результатом Переяславского соглашения с украинскими казаками (хотя московские власти и “вспомнят” вскоре о родовых притязаниях).^[7]
Не столько московские писцы, сколько украинские клирики начали связывать Украину с Россией через комбинацию истории (Киевская Русь), династии (Рюриковичи), религии (православие) и даже расплывчатого представления об этничности (“славено-российский народ”). Часть украинского духовенства хотела вовлечь Россию в украинские дела, сохраняя при этом собственные культурные и политические традиции. Духовенство интересовалось главным образом Slavia Orthodoxa – миром, основанным на православной вере и церковнославянском языке литургии и высокой культуры. Часть этой элиты хотела заручиться защитой единственного подлинно независимого православного монарха, Московского царя, от постоянных преследований, которые испытывали православные обитатели римско-католической Речи Посполитой.
Именно эта элита создавала идеологические узы, связывающие Московского царя с миром Slavia Orthodoxa. Эти узы были в общих чертах обозначены в 1620-х гг. и получили дальнейшее развитие в течение двух десятилетий после великого восстания 1648 г., освободившего большую часть Украины из-под власти Польши, и Переяславского соглашения 1654 г. В Переяславе лидер украинских казаков Богдан Хмельницкий, признал верховенство власти Московского царя в обмен на обещания уважать украинские “права и свободы”. Украинское духовенство формировало свои взгляды на фоне яростной борьбы Московии и Польско-Литовского государства за контроль над Украиной.
Наиболее влиятельным произведением, сводившим вместе династию, православие и “славяно-российский” народ, был “Синопсис”, впервые напечатанный в типографии Киево-Печерского монастыря в 1674 году. Упоминая исторические связи Украины с домом Рюриков и православной верой, “Синопсис” рассматривал украинскую часть Руси, или, как ее начали называть в 1670-х – 1680-х гг., “Малороссию”, в рамках широкого “общероссийского контекста”. Хотя это произведение признавало существенные этнические различия между разными ветвями Руси, оно все же объединяло эти народы в общий “православный славено-российский народ”, населявший территорию, управляемую наследниками дома Рюриков. Территория Рюриков определялась как “Россия” и включала в себя как Московию, так и Малороссию (Украину). Автор далее дает понять, что Россия и весь российский народ должны быть под властью православного самодержца – Московского царя, происходящего из рода Рюриков (тот факт, что цари больше не были Рюриковичами, а представляли династию Романовых, не упоминался).^[8]
Историческая концепция “Синопсиса”, первоначально создаваемая в соответствии с ожиданиями и интересами украинской церковной элиты, на деле обеспечила расширяющуюся династическую империю широким историческим контекстом и самосознанием. Многие авторы считают “Синопсис” первым историческим учебником, написанным в России. Это произведение было необыкновенно популярным: к 1836 году оно выдержало около тридцати переизданий, из которых двадцать одно было осуществлено в Санкт-Петербурге. Хотя позднее российские историки высказывались критически по поводу “Синопсиса” как исторического текста, его центральная концепция продолжала служить основой российской имперской историографии и обеспечивать историческую и политическую легитимность империи.
К концу восемнадцатого века “Синопсис”, с его псевдо-летописной формой и акцентом на православном единстве славяно-российских земель, казался устаревшим. Хотя в восемнадцатом веке предпринималось еще несколько попыток нового синтеза, они имели ограниченный успех. Первый подробный и научный набросок того, что будет мною охарактеризовано в этой статье как “традиционная схема”, был создан Николаем Карамзиным. Отвергая принцип “Синопсиса” о соединении династии, религии и народа, Карамзин возвращается к прежнему московскому подчеркиванию роли династии, но расходится и с этой традицией, ставя знак равенства между правящей династией и российским государством. Таким образом, “История государства российского” Карамзина прослеживала формирование самодержавия и государственности от первобытного общества до высокоразвитой монархии.^[9] Вслед за “Степенной книгой” Карамзин начинает свою историю с “Киевского периода”, но объясняет, что живший в двенадцатом веке князь Андрей Боголюбский покинул Южную Русь (украинскую территорию), поскольку она запуталась в междоусобицах, и решил обосноваться на северо-востоке (на русской территории), где “народ не изъявлял еще мятежного духа”. Карамзин также пишет, что начиная с конца двенадцатого века Южная Русь все глубже погружалась в беспорядки, в то время как север, благодаря самодержавию, увеличивал свое могущество и престиж.^[10] Таким образом, политический центр “российского” государства, первоначально находившийся в Киеве, смещается во Владимиро-Суздальскую землю, затем в Москву и, наконец, в Санкт-Петербург. Для Карамзина “российскость” воплощена в самодержавии и государственности, а не в особой территории. В результате описанная в его работе Россия перемещается туда, где самодержавие и государственность могут найти свое оптимальное проявление. Преемственность между Киевом и Москвой — не культурная, религиозная или этническая, а политическая.
