I.

К пятидесятилетию Победы над фашистской Германией в мае 1995 г. российский президент Борис Ельцин подарил Государственному музею Великой отечественной войны в Москве копию большого меча Александра Невского. Тем самым президент дал понять, что правительство постсоветской России желает продолжить символическую политику СССР и его предшественницы – царской России. Александр Невский, князь, герой и полководец XIII в., пользовался большим признанием как у российских царей, так и у вождей коммунистической партии. Подарок Ельцина явил собой акт символической политики, нацеленной на то, чтобы через обращение к сохранившимся символам и мифам собственной истории пропагандировать новую концепцию коллективной российской идентичности. Символическая политика Ельцина должна была заполнить идеологическую нишу подвергшегося эрозии советского патриотизма. Таким образом, для Александра Невского, как исторического героя, нашлось место и в символическом репертуаре российской государственности 1990-х годов.
Миф Александра Невского имеет такое же значение для исторического и национального сознания России, как миф Жанны д’Арк – для Франции. Исторический Александр Ярославич Невский жил в 1220-1263 гг., был Новгородским князем и великим князем Владимирским.^[1] Он правил в период так называемой Удельной Руси, когда блеск старой Киевской Руси заметно поблек, а боровшиеся за ее наследство удельные княжества были разорены восточными кочевниками и включены в мировую империю Монголов. Подвиги Александра стали знаками надежды и гордости в то драматическое для русской культурной памяти время. В 1240 и 1242 гг. Александр, во главе новгородского ополчения, отразил нападения шведов и Тевтонского ордена и оградил свое княжество от притязаний католических государств. Отклонив предложенный папой союз против монголов, Великий князь Александр преследовал четко выраженную провосточную политику, которая строилась на кооперации и компромиссе с золотоордынскими властителями. Александр умер 14 ноября 1263 г. С этого момента начинается история восприятия его личности, которую я бы хотел коротко представить на следующих страницах.^[2]

II.

