Достаточно взглянуть на этнографическую карту бывшей Российской Империи, чтобы получить представление о том, какую важную роль в ее истории играл национальный вопрос. Не только на окраинах, но и внутри России проживало множество нерусских народностей. Некоторые из них давно ассимилировались с господствующей нацией в процессе внутренней колонизации, другие сохранили в большей или меньшей степени свою национальную индивидуальность. В общем на территории России насчитывалось около 100 национальностей.
Более или менее точные данные о численности отдельных национальностей, населявших Россию, можно почерпнуть из результатов переписи 1897 г.^[1] Позднейшие переписи имели частичный характер.

Великороссы - 55.673.000 - (43,3 % всего населения)
Украинцы - 22.415.000 - (17,41 = = = = = = = =)
Белоруссы - 5.886.000 - ( 4,57 = = = = = = = =)
Поляки - 7.931.000 - ( 6,17 = = = = = = = =)
Евреи - 5.063.000 - ( 3,94 = = = = = = = =)
Литовцы - 1.658.000 - ( 1,29 = = = = = = = =)
Латыши - 1.436.000 - ( 1,12 = = = = = = = =)
Эстонцы - 1.003.000 - ( 0,78 = = = = = = = =)
Финны - 2.191.000 - ( 1,71 = = = = = = = =)
Армяне - 1.173.000 - ( 0,91 = = = = = = = =)
Грузины - 1.352.000 - ( 1,05 = = = = = = = =)
Татары - 3.738.000 - ( 2,91 = = = = = = = =)

Здесь приведены данные не о всех национальностях, но и некоторые другие, здесь не отмеченные народности, достаточно многочисленны. Одних киргизов, например, насчитывается более 4-х миллионов.
Как показывает эта таблица, русский народ (великорусы, украинцы и белорусы) составляли главное ядро Российской Империи (65 % ее национального состава). Мы не считаем нужным вдаваться в спор о том, насколько велика племенная разница между тремя ветвями русского народа – великороссами, украинцами и белорусами – и насколько каждая из них может быть названа отдельной нацией. Важно то, что эти три ветви русского народа, то разделяясь между разными государствами, то объединяясь в одном государственном организме, совместно создали великую Российскую Империю, неукоснительно возраставшую территориально в течение ряда столетий именно благодаря тому, что основу ее составляло большое ядро народа, связанного близостью языка, религии и культуры.^[2]
Как бы то ни было, России, как многоплеменному государству, пришлось считаться с наличностью целого ряда национальных интересов и национальных требований, и в ее внутренней политике постоянно возникали вопросы: польский, финляндский, армянский, грузинский, мусульманский, еврейский, литовский, латышский, эстонский. Существовали также и украинский и белорусский вопросы, поскольку со стороны этих народностей – особенно первой – выдвигались требования “самоопределения”.
И все-таки факт расчленения России в результате войны и революции отнюдь не должен давать повода полагать, что Российская Империя в прежних границах была искусственным и нежизнеспособным организмом, существование которого поддерживалось только насильственно.
В экономическом отношении Российская Империя представляла собой единый организм. Если она нуждалась в продуктах иностранной промышленности, то не потому, что не располагала собственными природными богатствами, а лишь потому, что ее промышленность еще не успела развиться до пределов, необходимых для удовлетворения всех потребностей населения. При бесконечном разнообразии природных условий климата и почвы, при несметных минеральных богатствах, при исторически сложившейся пестроте промысловой деятельности ее населения, в особенности же благодаря территориальной цельности, объединявшей в общих границах все то естественное разнообразие природы и быта, Российская Империя постепенно приближалась к идеалу экономически самодовлеющего государства, идеалу, которого в условиях современного мирового кризиса тщетно стремятся достичь другие страны.
Политическая эволюция Империи происходила хотя без определенного, строго продуманного плана, но тем более легко и естественно. Общая тенденция этой эволюции заключалась в поступательном движении на юг и на восток, при одновременной защите западных границ России. Россия приобретала огромные, редко населенные территории, дававшие на много лет вперед возраставшему населению возможность приложения его хозяйственной деятельности, а кроме того подчиняла себе менее культурные народы, оказывала на них культурное воздействие и путем естественной культурной ассимиляции увеличивала основное ядро русской национальности. Если Петр Великий расширил границы России в западном направлении, то лишь постольку, поскольку великая империя не могла быть отрезанной от Балтийского моря, которое, при отсутствии железных дорог, являлось единственным путем ее торговых сношений с западом.^[3]
Так складывалась, при одновременном росте русского национального ядра и увеличении иноплеменного населения, огромная, пестрая по своему национальному составу, Российская Империя.
Своей цельностью и прочностью эта разноплеменная империя была обязана национальной и религиозной терпимости русского народа, составляющих его основную национальную черту. На территории России, в разных ее областях, вкраплены во множестве деревни различных народностей – немцев, татар, башкир, различных финских народов и др. И нигде в имперский период русской истории не проявлялось между ними и соседними русскими деревнями чувства национальной или религиозной вражды. Такую же национальную и религиозную терпимость по отношению к народам, входившим в состав российской империи, проявляла и имперская власть, начиная с первого императора всероссийского Петра I и вплоть до второй половины XIX века.
И понятно, что, как в экономическом, так и в политическом отношении почти все национальности, входившие в состав России, были заинтересованы в сохранении Империи, гарантировавшей им безопасность от внешних врагов и свободу национальной культуры. Имперской политике русского правительства приходилось считаться с тем, что в состав российского государства входили, наравне с народами старой национальной культуры, и народы с еще слабо развитым национальным сознанием.
Для некоторых народностей (напр. кавказских) присоединение к России явилось скорее способствовавшим развитию в них национального чувства. Следует отметить, что русское правительство подчас не только не боролось с пробуждением национального сознания окраин, но даже содействовало этому. Руководилось оно при этом эгоистическими соображениями – желанием успешнее бороться с влиянием культуры соседних государств, но самый факт не теряет своего значения. Россия содействовала, например, развитию национального самосознания прибалтийских народов против германского и польского влияния. Армянский патриотизм поощрялся как опора против турецкого влияния; финляндский – в противовес шведской культуре и т.д.