В схеме Карамзина русская история начинается с Киевской Руси в девятом и десятом веках. К тринадцатому веку Украина выпадает из русской истории, чтобы вновь появиться в семнадцатом и восемнадцатом веках. Но как описать статус Украины во время этого длительного перерыва между тринадцатым и семнадцатым-восемнадцатым столетиями, когда она не была связана с российским государством? Как могла “колыбель России” существовать вне России на протяжении более пяти веков? Эта очевидная лакуна в Карамзинском magnum opus была заполнена историком Николаем Устряловым. Он создал первый официально одобренный учебник по истории России, написанный с целью продемонстрировать “единство польской, литовской и российской истории” и “российскость” юго-западной части империи (т.е. Украины).^[11] Устрялов доказывал, что существовала необходимость в “прагматической истории России”, которая бы подчеркивала “историческое единство” восточных славян и опровергала притязания поляков на украинские и белорусские земли.^[12]
Согласно Устрялову, Россия существовала уже в Киевские времена как политическая нация с единым языком и общей верой в самодержавие. Он оспорил принятую практику выведения истоков России из Владимиро-Суздальского княжества и Московии (после 1157 г.) заявляя, что Великое княжество Литовское тоже было “русским” государством. Так что две части русской нации оказались изолированы после установления польского владычества над Украиной и Белоруссией, и главной тенденцией русской истории было восстановление русской земли в пределах границ одиннадцатого века, которые существовали при Ярославе Мудром.^[13] Именно в рамках этой схемы Устрялов, вероятно, впервые в российской историографии получил возможность включить длительные периоды украинской истории в общее обозрение “российской” истории.
“Прагматическая схема” русской истории Устрялова объединила новую идею русской нации со старой концепцией династической патримонии, чтобы произвести убедительную и политически утилитарную интерпретацию взаимоотношений Украины и России. Его описание украинской истории в свете “стремления к союзу” с Московией/Россией стало краеугольным камнем официальной интерпретации истории украинской земли в русской историографии. Схема Устрялова послужила принципиальной моделью для большинства последующих обобщающих трудов по истории России, которые рассматривали прошлое украинских, белорусских, литовских и даже некоторых польских этнических территорий как часть “российской” истории.^[14]
Если Украина всегда была русской землей, населенной русскими, то как, с точки зрения официальной историографии, следовало объяснять существенные различия между русскими и украинцами в языке, обычаях и внешнем облике? Новый тезис, выдвинутый в 1856 г. Михаилом Погодиным, утверждал, что Киевская Русь была действительно населена русскими, но монгольское нашествие тринадцатого века привело к массовой миграции русского населения на северо-восток, а на Украине в четырнадцатом и пятнадцатом веках поселились новые племена с Карпат, формируя этническую основу украинского народа.^[15] Хотя факт подобных перемещений населения не мог быть установлен, теория Погодина пользовалась определенной популярностью в девятнадцатом веке и до сих пор находит отзвуки в работах некоторых русских историков. В отличие от Погодина большинство последующих русских историков видели основную причину различий между русскими и украинцами в разлагающем польском влиянии на “русский” этнос.
К середине девятнадцатого века русский гранд-нарратив сформировался окончательно. Он приобрел практически статус канона, будучи включен в труды двух наиболее влиятельных русских историков девятнадцатого века, С. М. Соловьева и В. О. Ключевского. В своей монументальной “Истории России с древнейших времен” Сергей Соловьев рассматривает Украину всего лишь как полонизированные и окатоличенные “западнорусские” земли, которые постоянно стремились сохранить “русскую” идентичность и которым было исторически предопределено воссоединиться с Великороссией. Эти взгляды нашли отражение и в “Курсе русской истории” Василия Ключевского, ученика Соловьева.^[16]
Но российский гранд-нарратив не был единственной точкой зрения. Между семнадцатым и началом девятнадцатого века украинцы выработали собственный нарратив. В то время как одна традиция, представленная Синопсисом, подчеркивала родство Украины с Московией/Россией (религиозное, династическое, в сфере высокой культуры и даже этническое), другая традиция, не отрицая этой близости, настаивала на политической и социальной самобытности Украины. Последняя точка зрения нашла своих выразителей в основном среди украинской светской политической элиты, казацких старшин, которые правили Украиной как государством, пользующимся de facto автономией по условиям Переяславского соглашения 1654 года. Эта элита создала новый историографический жанр – казацкие летописи. Две наиболее влиятельные работы в этом жанре были написаны Григорием Грабянкой (1710 г.) и Самийлом Вэлычко (1720).