С тех пор как нации стали все больше рассматриваться не как “естественные” формы сосуществования, а скорее как продукты процессов коммуникации,^[3] в историографии национализма можно наблюдать постоянный рост интереса к конструкциям национальной идентичности и, в особенности, к национальным образам и национальной исторической памяти. Исходным пунктом многих исследований в этой области является идея о том, что представление или конструкция некоего “собственного” прошлого имеет конституирующее значение для возникновения национальной идентичности. Тем не менее, заклинание совместного прошлого не является спецификой национальных образований. Очевидно, что оно относится к существенным элементам процессов “мы-групп” вообще, вне зависимости от того, идет ли речь о религиозном сообществе, социальном классе, политической партии или нации.^[4]
В исследовании коллективных образов истории и коллективных идентичностей важную роль играет анализ национальных мифов.^[5] Большинство национальных мифов, в частности, миф Александра Невского, относится к сфере политической мифологии. Моя трактовка политического мифа основана на весьма убедительной концепции Андрэаса Дёрнэра (Andreas Dörner), разработанной им в исследовании о немецком мифе Германа (Hermann-Mythos).^[6]
Дёрнэр понимает под политическим мифом “специфическую семиотическую категорию.., которая специализируется на переработке определенных проблем политической коммуникации. Политические мифы являются нарративными символическими образованиями с неким потенциалом коллективного воздействия на основополагающие проблемы организации социальных объединений.”^[7] Политические мифы суть опосредованно передаваемые нарративные виньетки, символическое значение которых подвержено историческому развитию и изменению. Внутри коллектива они могут превратиться в объекты борьбы за право “ведать добро и зло”, и нередко служат инструментами достижения конкретных политических целей.
Мифотворчество, как считает Дёрнэр, начинается в тот момент, когда люди “усматривают в каком-либо событии или личности потенциальную символическую величину, с помощью которой они пытаются передать свое видение реальности.”^[8] При этом, если мифотворчество стремится к успеху, оно должно быть “сопряжено с принятыми в обществе семантическими традициями и структурами образов…” ^[9]
В качестве важнейшей функции политического мифа, наряду с другими (достижением смысла, редукцией комплексности и передачей легитимности), Дёрнэр видит создание идентичности: “Мифы являются…средством коллективной авторефлексии и, следовательно, средством конструирования идентичности. Миф позволяет всем участвующим в коммуникации индивидуумам воспринимать сложную конструкцию своего родного социального объединения как дееспособную, наполненную смыслом и одновременно исторически ‘мыслимую единицу’.”^[10] В мифе, с одной стороны, превозносятся все те качества и ценности, которые “мы-группа” считает характерными для себя или желает видеть их таковыми, а с другой – называются все те качества, от которых хотят отгородиться. Мифы в равной степени несут в себе отпечатки и внутренних, и внешних представлений. Они формулируют социальную эксклюзивность и восприимчивость.
История мифа Александра Невского в России демонстрирует, какую роль играют политические мифы в процессах возникновения, сохранения и изменения коллективной идентичности. С момента своей смерти Александр Невский занял прочное место в русской культурной памяти. В течение более чем семисот лет, за исключением короткой фазы в начале ХХ в., он был позитивным символом социальной интеграции. При этом на протяжении столетий образ Александра Невского претерпевал существенные изменения,^[11] соответствовашие трансформациям тех дискурсов коллективной идентичности, в которые в свое время был интегрирован нарратив о святом и героическом князе. Поскольку политический миф как таковой образует центральный элемент дискурса “своего-чужого”, то изменение мифа указывает на изменение самохарактеристики “мы-группы”, которая видела в нем свою репрезентацию. “Мы-группы”, частью коллективной идентичности которых на протяжении многих столетий был миф Александра Невского, имеют чрезвычайно разное происхождение. Здесь можно назвать и монастырские общины, и княжества, и церковь (религиозное сообщество), а на более поздних этапах – объединение подданных империи и нацию.
Наблюдения за многовековой трансформацией мифа Александра Невского убеждают в принципиальной важности того, как, рассказывая эту историю, современники отвечали на один и тот же вопрос: “Кто мы и кто они?” Иными словами, какие ценности, нормы и качества представлял Александр Невский для группы, репрезентируемой через его фигуру? Какие образы врага в мифе служили социальной восприимчивости и эксклюзивности?
Само собой разумеется, что трансформация мифа Александра Невского может быть представлена в статье только в виде самого общего наброска. Детальное изучение всех фаз рецепции фигуры Александра Невского в росийском обществе – задача будущего.

III.

Решающими для формирования культа Александра Невского были те группы или институты, которые распоряжались “памятью” о нем. С XIII и по XVIII вв. включительно к таковым принадлежало, в первую очередь, православное духовенство. Уже вскоре после своей смерти Александр был прославлен как святой на месте его погребения во Владимире. По представлениям православной церкви, в качестве святых почитаются люди, в жизни и деятельности которых особым образом проявилась Божья благодать. Так же, как слово Божье проявилось в Христе, Святой Дух, как третья Ипостась, предстает в “обожествленной личности”.^[12] Святые, следовательно, являются живым подтверждением присутствия Бога на земле. Монастырь, в котором погребен святой, становится святым местом. Церковь, почитающая какого-либо святого, наполняется через него Божьей благодатью. Таким образом, часть приписываемой личности святости распространяется на почитающее ее сообщество. Соответственно, если в нашем случае задаться вопросом, почему Александр Невский почитался как святой, следует, безусловно, учитывать и этот функциональный аспект.
“Житие” Александра, первый документ в истории воспоминаний о нем, появился в 1280-е гг. в Рождественском монастыре во Владимире.^[13] Легенда о святом, повествующая также и о первом чуде на могиле князя, преподносит его в качестве святого владыки. Изображение Невского, которое должно было служить примером будущим правителям, являлось скорее идеальным образом христианского князя, а не историческим портретом Александра Ярославича.
Александр Невский поначалу выступал как классический местный святой, а сообщество, тогда причислявшее себя к поклонникам его культа, было относительно небольшим. Авторитет святого князя простирался на монастырскую общину, ухаживавшую за местом его погребения, и, более или менее – на Владимиро-Суздальское княжество. Однако применительно к концу XIII века можно говорить о большой конституирующей силе мифа Александра Невского для формирования идентичности в обоих сообществах (монастырь и княжество). В определенной степени в самой ранней редакции “Жития” отразился патриотизм жителей суздальской земли.
Со временем память о святом князе распространилась по каналам православной церкви далеко за пределы Владимиро-Суздальской земли. Житие Александра постоянно переписывалось, и во время переписки монахи получали возможность скорректировать память о святом сообразно собственным представлениям.^[14]
Первый серьезный спор об удельной принадлежности Александра Невского можно датировать XV столетием, когда новгородское духовенство и представители церкви набирающего силу Великого княжества Московского пытались утвердить светлый образ святого в собственной истории. В то время как новгородцы превозносили заслуги Александра в деле защиты своего богатого торгового города,^[15] московские церковники всячески подчеркивали его роль как Великого князя всея Руси, основателя московской княжеской династии Даниловичей.^[16] Подоплека спора заключалась в претензиях обоих политических центров на наследие Киевской Руси и, соответственно, на политическую власть в русских землях.^[17] В этой борьбе Новгород вынужден был подчиниться военной силе Москвы, которая с этого момента единолично распоряжалась культом Александра Невского.