Общее направление внешней имперской политики России, заключавшейся в продвижении на восток и в закреплении западных границ, раздвигавшихся лишь в меру насущнейших государственных потребностей (освоение побережья Балтийского моря), было резко нарушено в конце XVIII и начале XIX века участием России в разделе Польши. В результате этого раздела в состав России, цельной и объединенной общим “имперским” духом, как правящей власти, так и управляемых народов, было введено чуждое ей постороннее тело – кусок другого государства, жившего долго своей исторической жизнью. К тому же это государство вело с Россией в течение ряда веков кровопролитные войны, то отнимая у нее, то уступая ей пограничные территории. И от этой исторической вражды не могло не остаться следов в народной психологии, или, точнее говоря, в психологии культурных слоев польского, а отчасти и русского общества.
Если во время своего территориального роста России приходилось подчинять силою оружия другие народы, то это были по преимуществу народы мало культурные, легко мирившиеся с новой для них русской государственностью. В отличие от них Польша сделалась внутри России очагом вполне естественного сепаратизма. Это обстоятельство оказало роковое воздействие на имперскую политику русской власти, на психологию населявших России народов и, в конечном счете, на всю последующую судьбу России.
Начиная с Петра I и до начала царствования Александра III политика русского правительства в национальном вопросе отличалась национальной и религиозной терпимостью, которая не меняла своего общего направления от смены периодов либерализма и реакции. Некоторое исключение из этого общего правила составляла политика в еврейском вопросе. Но и ограничения в правах евреев начались лишь при Екатерине II и тоже тесно связаны с первым разделом Польши, когда к России отошли местности с большим количеством еврейского населения. Даже реакция царствования Николая I не изменила положения национального вопроса в России и только по отношению к Польше стала применяться политика национального угнетения. Это было как бы местным отклонением власти с исторически усвоенной ею “имперской” политики. Ни русский народ, ни русское образованное общество в этом конфликте власти с одной из имперских национальностей участия не принимали. Только польское восстание 1863 года пробудило в некоторой части русского общества чувство национального шовинизма. С этого момента появляются органы печати, ведущие систематическую проповедь русского, или, точнее говоря, великорусского национализма как государственной доктрины. Главным идеологом этого воинствующего национализма был московский публицист М. Н. Катков, редактор “Московских ведомостей”. Несмотря на то, что большая часть русского общества резко отмежевалась от этого нового течения русской мысли, оно нашло много сторонников в правящих сферах и стало оказывать влияние на политику правительства. В продолжение всего царствования Александра II власть колеблется в своей внутренней национальной политике между имперской идеей российского государства и русским великодержавным национализмом. Либеральная эпоха великих реформ, конечно, последнего воспринять не могла. Поэтому в течение всего царствования Александра II во всей России, кроме Польши, в общем продолжается мирное сожительство имперских народов. Даже в своих вновь завоеванных среднеазиатских владениях русская власть проявляет полную национальную терпимость.
Если имперская “pax rossica” была нарушена в Польше политикой Николая I и польскими восстаниями, то со вступлением на престол его внука Александра III вся русская внутренняя политика проникается воинствующим национализмом. Вместе с этим центростремительные силы не только русского, но и других народов, создавшие российскую империю, понемногу сменяются силами центробежными.
Чтобы понять значение национального вопроса в политической жизни России и ее судьбах, нужно познакомиться вкратце с тем, в каких условиях протекала жизнь отдельных наций, входивших в состав Российской Империи.

Польский вопрос. Польский вопрос был, естественно, одним из самых “больных” из национальных вопросов России. Народ со своей культурой, конкурировавшей с русской; народ, привыкший к существованию в условиях независимого государства, одно время простиравшегося от Балтийского моря до Днепра с одной стороны и до Карпат – с другой, – такой народ не мог легко примириться с порабощением его другими государствами, в частности, – Россией.
Конституция, данная той части Польши, которая^[4] отошла к России при ее окончательном разделе в 1815 году, была построена на основе прежнего польского государственного устройства, в котором преобладающее влияние принадлежало дворянскому сословию (шляхетству). Эта конституция предусматривала представительные учреждения (две палаты), ответственное министерство, свободу печати и пр.
Император Александр I чрезвычайно бережно относился к польским конституционным учреждениям, неоднократно приезжал в Варшаву и открывал сессии сейма тронными речами. Но польское шляхетство (дворянство) продолжало мечтать о полной независимости Польши и восстановлении ее границ 1722 г.
Новый император Николай I короновался торжественно в Варшаве царем польским в 1829 г. и присягнул на верность конституции 1815 года, однако сейма не созвал, что вызвало в Польше большое возбуждение. В высшем польском обществе и в слоях польской интеллигенции создалась уверенность в том, что это начало уничтожения конституции. 17-го ноября 1830 года толпа заговорщиков ворвалась во дворец наместника великого князя Константина Павловича, который бежал из Варшавы. Восстание охватило весь город, и много русских офицеров и солдат было убито. Началась война с Польшей, окончившаяся разгромом поляков и взятием Варшавы войсками Паскевича.
Действие конституции 1815 г. было приостановлено, и 25-го февраля 1832 г. опубликован был новый Органический Статут, упразднивший обязательность коронования императоров польскими царями, уничтоживший особое польское войско и польский сейм и объявивший Царство Польское частью Российской Империи. Царство Польское утратило особое государственное устройство и стало провинцией Российской Империи, управлявшейся на особых основаниях. В Польше сохранены были лишь особенности административного устройства и особые гражданские законы, но законодательная власть всецело перешла в руки русского императора.