Авторы этих и других казацких хроник и историй не преследовали цели “оправдать” царскую власть на основании династических претензий или связать Украину с Россией на основе религиозной и этнической близости. Они хотели показать, как появилась их родина, казацкая Украина, и в особенности то, как “великий освободитель”, гетман Богдан Хмельницкий, освободил их предков и казацкую организацию из-под польской власти. В то же время, украинские хронисты связывали казацкую государственность с древней и славной родословной, восходящей к Киевской Руси. Они пытались показать, что Русь была двуедина, включая в себя Россию и Украину (Малороссию), что эти земли были связаны личной унией в лице общего царя, что Малороссия вступила в добровольное соглашение сначала с польским королем, а потом с московским царем и что при этом Малороссия и ее народ всегда сохраняли свои “права и свободы”.^[17]
В последней четверти восемнадцатого века автономия казачества была ликвидирована, вызвав новый всплеск исторических сочинений. Наиболее важной работой этого периода, относящейся к началу девятнадцатого века, была анонимная “История Русов”, которая повторяла, суммировала и даже расширяла альтернативный русскому нарратив. Основополагающий тезис этой работы сводился к тому, что Украинская Русь и малороссийский народ имели естественное, моральное и историческое право на собственное политическое развитие. Более того, эта нация Южной или Украинской Руси существовала как политическое целое со времен Киева: “ибо известно, что прежде были мы то, что теперь Московцы: правительство, первенство и самое название Руси от нас к ним перешли.”^[18] Народ Южной Руси вел самостоятельную жизнь под властью своих князей до тех пор, пока татарская угроза не заставила их вступить в договорные отношения с Литвой и Польшей “яко равных к равным и вольных к вольным”.^[19] “История Руссов” применяла ту же теорию договорных отношений к Переяславскому соглашению и утверждала автономность последующего существования Малороссии в составе Российской империи.^[20] Таким образом, Украина никогда не была завоеванной, но вступала в череду союзов с Литвой, Польшей и Московией как свободный и равноправный партнер.
В силу ряда причин эта версия никогда не учитывалась и даже не принималась во внимание при создании русского гранд-нарратива. На протяжении большей части восемнадцатого и начала девятнадцатого веков казацкие хроники и истории циркулировали в рукописной форме и были малодоступны русским историкам. Более того, было нелегко разделять украинское видение “Малой России” и ее отношений с Россией и ее царем и одновременно оправдывать отмену украинской автономии. Наконец, украинские притязания на “права и свободы” противоречили крепнущему лейтмотиву русского гранд-нарратива, утверждавшему, что в самой основе России заложены нерушимые традиции самодержавия и централизованного государства. Альтернативный нарратив если и замечали, то рассматривали как негативный фактор, который грозил ослаблением российской монархии, государству и, в конечном итоге, народу и нации.
Имперский гранд-нарратив, или “традиционная схема” русской истории, сформировался полностью ко второй половине девятнадцатого века. Свое формирование он начал с установления родословной московской династии (“Степенная книга”), переходил в историю православного славяно-российского царства (“Синопсис”), превращался в рассказ о развивающемся и территориально изменяющемся Государстве Российском (Карамзин) и, наконец, трансформировался в национальную историю России и русского народа. Хотя украинцы разработали собственный нарратив, он оказал незначительное влияние на эволюцию русского гранд-нарратива. В своей полностью развитой форме русский гранд-нарратив явился утверждением исторического приоритета, претензией на привилегированное владение территорией и государственностью и оправданием великорусского этнолингвистического определения “русскости” и русской национальной идентичности. Именно эту парадигму исторического, религиозного и этнического единения предстояло оспорить украинцам, если они хотели утвердить собственную идентичность. Хотя украинцы концептуализировали собственную, отдельную от русской национальную историю, “парадигма единения” русского гранд-нарратива по-прежнему влияет на современное восприятие истории как России, так и Украины.