IV.

Образ Александра Невского в так называемый “московский период” (XV — кон. XVII вв.) определялся двумя совершенно различными интерпретациями его личности. С одной стороны, это была сакральная интерпретация, которая целиком проистекала из культа Александра как местного святого Владимиро-Суздальской Руси. С той только разницей, что теперь культ имел более широкое распространение, т.к. Александр Невский был официально канонизирован в середине XVI в. московским митрополитом Макарием.^[18] С 1547 г. культ святого князя распространяется во всех русских православных церквах, а его икона становится неотъемлемой реликвией каждой общины, где 23 ноября проходила литургия в память Александра Невского.^[19] Сакральная интерпретация, которую можно реконструировать по иконографическим изображениям святого князя, по различным редакциям его Жития и по праздничной литургии, представляла Александра Невского как покинувшего мирскую суету монаха и чудотворца.^[20] Заслуги Александра Невского усматривались не в его светских делах, а в чудесах, которые происходили после смерти князя на месте его погребения во Владимире и перечень которых увеличивался от одной редакции Жития к другой.
Параллельно с сакральной интерпретацией личности Александра Невского в московский период существовала и еще одна, династическая, предстающая на страницах официальной московской историографии XVI в. (Никоновской хроники, Степенной книги и Лицевого свода).^[21] В данной интерпретации на первый план выставлялись княжеская ипостась Александра и его земная деятельность. Александр предстает здесь святым князем, которому отводится центральная историческая роль, прежде всего, как прародителя династии Даниловичей. Александр Ярославич Невский, отец Даниила Московского, занял свое прочное место в генеалогических преданиях Московского государства, которые венчала фигура царя Ивана IV. Как в сакральном, так и в династическом дискурсе о святом князе неотъемлемо присутствует отграничение “мы-группы” от “безбожных латинян”, как называются в этих текстах шведы и Тевтонский орден.
Лучше всего можно проиллюстрировать различие между сакральным и династическим вариантами культа Александра Невского, сравнивая соответствующие изображения в той и другой традиции. Иконографическому Александру-монаху противостоит святой князь в мантии первого московского царя на фресках династической усыпальницы Архангельского собора в московском Кремле (Илл. 1).
За этими двумя характерными для московского периода традициями подачи образа Александра Невского вполне мог скрываться спор между церковным и “государственным” лагерями об “истинной” картине собственного прошлого. Но так как кажущиеся противостоящими друг другу тексты происходят из одной и той же писцовой мастерской при дворе митрополита московского, данная интерпретация явно недостаточна. Другое объяснение следует из базового тезиса о том, что мифы являются средством коллективного самоописания, отражая реальный или желаемый социальный и политический порядок, а также представления о нем.

<img src=http://abimperio.net/pics/schenk1.jpg>
Илл. 1 Святой благоверный князь Александр Ярославич Невский. Икона XVII в.