Второе польское восстание 1863 г. было подавлено жестокими кровавыми репрессиями. Множество участников восстания было казнено и сослано в Сибирь, а имения их было конфискованы и пожалованы на правах майоратов ряду крупных русских чиновников. От польской автономии никаких следов не осталось. На Польшу было распространено общерусское административное устройство. Поляки были ограничены в праве приобретать недвижимость в Литве и в юго-западных районах России. В самом царстве Польском начались гонения на польский язык и на католическую религию.^[5] Все эти меры лишь содействовали усилению польского национализма и вражде поляков против России. Но было одно уязвимое место польской национальной сплоченности. В социальном строе польской деревни сохранилось еще много остатков старых феодально-крепостных отношений, и крестьяне находились в экономической и отчасти личной зависимости от помещиков. Правительство Александра II, проведя в России освободительную крестьянскую реформу, взяло в свои руки и проведение реформы в Польше с наделением польских крестьян землею.^[6] Эта демократическая политика могла бы, конечно, привлечь польское крестьянство, мало культурное, со слабо развитым национальным сознанием, на сторону России в ее борьбе с национализмом верхних слоев польского общества. Но это ему не удалось главным образом потому, что оно не хотело отказаться одновременно от борьбы с католической религией и с польским духовенством, пользовавшимся огромным авторитетом среди крестьян. Крестьянская реформа, давшая толчок к культурному развитию народа, способствовала в таких условиях лишь усилению национального сознания в массах польского народа, до тех пор в значительной степени национально аморфных.^[7] Режим национального гнета, установившийся в Польше после восстания 1863 года, продолжался до революции 1905 года. После нее режим этот несколько смягчился, а представители поляков получили возможность отстаивать интересы своего народа в Государственной Думе.
Но Польша, разрезанная на три куска между Россией, Германией и Австрией, не могла [не?] стремиться к объединению, которое было возможно лишь в форме выделения ее в самостоятельное государство. Этой основной национальной психологии не в силах были изменить сменявшие друг друга либеральные и реакционные режимы русских правительств. Правда, в официальных программах польских политических партий, открыто выступавших с трибуны Государственной Думы, выдвигалось лишь требование автономии Польши, требование, введенное из программы всех левых русских партий. Но если для русских партий автономия Польши в пределах российского государства была конечной целью, то для поляков она являлась лишь средством к достижению полной государственной независимости. Мировая война выдвинула вопрос о самостоятельности Польши как задачу вполне конкретную, а потому известный манифест Главнокомандующего русскими армиями Вел. Князя Николая Николаевича с обещанием польской автономии уже запоздал.^[8] Даже в русских правительственных кругах в это время ставился вопрос о необходимости пересмотра всего польского вопроса в связи с перспективами, которые открывались перед Россией в случае победы союзников. В русском министерстве иностранных дел созревало решение создания из польских земель, разделенных между Россией, Австрией и Германией, самостоятельного государства, связанного с Россией федеративными отношениями. Но и с другой стороны австро-германская коалиция стремилась привлечь на свою сторону поляков обещаниями создать независимое польское государство. Перед польскими политическими деятелями ставился лишь вопрос об “ориентации” на германскую или союзническую коалицию в целях создания независимой и объединенной Польши. Большинство русских и германских поляков стояло за ориентацию на союзников, меньшинство же и большинство австрийских поляков – за ориентацию на австро-германцев. Таким образом, вовсе не из российского патриотизма, а преследуя собственные национальные цели, русские поляки сохранили во время войны лояльность по отношению к России. Но были среди них и исключения. Так, бывший политический ссыльный, а впоследствии маршал, Пилсудский, сражался против русских войск во главе сформированного им отряда польских партизан. В 1917 году, когда началась русская революция, неизбежность образования независимого польского государства была уже настолько очевидна, что провозглашение ее было одним из первых актов русского Временного правительства.

Финляндский вопрос. Отторжение Финляндии от Швеции и присоединение к России было решено на тильзитском свидании императоров Александра I и Наполеона I в 1807 году. На следующий год русские войска после слабого сопротивления заняли территорию Финляндии, и в сентябре 1809 года был заключен мир, по которому Швеция уступила Финляндию России. Еще до заключения мира император Александр I в городе Борго^[9] созвал финский сейм в составе депутатов от всех сословий и торжественно объявил в своем манифесте о своем желании уважать религию и основные законы страны, а также права и привилегии граждан.
Финляндия, с присоединением к ней Выборгской губернии и некоторых других территорий, отторженных от Швеции во время войн 18-го века, получила от Александра I самостоятельное государственное устройство в соответствии с автономией, которой она пользовалась в пределах Шведского государства. Она имела свое правительство (сенат), свое законодательное собрание (сейм), отдельное войско, отдельную таможенную систему. В качестве монетной единицы в Финляндии был введен русский рубль, но и он в 1861 году был заменен финской маркой. Финляндия объединялась с Россией личностью наследственного монарха, “Самодержца Всероссийского и Великого Князя Финляндского”, власть которого в отношении Финляндии была ограничена конституцией. Он являлся главой финской армии, которая подчинена была его представителю в Финляндии, Финляндскому генерал-губернатору, состоявшему вместе с тем председателем финского Сената (высшего правительственного и судебного учреждений).^[10]
Александр I после 1809 года ни разу не созывал Финляндского Сейма, так же как и его преемник Николай I. Это, однако, не составляло нарушения Финской конституции, не устанавливавшей периодичности созыва сеймов. Избегая крупных реформ, правительство могло долгое время обходиться без созыва Сейма, пользуясь предоставленными короне правами так называемого “экономического” законодательства. Финляндский Сейм после перерыва в 54 года был созван Александром II в 1863 году, а по закону 1869 года, принятому Сеймом и утвержденному монархом, он превратился в периодически созываемый парламент. Открывая лично Сейм 1863 года, Александр II между прочим сказал: “Вам, представители Великого Княжества, достоинством, спокойствием и умеренностью ваших прений предстоит доказать, что в руках народа мудрого… либеральные учреждения, далеко не быв опасными, делаются гарантией порядка и безопасности”. Надежды императора оправдались, и все его царствование протекло в дружной работе финляндских учреждений с представителями центральной российской власти. За это время был принят ряд крупных экономических реформ, реформа воинской повинности, признание финского языка наравне со шведским государственным и обязательным для преподавания в учебных заведениях и др.
Финляндцам не приходилось охранять своих прав от посягательств русского правительства, и они сохраняли полную лояльность по отношению к Российской Империи.
Новая эра в отношениях между Финляндией и Россией открылась в период реакции царствования Александра III. Правая русская печать открыла энергичную кампанию против финляндских вольностей, а в правительственных канцеляриях стали разрабатываться проекты постепенного ограничения самостоятельности Финляндии. Первое такое ограничение произошло в 1890 году, когда по высочайшему указу финляндское почтовое ведомство было подчинено русскому министерству Внутренних дел и старые финские почтовые марки были заменены марками русского образца. Но главный удар самостоятельности Финляндии был нанесен уже императором Николаем II, который в манифесте 1899 года установил для Финляндии новый порядок законодательства. Манифест этот провел разницу между “предметами местного законодательства Финляндии, вытекающими из особенностей ее строя” и “другими законодательными вопросами, кои по тесной связи их с общегосударственными потребностями не могут подлежать исключительному ведению Великого Княжества”. К этим вопросам отнесены “как законы, кои действуют на всем пространстве Империи со включением Великого Княжества Финляндского, так равно и законы, применяемые в пределах Вел.Княжества, если они касаются общегосударственных потребностей или находятся в связи с законодательством Империи”. Все это “общеимперское законодательство по делам Финляндии” было изъято из ведения Финляндского Сейма и переведено в законосовещательный орган при Императоре – в русский Государственный Совет с привлечением в его состав финляндского Генерал-Губернатора и нескольких финских сенаторов по назначению Государя.^[11]
Манифестом 1899 года Финляндия из самостоятельного государства, связанного с Россией реальной унией, была превращена в российскую автономную провинцию.
Вся Финляндия пришла в волнение после опубликования манифеста. Сейм и Сенат отправили делегации к царю, который отказался их принять. Через некоторое время новая делегация от финляндского населения возбудила ходатайство об аудиенции у императора, чтобы вручить ему петицию с 524.000 подписей, но и на этот раз царь отказал в приеме. В Финляндии начались манифестации протеста. Финляндский генерал-губернатор Бобриков ответил на это суровыми репрессиями: закрытием газет, запрещением собраний, многочисленными арестами. Затем в порядке нового законодательства последовали новые ограничения финляндской автономии: в высших административных органах русский язык был объявлен официальным наравне с финским и шведским. В 1901 г. введен был в действие новый военный режим и на территории Финляндии был создан русский армейский корпус. В 1902 г. последовал закон, согласно которому русские граждане могли назначаться чиновниками в Финляндии и без знания местных языков (финского и шведского). В 1904 г. ген. Бобриков умер.^[12] Его преемник, кн. Оболенский, начал было применять новые законы в несколько умеренном виде. Но ввиду продолжавшихся в Финляндии манифестаций, заговоров, террористических актов новый генерал-губернатор вернулся на путь политики репрессий.
Во время революции 1905 г. в Финляндии вспыхнуло восстание. Кн. Оболенский вынужден был бежать. Успокоение наступило лишь после опубликования царского манифеста (22 октября 1905 г.), коим были отменены акт 1899 г. и ряд других мер, направленных против финляндской государственности. Сенату предложено было подготовить законопроект об избирательной реформе на основе всеобщего избирательного права. Полномочия Сената должны были быть расширены. По рекомендации Витте, был назначен генерал-губернатором умеренный деятель Герард, которому поручено было ввести в жизнь новый либеральный режим. Но эти реформы не могли уже привести к восстановлению нормального положения. Во-первых, под влиянием реакционной политики Петербурга крайне усилились антирусские и шовинистические настроения в Финляндии. Во-вторых, русское правительство весьма неохотно и неискренне осуществляло вырванные у него уступки. Третья Дума с ее националистически настроенным большинством толкала правительство на еще большие ограничения автономии Финляндии. В 1908 г. было отменено право непосредственного доклада тов. министра по финляндским делам царю. На протест Финляндии русское правительство ответило роспуском Сейма. В течение 1909-1910 г. были проведены в жизнь, с благословения Думы, законы об общеимперском законодательстве и о правах русских граждан в Финляндии, восстановив основные принципы отмененного манифеста 1899 года.
Поддержка Государственной Думой русификаторской политики русского правительства в Финляндии сыграла значительную роль в развитии финляндского сепаратизма. В XIX веке в Финляндии происходила борьба между шведами, составлявшими высшие слои финского общества, и финской демократией. Первые продолжали еще тяготеть к Швеции, вторые же всецело и лояльно поддерживали унию с Российской Империей. По мере развития народного просвещения, финские национальные партии укрепляли свое влияние, а вместе с этим исчезали в Финляндии последние остатки сепаратизма. Не возникало сепаратических течений в этой маленькой стране и в царствование Александра III, несмотря на его реакционную политику. Финляндцы надеялись, что Россия, освободившись от самодержавного строя, восстановит их попранные права. Этого, однако, не случилось. Установившийся после 1905 г. в России лже-конституционный строй оказался еще более враждебным к финским вольностям, чем старое самодержавие. Финляндия потеряла надежду на возможность самостоятельного государственного существования в пределах Российской Империи. И с этого времени враждебное отношение финляндского народа к русскому правительству переходит в ненависть к России как к государству. Во время войны симпатии финляндцев уже явно склоняются в пользу Германии, а когда в России вспыхнула революция и Временное Правительство восстановило все нарушенные русскими монархами права Финляндии, Финский Сейм отказался признать за ним перешедшие к нему от этих монархов конституционные права.

Что касается других населявших Российскую империю народов, то до революции 1917 года можно было наблюдать в слабой форме сепаратические стремления лишь в Крыму, на Украине и в Литве.