И действительно, “государственная” доктрина великого княжества Московского, из которого впоследствии выросла Россия, включала в себя политический и религиозный компоненты. Идея русской земли принадлежала к наследию Киевской Руси. В ней утверждалась принадлежность к русской земле всех князей с их подданными, которые, во-первых, исповедуют православную веру, а во-вторых, платят дань Рюриковичам.^[22] Таким образом, ограничивающими критериями были православная вера и данническая зависимость от правящей династии. Оба аспекта мы находим в биполярном предании об Александре Невском московского периода. Облик князя и предка московских царей был составной частью политического аспекта, в то время как изображение Александра как монаха-чудотворца относилось больше к религиозно-сакральному аспекту коллективного автопортрета.

<img src=http://abimperio.net/pics/schenk2.jpg>
Илл. 2 Великий князь Александр Ярославич Невский. Фреска из Архангельского собора в Московском кремле, 1560-е гг. Нынешний вид XVII в.

V.

Культ Александра Невского претерпел изменение к началу XVIII в. в ходе масштабных петровских преобразований. Совершенно иначе, чем в предшествующие столетия, когда изменения образа Александра Невского происходили медленно и отчасти анонимно, не ориентируясь на четко выраженные идеологические цели, Петр Первый сознательно вмешался в культ святого и сделал его инструментом своей политической деятельности. Сразу после победы над шведами в Северной войне первый российский император избирает Александра Невского святым покровителем Санкт-Петербурга и заступником всей империи. Скорее всего, именно победа Невского над шведами в 1240 г. дала Петру возможность использовать его имя. По указанию императора в 1723-24 гг. останки святого были перенесены из Владимира в новую столицу на Неве.^[23] За этим последовали основание монастыря в честь городского патрона и перенос дня святого с 23 ноября на 30 августа — именно в этот день в 1721 г. был подписан мирный договор со шведами.^[24] Одним из указов Петр Первый запретил изображение святого в монашеском облачении. С 1724 г. полагалось изображать Александра Невского только в княжеской мантии.^[25] Символическая трансформация образа Александра преследовала целью включение его сакральной фигуры в новую знаковую систему, в центре которой находился институт императора.
С изображений XVIII в. на нас смотрит уже не набожный монах или великий князь в мантии московского царя, а властелин, полностью отвечающий идеалу императорского трона нового, западного типа.^[26] Князь XIII в. облачен в регалии (мантия и корона) новой Российской империи. Некоторые портреты той поры рисуют его даже безбородым.
Трансформированный миф Александра Невского XVIII столетия отражал изменившуюся государственную доктрину и новый проект коллективной идентичности. С момента завоевания Казанского (1552 г.) и Астраханского (1556 г.) ханств ареал власти русских царей перерос изначальную “русскую землю”. Растущая империя, которая отныне насчитывала среди своих подданных не только христиан, перестала восприниматься как обязательно русско-православное сакральное сообщество. Секуляризация государственной идеологии, или развитие понятия государства, независимого от сакральной ипостаси, стала логическим следствием имперской экспансии России и произошла в начале XVIII в. при Петре Великом.^[27] Быть “русским” означало отныне, прежде всего, принадлежность к государственному образованию Российской империи или же отношение подданых к всероссийскому императору.

<img src=http://abimperio.net/pics/schenk3.jpg>
Илл. 3 Святой Александр Невский. Живопись В.К. Шебуева, 1819 г.

В имперском дискурсе Александр Невский не являлся более знаком религиозного отграничения вовне, а получил функцию позитивного образца.^[28] В качестве православного предка Петра он указывал на фигуру императора, воплощал абстракцию государства и репрезентировал новую столицу на Неве. В имперской “интерконфессиональной” государственной концепции XVIII в. синхронное отграничение вовне через православную веру, которое формировало самосознание Московской Руси, сменилось диахронным отграничением (вовнутрь) от “собственного” московского прошлого.

VI.