Пан-исламизм. Пан-исламизм, как идея культурного и религиозного объединения всех правоверных мусульман под эгидой Халифа — Турецкого Султана, издавна была присуща всем мусульманским народностям России. Но сколько-нибудь заметного политического значения пан-исламизм не имел. В политическом отношении объединение российских мусульман под властью турецкого султана было скорее неопределенной мечтой, чем конкретным требованием. В России не существовало мусульманских революционных партий, а потому такого требования некому было и выдвинуть. Можно лишь отметить, что среди казанских, кавказских и крымских татар были лица, ведшие какие-то тайные переговоры с турецкими пан-исламистами. В настоящее время, с уничтожением халифата, идейный пан-исламизм в Турции переродился в турецкий империализм, носящий название пан-тюркизма, мечтающего о расширении турецкого владычества в восточном направлении за счет русских владений Закавказья и Туркестана. Трудно сказать, имеет ли эта мысль сторонников в России. Известно все-таки, что одним из восстаний в Туркестане непосредственно руководил известный турецкий генерал Энвер паша. Во всяком случае, в добольшевицкой России о сколько-нибудь выраженном сепаратизме мусульман говорить не приходится. В этом отношении несколько особое место занимают крымские татары.

Крымские татары. Крымские татары, после присоединения Крыма к России при Екатерине II, продолжали сохранять культурную и религиозную связь с Турцией. Эта связь была тем сильнее, что родной язык их мало чем отличался от турецкого. Во время военных конфликтов России с Турцией эта культурная связь переходила в политические эмоции, которые выражались в массовой эмиграции татар на турецкую территорию. Однако до 1905 года в Крыму не было сколько-нибудь выраженного национального движения. Даже при первых выборах в Государственную Думу татары не выставили своего национального кандидата. До революции 1905 года крымские татары имели свои национально-конфессиональные школы, но в народных школах общеобразовательного типа татарский язык был запрещен. После революции запрещение было снято. Это обстоятельство содействовало развитию их национального самосознания, а во время войны и революции 1917 года оно временно приняло сепаратистический характер. Но мечты татар об отделении маленького Крыма, в котором татарское население не превышает 25 %, от России были, конечно, чистейшей утопией.

Украинский вопрос. Украина никогда не была самостоятельным государством. Украинские степи по левую сторону Днепра заселялись уходившими из России и из Польши людьми в поисках свободного труда на вольной земле. И так же, как на донских казаков постепенно налагало свою государственную руку царство Московское, так украинские казаки постепенно подпадали под власть Польши. В начале XVII века левобережная Украина, хотя имела некоторые автономные права, но юридически была частью Польского государства, подчиненной действию общего польского административного права. В 1648 году на Украине произошло восстание против Польши. Руководитель восстания, украинский гетман Богдан Хмельницкий, понимая, что оно легко будет подавлено поляками, “бил челом” московскому царю Алексею Михайловичу о принятии им Украины “под свою руку”. В результате в 1654 году Украина, или, как прежде ее называли, Малороссия, была присоединена к России.
Русские цари постепенно налагали свою тяжелую руку на вольности малороссийского народа, и постепенно Малороссия стала органической частью России, по административному устройству ничем не отличавшейся от областей Великороссии. Этот процесс освоения не происходил совершенно безболезненно, о чем свидетельствует восстание гетмана Мазепы, сражавшегося против России в качестве союзника шведского короля Карла XII. Далее, на протяжении 200 лет освоение Украины происходило без каких-либо явных протестов по стороны населения. Это освоение носило более государственный, чем национальный характер. Вопрос национальный становится перед русским правительством лишь после освобождения крестьян, в связи с развитием народного просвещения. С этого момента начинается политика национальной ассимиляции Украины. Преподавание в народных школах, гимназиях и университетах Украины велось на русском языке, и в 1876 г. был издан указ, воспрещающий печатание на украинском языке журналов, газет, научных книг и пр.
Украинский язык считался простонародным диалектом, да постепенно и приобретал такой характер, ибо значительная часть интеллигенции, кончавшая русские учебные заведения, сливалась с русской интеллигенцией. Но национальное украинское самосознание не заглохло. Первоначально оно культивировалось в немногочисленных кружках так называемых украинофилов, культивировавших украинский язык, зачитывавшихся немногочисленными произведениями запрещенной украинской литературы, пытавшихся создать национальный театр и т.д. Это было движение преимущественно культурное. Что касается политического движения, то оно шло в тесной связи с общероссийским движением русской интеллигенции. Об этом ясно свидетельствует позиция, занятая в свое время вождем украинцев, М. П. Драгомановым, который указывал на неразрывную связь между обеими частями “русского племени” (великорусской и украинской) и на общность их национальных целей. “Новые европейские идеи демократизма и либерализма, которые должны были довести просвещенную украинскую общественность и до национального автономизма, – писал Драгоманов, – впервые появились на Украине не в украинской одежде и не на украинском языке, а – на русском”. По свидетельству Драгоманова, “московское царство все-таки выполнило элементарную географически-национальную задачу Украины”. Под этой задачей он понимал освобождение края от татаро-турецкого ига и от польского владычества.
До революции 1905 года украинское национальное движение носило преимущественно культурный характер. Возникшая политическая организация – “украинская революционная партия”, включавшая в свою программу требование “единой, нераздельной независимой Украины от Карпат до Кавказа”, вербовала своих членов больше в австрийской Галиции, чем на русской Украине. Даже украинские автономисты составляли немногочисленную группу. Украинский автономизм усилился значительно уже в самом процессе освободительного движения 1905 года и черпал своих сторонников главным образом среди сельской полуинтеллигенции, принявшей активное участие в кооперативных и просветительных организациях, густою сетью покрывших всю Украину. С этого периода национальное движение на Украине стало принимать народный характер. Но об отделении от России речи не подымалось.
Состоявшийся после 1905 г. всеукраинский съезд трех буржуазных крестьянских партий принял резолюцию, выдвинувшую требование “политической автономии Украины в пределах Российского государства”.
Гораздо более сильное украинское движение происходило в смежной с русской Украиной Галиции, входившей тогда в состав Австро-Венгерской монархии. В восточной половине Галиции, отошедшей к Австрии при разделе Польши, поляки составляли ничтожную часть населения: к польской национальности принадлежали преимущественно помещики и часть городской буржуазии. Все крестьянство и значительную часть городских жителей составляли украинцы. Большая часть крестьян, прежде православных, была переведена в униатство – церковь, сохранившую православное богослужение, но признавшую главенство Папы. Вот этот сложный национально-конфессиональный состав Украины умело использовать в своих целях австрийское правительство. В Галиции издавна происходила национальная борьба между поляками и украинцами. Поляки, принадлежавшие к господствующим классам, стремились к полонизации населения, что им в значительной степени удавалось. Одновременно, однако, они добивались автономного устройства Галиции. Украинцы требовали ограждения своих прав, чего и добились от австрийского правительства. Автономия была дана, но украинцы при этом добились гарантии своих прав, получив, помимо права участия в галицийском сейме, равноправия украинского языка с польским и немецким, свободного преподавания украинского языка в учебных заведениях и, наконец, украинский университет в Львове.
Львов сделался главным центром украинской культуры. В нем издавались газеты на украинском языке, в нем обосновались первые украинские политические деятели, которые при содействии австрийского правительства вели агитацию, с одной стороны, против польского влияния в Галиции, а с другой – за объединение галицийской и русской Украины в автономное государство в составе Австро-Венгерской империи. С другой стороны, тоже при содействии австрийского правительства, униатские священники вели пропаганду униатства, которая должна была тоже развивать в украинском народе отталкивание от православной России в сторону католической Австрии.
Проповедь украинского сепаратизма значительно усилилась перед войной 1914 года. Она велась одновременно украинскими патриотами и агентами австрийского штаба, продолжалась в период войны, приняв грандиозные размеры во время революции 1917 года. По мере ослабления центральной российской власти, требования украинских автономистов возрастали и уже граничили с сепаратизмом. В процессе гражданской войны и при помощи немецкой армии Украина временно совершенно отделилась от России и была вновь присоединена к ней уже Советской властью.

Литовское национальное движение. История Литвы тесно связана с историей Польши и России, и литовское национальное сознание создавалось в постоянной борьбе против полонизации или русификации литовского народа. Некоторое время литовские великие князья конкурировали с московскими из-за гегемонии в союзе государств, или в союзном государстве, какое представляла собой Россия в конце удельно-вечевого периода. Литва и Москва были двумя центрами, к которым тяготели князья и территории бывшей удельной Руси. В ряде войн Московское и Литовское государства с переменным успехом отнимали друг у друга пограничные области. Ослабевшая Литва искала опоры в Польше и наконец объединилась с ней на почве династической унии. Далее шло постепенное поглощение Литвы более культурной Польшей, и Россия получила территорию, населенную литовским народом, как одну из польских провинций, отошедшую к ней при разделе Польши.
В этой веками длившейся борьбе литовский народ, утратив свою государственную обособленность, не переставал, однако, считать себя особой нацией. В отличие от Польши, где наиболее национально-непримиримым классом было дворянство (шляхетство), литовское дворянство на службе польских королей и русских царей и императоров совершенно утратило национальное самосознание. Представители старинной литовской знати давно стали либо русскими, либо поляками. Поэтому литовское национальное движение носило определенно демократический и отчасти конфессиональный характер, ибо его вожди вербовались преимущественно из местного католического духовенства. Идея о возвращении Литве независимого существования всегда была присуща литовской национальной интеллигенции. Так, литовские социалисты еще до революции 1905 г. выдвинули лозунг “самостоятельной демократической республики, состоящей из Литвы, Польши и других стран, на началах свободной федерации”, а литовская демократическая партия на своем учредительном съезде в 1902 г., поставив ближайшей своей задачей “народоправство в современных государственных границах”, конечной целью выдвигало – свободную и независимую Литву. Самостоятельность Литвы, была, конечно, лишь мечтой маленькой кучки литовской интеллигенции. Реально никто самостоятельности не добивался и литовское освободительное движение протекало в русле общерусской борьбы с самодержавием, в которой национальное самоопределение народов России и областные автономии выставлялись лишь как общедемократические требования.
И если сейчас маленькая Литва представляет собою независимое государство, то только благодаря целому ряду связанных с войной и революцией обстоятельств, которые никто из литовских националистов не мог заранее предвидеть.

Закавказье. Русская государственность безусловно оказала положительное влияние на судьбу народов Закавказья. Имперская власть была единственным фактором, оказавшимся в состоянии обеспечить мирное сожительство между разными народностями Закавказья, находившимися на разных ступенях развития и не перестававшими враждовать между собой: между земледельцами – грузинами, полупромышленным народом – армянами и полупастушескими горцами.^[13] С другой стороны, Закавказье значительно выиграло и в экономическом смысле от присоединения к России.^[14] При русском режиме стал наблюдаться там заметный рост материального благосостояния, увеличение производительности (хлеб, вино, шерсть, хлопок, табак, чай, марганец). Менее чем за полвека (1868-1913) внешняя торговля Закавказья увеличилась в 50 раз. Параллельно с этим стало возрастать количество населения в городах. Число жителей Тифлиса увеличилось за этот период времени почти в 6 раз (с 64.000 до 350.000), Баку – более чем в двадцать раз (с 12.000 до 250.000), Кутаиса – в 7 раз (с 8.000 до 58.000) и т.д. Объединение Грузии, разъедаемой племенной враждой, осуществлялось под русским управлением.^[15] Благодаря объединению и внутреннему благосостоянию, явившемуся результатом присоединения к Российской Империи, в Грузии стала развиваться, после промежутка в 5 веков, идея национального единства.