Новая имперская интерпретация личности Александра Невского в том виде, в каком она формировала его образ в столице на Неве, не смогла все же полностью вытеснить старое прочтение его фигуры. Это явствует, к примеру, из истории с переносом празднования дня святого. Начиная с 20-х гг. XVIII века Александр чествуется дважды в году: 23 ноября (традиционный праздничный день) и 30 августа (день переноса Петром Первым останков князя в Санкт-Петербург).
В целом, развитие мифа Александра Невского выглядит не как линейная производная изменявшихся образов, а скорее как разветвленный дискурс. Более ранние повествования не замещаются новыми, а дополняются ими. Можно наблюдать также и смешанные формы. В петровскую эпоху новой имперской интерпретации, связанной с династической, противостояла старая сакральная, которая предположительно продолжала доминировать в среде провинциального православного духовенства.
Говоря упрощенно и образно, сакральный и династически-имперский дискурсы Александра Невского можно свести к фигурам монаха и князя. В XIX в. возникла новая, третья интерпретация, в которой превозносились его военные заслуги и где Александр изображался как герой и воин. Этот образ Александра следует обозначить как “национальный”. Он возник в эмансипировавшейся от церковно-сакральной сферы секуляризированной исторической науке и исторической живописи конца XVIII - начала XIX вв. Труды историков В. Н. Татищева, M. M. Щербатова, Н. М. Карамзина и Н. Костомарова способствовали национализации фигуры Александра Невского^[29] так же, как и работы живописцев В.M. Васнецова, М.В Нестерова и скульптора М. Микешина.^[30] Александр эволюционировал в национальном дискурсе от русско-православного святого и великоросского князя к национальному русскому герою.
Отныне историков интересовали не чудеса, происходившие на его могиле, а его героические земные свершения и, прежде всего, его военные победы. Заслуга Александра усматривалась уже не в защите государства, а в спасении русской культуры и народности. Вновь, в отличие от текстов об Александре XVIII в., первостепенное значение стало уделяться отграничению вовне. Александр Невский предстает как символ противостояния, с одной стороны, агрессивному католическому Западу, а с другой – “нецивилизированным” монголам, которые пытались навязать России свою “варварскую” сущность. По мнению многих историков, заслуга Александра Невского должна была заключаться в том, что его сознательная и мудрая промонгольская политика охраняла русскую культуру (религию, язык и народность) от “азиатского засилья”.^[31]
Иконографический образ национального Александра Невского характеризуется, в первую очередь, двумя особенностями. Во-первых, подчеркивается его роль как полководца и воина, что явствует из изображений князя в доспехах и с мечом. Во-вторых, герой подвергся “фольклоризации”. В портретах героя, прежде всего там, где изображаются его одежда и борода, очевидны попытки подчеркнуть “русский” аспект его личности. Этот новый миф Александра Невского является частью процесса национализации коллективной идентичности, развернувшегося в России с конца XVIII в. (хотя и в боле слабой форме, чем в Западной и Центральной Европе).^[32]

<img src=http://abimperio.net/pics/schenk4.jpg>

Илл. 4 Святой Александр Невский. Набросок иконы В. М. Васнецова для Владимирского собора в Киеве, 1884/85 гг.

Явно под влиянием западноевропейской интеллектуальной традиции в России развивается концепция русской национальной идентичности, построенная на таких центральных понятиях как “язык”, “культура” и “история”. При этом национальная история не изобреталась заново, а по-новому интерпретировалась в соответствии с новыми ценностями.^[33] Хотя это открытие национального происходило в оппозиции к (западно)европейским культурным образцам, оно, тем не менее, было призвано подчеркнуть равноправную позицию России в семье европейских народов. В своем азиатском дискурсе, строившемся на типичном для того времени противопоставлении образов цивилизации и варварства, Россия видела себя носителем европейской культуры.
Проводником новых веяний было дворянское общество, эмансипировавшееся от церкви и государства. Дворянская интерпретация истории России и создаваемый в ее рамках национальный проект коллективной идентичности были только до определенной степени совместимы с имперской действительностью. Несмотря на предпринимавшиеся с 1830-х гг. запоздалые попытки расширить имперскую доктрину в стране за счет национальных компонентов, царское правительство оставалось вплоть до 1917 г. скептически настроенным в отношении национальных идей. В идее современной нации царизм усматривал двойную угрозу, т.к. она оказывалась в конфликте с политической системой автократии и с реальностями полиэтнической империи. Иными словами, Александру Невскому в обличии российского императора угрожал Невский — фольклорный русский витязь.
Таким образом, национальное прочтение фигуры Александра Невского, сформировавшееся в XIX в., не смогло вытеснить предшествовавшие ему церковно-сакральное и династическо-имперское прочтения. Александр Невский оставался ключевым символом для русской православной церкви и имперского государства. Три идеальных типа Невского (монах, князь и военный герой) не слились воедино, равно как и три различных концепции коллективной идентичности, которые, несмотря на наметившиеся в XIX веке возможности для взаимного компромисса, так и остались существовать параллельно друг другу: сакральное сообщество, империя и современная нация.^[34]

VII.

В качестве идентификационной фигуры Александр Невский не мог служить большевикам ни как святой, ни как князь, ни как великорусский национальный герой. Период между 1917 и серединой 1930-х гг. стал единственной фазой в долгой истории его рецепции, когда Александр Невский был превращен в антигероя и ошельмован антирелигиозной пропагандой новой власти как объект православного религиозного культа. В мае 1922 г. Петроградский Совет потребовал вскрытия ларца со святыми мощами Александра в Троицком соборе и представил в прессе результаты этой акции как разоблачение векового обмана рабочего класса.^[35] Историки школы Покровского или полностью игнорировали князя, святого и национального героя, или остро критиковали его политику по отношению к Новгородской вечевой республике. В первом издании Большой советской энциклопедии в 1926 г. Александр был заклеймен как приспешник новгородского торгового капитала.^[36] Единственное известное мне изображение Александра Невского тех лет было опубликовано в журнале “Безбожник”. Карикатура показывала Александра в толпе христианских святых, которые все сплошь воплощают образ классового врага — царей, бояр и римского папы(!).

<img src=http://abimperio.net/pics/schenk5.jpg>
Илл. 5 Антирелигиозная карикатура из журнала “Безбожник”, 20-е гг. Александр Невский в предпоследнем ряду.

Только Сталин, чья идеология советского патриотизма с 1934 г. определяла официальную историографию, реабилитировал героя далекого XIII столетия.^[37] С 1936/37 гг. начали официально превозносить значение победы Александра Невского над рыцарями Тевтонского Ордена в сражении на льду Чудского озера, что являлось частью воспитания настоящего советского патриота.^[38] Реабилитацию Александра Невского, как часть масштабного переосмысления дореволюционной российской истории, необходимо рассматривать в рамках бинарного процесса: перехода власти в Германии к национал-социалистам и параллельной разработки антифашистской пропаганды в Советском Союзе. Антинемецкое настроение, которое можно найти уже в публикациях Первой мировой войны, в советском патриотическом дискурсе Александра Невского оказалось важнейшим содержательным пунктом биографии князя и полководца. Суть истории, начинавшейся с походов рыцарей Тевтонского ордена на Новгород и заканчивавшейся возникновением национал-социалистической угрозы Советскому Союзу, сводилась к лозунгу вечного немецкого “Drang nach Osten”.
Эта доктрина легла в основу художественного фильма Сергея Эйзенштейна “Александр Невский” (1938 г.), повлиявшего на формирование советского образа национального героя сильнее, чем все исторические романы или пропагандистскиелистовки вместе взятые.^[39] В работе Эйзенштейна, заслуживающей отдельной монографии, рыцари и солдаты-наемники Тевтонского ордена однозначно изображаются как предшественники национал-социалистов и вермахта. Лента исчезла в советских архивах тотчас же после подписания пакта Риббентропа-Молотова, но после нападения немцев на Советский Союз в 1941 г. использовалась на фронте и в тылу как один из самых успешных пропагандистских фильмов.
Во время Великой Отечественной войны Александр Невский превратился в одну из важнейших исторических фигур и образов советской пропаганды. Ни в одну из фаз многовековой рецепции личности князя не выпускалось такого количества текстов о нем, как в период с 1941 по 1945 гг. За это время вышло по меньшей мере 22 самостоятельных публикации (как правило - брошюры небольшого формата) о Ледовом побоище или о славном полководце Александре Невском.^[40] Содержавшаяся в них идея была проста и доходчива: так же, как Александр Невский в 1242 г. победил рыцарей Тевтонского ордена, мы должны разгромить гитлеровский вермахт сейчас.