Толчком к национальному объединению и возрождению Армении явилось присоединение к России Эчмиадзина в 1828 г. У угнетенного и порабощенного турками народа появился патриотический идеал, устремленный к освобождению армян от власти турок. Армяне неизменно активно участвовали во всех войнах России с Турцией, надеясь содействовать освобождению Армении. Английский наблюдатель, известный либеральный парламентарий Ноэль Бэкстон, совершивший путешествие в Россию и в Турцию, засвидетельствовал “поразительный контраст” между русской и турецкой Арменией. В русской Армении, писал он, население выросло в течение последнего века, страна развилась, возникли процветающие города и деревни. А турецкая Армения представляет, по его выражению, образец тирании, глупости и преступности.
В административном отношении Закавказье управлялось на общих основаниях, и закавказские народы никакой автономией не пользовались, а высшая власть в крае еще со времени борьбы за свою независимость кавказских горцев находилась в руках кавказских наместников, объединявших в своем лице всю гражданскую и военную власть. Кавказская политика русского правительства в общем отличалась национальной терпимостью, и под властью наместников свободно развивалась грузинская и армянская литература, создавались газеты на местных языках, в низших народных училищах преподавались местные языки. Правда, был краткий период совершенно бессмысленного утеснения армянской национальности. Так, в 1897 году последовало закрытие армянских школ, в 1902 году правительство конфисковало имущество армянской церкви в Эчмиадзине, а в татарско-армянской распре, доходившей иногда до кровавой резни, русское правительство определенно поддерживало татар. Но после революции 1905 года преследования армян прекратились.
Само собою разумеется, что такие культурные народы, как грузинский и армянский, имели свое национальное сознание, не мирившееся с узкими рамками национальной свободы, в которых протекала их жизнь при самодержавном строе.
В Грузии, однако, до революции 1905 года даже автономные стремления были слабо развиты. Автономия Грузии входила лишь в программу незначительной группы социалистов-федералистов. В 1905 году о необходимости автономии заявляли некоторые дворянские собрания и городские думы Грузии, но, конечно, при условии сохранения ее в качестве неотъемлемой части империи. Наиболее же влиятельная грузинская политическая партия соц.-демократов, к которой принадлежали почти все депутаты Грузии во всех государственных думах, была противницей грузинской автономии. Их признанный вождь Ной Жордания категорически заявлял, что для Грузии достаточно добиться самоуправления, которое будет достигнуто при общей демократизации государственного строя Российской Империи.
Так же у армян. Даже революционная партия “дашнак-цутюн”, наиболее националистически настроенная, не помышляла об отделении от России. Она мыслила Закавказье как составную часть русской федерации. Претендуя на независимость во внутренних делах, “дашнаки” хотели видеть Армению и Закавказье в целом объединенными с Империей в вопросах внешней политики, национальной обороны, таможенной и монетной системы. Во время войны, в которой победа русского оружия обещала армянам давнишнее осуществление их национальной мечты – объединения русской и турецкой Армении и создания большой армянской автономной области в составе Российской Империи, армянский народ по обе стороны русско-турецкой границы доказал на деле свою приверженность к России. Армяне турецкие и русские образовали партизанские отряды, сражаясь против турок в составе русских воинских частей.
[В период]Революции 1917 года, в первой фазе которой видную роль играли крупные деятели грузинской социал-демократии (Церетелли был министром внутренних дел Временного Правительства, Чхеидзе – председателем Совета Рабочих и Солдатских Депутатов) никакого вопроса о создании независимых Кавказских республик не возникало.
Три независимые закавказские республики – Грузинская, Армянская и Татарская (Азербайджан) образовались лишь тогда, когда центральная власть в России попала в руки партии коммунистов. Закавказским народам, не хотевшим признать над собою власть ни третьего интернационала, ни образовавшейся тогда на юге Добровольческой Армии, ничего не оставалось, как объявить свою независимость. И лишь с этого момента национальный сепаратизм, как определенное умонастроение, обретает почву в народных массах Закавказья, а избранный президентом Грузинской республики Ной Жордания, еще недавно возражавший даже против грузинской автономии, становится грузинским националистом и вождем сепаратистов.
Три маленькие закавказские республики могли существовать лишь короткое время, благодаря оккупации их британскими войсками и защищавшей их с севера русской Добровольческой Армии, ведшей в это время гражданскую войну с большевиками. С окончанием гражданской войны и уходом английских войск Закавказье было завоевано красной армией и воссоединено с Россией.

Латвия и Эстония. Территория, занимаемая ныне маленькими самостоятельными республиками – Латвией и Эстонией, состоит из земель, отошедших к России от Швеции после войн Петра Великого, и из герцогства Курляндского, вошедшего в состав Российской Империи в 1809 году.^[16] Население Прибалтийского края состояло преимущественно из эстов (на севере) и латышей (на юге), принадлежавших к низшим сословиям. Все же дворянство там было немецкое или шведско-немецкое.
Немецкая аристократия этого края пользовалась особым покровительством русских императоров, занимала ряд высших придворных должностей и делала карьеру на русской гражданской и военной службе. Благодаря такому влиятельному положению немецкое дворянство пользовалось на своей прибалтийской родине особыми правами и привилегиями в отношении языка и местного самоуправления, в котором не принимали участия низшие сословия края эстонской и латышской национальности. Земляная реформа, проведенная Александром II во всей России, не коснулась Прибалтийского края, где крестьяне еще раньше получили свободу, но без земли, которая осталась в руках помещиков, а безземельные крестьяне обрабатывали ее лишь в качестве арендаторов и батраков. До 80-х годов XIX века немецкий язык был господствующим и в Прибалтийском крае. Преподавание в школах велось на немецком языке, на немецком же языке совершалось богослужение в церквах. Языки эстонский и латышский употреблялись лишь в общении крестьян между собой. На этих языках не существовало никакой литературы. А эстонцы и латыши, пробивавшиеся из низов в более культурные слои общества, утрачивали свою национальность и становились немцами.
Пробуждению своего национального самосознания эстонцы и латыши всецело обязаны императору Александру III, который, вступив в союз с Францией против Германии, повел в пограничном с Германией Прибалтийском крае, постепенная германизация которого представляла для России серьезную опасность, антинемецкую политику. Однако русификация этого края, в котором почти не было русских, была чрезвычайно затруднительна. Поэтому одновременно с русификацией средней и высшей школы, была создана низшая школа с преподаванием местных – эстонского и латышского языков.