<img src=http://abimperio.net/pics/schenk6.jpg>
Илл. 6 Окно ТАСС,1944 г.

Наряду с антинемецким моментом, в интерпретации личности Александра Невского в идеологии советского патриотизма заметна ее полная десакрализация и превознесение роли военного героя, стратега и вождя. В качестве антизападного военного символа образ полководца и героя был совместим с проектом коллективной идентичности советского народа, с идеей нации как сражающегося сообщества и укладывался без каких-либо препятствий в рамки культа личности Сталина.

VIII.

Смерть Сталина в 1953 г. не принесла в историю рецепции личности Александра Невского каких-либо заметных изменений. Образцы официального культа Александра Невского остались практически неизменными в идеологии советского патриотизма вплоть до развала СССР. Александр Невский продолжал чествоваться во время холодной войны как антизападнический символ, а память о его победах над западными агрессорами продолжала культивироваться в советских школах.^[41] Одновременно, с 1950-х гг., в России можно было наблюдать развитие научной рецепции дискурса Александра Невского.
В современной России, которая считается не только правопреемницей Советского Союза, но и наследницей его позитивных идентификационных символов, все еще не произнесено последнее слово в поиске новой концепции коллективной идентичности, новой “русской идеи”. При этом государство отказалось от своей монополии производителя проектов коллективной идентичности, которой оно безраздельно обладало в советский период. В сегодняшней России вновь сосуществуют различные дискурсы коллективной идентичности, каждый из которых предъявляет свои права на фигуру Александра Невского. И хотя данные концепции состоят в частичной конкуренции друг с другом, они могут быть совместимыми.
Во-первых, Александр Невский является символом региональной идентичности в Новгороде и Санкт-Петербурге. Пару лет назад в Новгороде монумент Александра Невского сменил памятник Карлу Марксу на привокзальной площади. В Санкт-Петербурге планируется установить огромную конную статую Александра Невского на площади, названной в его честь. Кроме того, в 1990 и 1992 гг. город на Неве помпезно отпраздновал 750-летие побед Александра в обеих битвах со шведами и Тевтонским орденом.^[42]
Во-вторых, Александр Невский стал снова символом национально-религиозной идентичности. Православная церковь чтит память о святом, а Александро-Невская лавра в Санкт-Петербурге принадлежит, как и прежде, к важнейшим духовным центрам страны. Культ святого Александра возрождается среди верующего населения.
В-третьих, государственная власть продолжает использовать культ Александра Невского. Лучшее тому свидетельство – упомянутый в начале статьи подарок Бориса Ельцина музею Великой отечественной войны в Москве.
Можно предположить, что память об Александре Невском не исчезнет и в постсоветской России. Различные интерпретации этой исторической фигуры, которые сосуществуют сегодня друг с другом, сигнализируют об открытости процесса развития национальной идентичности в современной России.

<img src=http://abimperio.net/pics/schenk7.jpg>
Илл. 7 Рекламный плакат, Санкт-Петербург 1999 г.

Наряду с перечисленными выше попытками освоения образа Александра Невского можно наблюдать тенденции внеполитического, игрового или, если хотите, постмодернистского обращения с традиционными историческими образами. Так, один петербургский завод алкогольных напитков выпустил несколько лет назад водку “Александр Невский”. А на рекламных плакатах петербургского метро можно увидеть средневекового витязя, который борется уже не с тевтонскими рыцарями, а с импортным маргарином за конкурентоспособность отечественных продуктов питания (Илл. 7). Лозунг этой рекламы – победный клич “Наша взяла!” – цитата из известного фильма Сергея Эйзенштейна “Александр Невский”.