Этот период культурного освобождения латышского и эстонского народов из-под немецкой опеки сыграл решительную роль в развитии у них национального самосознания. В какой-нибудь десяток лет они под покровительством русских властей превратились из “инородцев” в две маленькие нации.
1905 год снова резко изменил политику русского правительства в Прибалтийском крае. Аграрное движение, бушевавшее по всей России, охватило и Прибалтийский край. Здесь оно приняло особенно резкие формы, ибо тогда в России крестьяне не находились в такой экономической зависимости от помещиков, как безземельные эсты и латыши Прибалтики. Вооруженные отряды крестьян врывались в помещичьи усадьбы, жгли постройки и беспощадно убивали ненавистных ими немецких землевладельцев. Не менее жестоко восстание было подавлено штыками русских войск. С этого момента русская власть снова стала поддерживать немцев-помещиков в их экономической борьбе с крестьянами, а эта борьба естественно приняла национальный характер. Две молодые нации оказались в положении преследуемых.
Само собою разумеется, что образовавшиеся в Прибалтики национальные политические партии, сохранив свою ненависть к немцам, были в оппозиции и к русскому правительству. Однако как эстонцы, так и латыши в своих политических требованиях не шли далее распространения на их национальные территории самоуправления на широких демократических основаниях (латышские с.д.), либо – более или менее широкой автономии (буржуазные партии эстонская и латышская), и лишь маленькая социалистическая группа – “латышский с.д. союз”– выдвигала требование независимой Латвии. Характерно, что представители и Эстонии и Латвии во всех государственных думах входили в состав русских политических партий. Война с Германией еще более сплотила с Россией эти маленькие народы, ненавидевшие немцев как своих многовековых угнетателей. Лучшим доказательством этого служат войска латышских добровольцев, проявлявшие необыкновенную стойкость в боях с наступавшими немцами. Характерно тоже, что эти латышские войска, проникшись большевицкой пропагандой, были одними из лучших войск красной армии в гражданской войне, в которой они сражались не за свои национальные интересы, а за общее Российское “социалистическое отечество”.
Латвия и Эстония, так же как Грузия, Армения и Азербайджан, возникли как независимые государства лишь в процессе борьбы крестьянства и буржуазии против коммунизма, грозившего им из России, и при поддержке английского флота и русских добровольческих отрядов. Только фактическое отделение Латвии и Эстонии от России создало там национально-государственное сознание.

Еврейский вопрос. Совершенно особое место среди национальных вопросов в России занимает еврейский. В истории еврейского вопроса исключительную роль сыграли разделы Польши, когда к России отошли территории с весьма значительным еврейским населением. С этого момента начинается история исключительного законодательства для евреев,^[17] вводится “черта оседлости”, т.е. запрещение евреям жить вне определенной территории, и некоторые другие ограничения. Если размеры черты оседлости постепенно несколько расширялись, то, параллельно с этим, ограничивалось право передвижения евреев внутри самой “черты”.
Еще при Павле I поднят был вопрос об “еврейской реформе”, так как ограничительные меры, наряду со злоупотреблениями властей и помещиков, создали для евреев такое положение, которое само правительство признало ненормальным. Поэт Державин, командированный Императором с особой миссией в Белоруссию (речь шла о борьбе с злоупотреблениями помещиков), составил обширный доклад по еврейскому вопросу. Этот доклад, свидетельствовавший о политической наивности поэта, явился смесью антисемитизма с прогрессивными веяниями. Державин предложил проект реформы, направленной к некоторому улучшению положения евреев с тем, чтобы “делать их полезными государству”. В начале царствование Александра I был образован “Комитет по благоустройству евреев”, в котором активное участие принимал Сперанский. Просвещенные взгляды этого мудрого государственного деятеля не встретили, однако, сочувствия, и “положение об устройстве евреев” (1804), выработанное указанным Комитетом и утвержденное Императором, сохранило характер прежней политики, предусматривая, наряду с некоторыми облегчениями, и новые ограничения. Результатом “положения” явилось, между прочим, изгнание евреев из сельских местностей.
В течение первых трех четвертей XIX века, когда все русское государство было построено на принципах сословности, связанной с правовыми ограничениями для большинства российских подданных, ограничение в правах евреев, принадлежавших к низшим, так называемым “податным” сословиям, не носило специфического антисемитического характера. Евреи были таким же сословием, права и бесправие которого вытекали из факта рождения, с той только разницей, что выход из “еврейского сословия” был связан с переменой религии. И, конечно, положение “еврейского сословия” в России, несмотря на черту оседлости и другие правовые ограничения, было во много раз лучше положения крепостных крестьян, которые вообще никаких прав не имели.
Даже в реакционную эпоху Николая I евреи не испытывали специфического гнета. Правительство Николая I заботилось о просвещении евреев и приобщении их к русской культуре. Для этого был основан ряд казенных училищ для евреев, в которых преподавание велось на русском языке. Чрезвычайно тяжела для евреев была рекрутская повинность, установленная в начале царствования Николая I. До этого времени евреи воинской повинности не отбывали, а платили особый военный налог. Но с 1822 года они стали отбывать военную службу.^[18] По действовавшему тогда закону срок службы был 25-ти-летний и солдаты вербовались из податных сословий по расчету 7 % людей призывного возраста. Для евреев этот процент был повышен до 10. Но главная тяжесть рекрутской повинности для евреев заключалась в том, что вербовку еврейских рекрут производили среди детей школьного возраста. Этих детей отдавали в школы “кантонистов” для законных или незаконных детей солдат.
Согласно сословной конструкции русского государства того времени, крестьяне принадлежали либо помещикам, либо государству. Помещик, отдавая своего крестьянина на солдатскую службу, тем самым передавал свои права на него и на все его нисходящее потомство государству. Поэтому все маленькие кантонисты считались людьми, так сказать, казенными, находящимися в полном распоряжении государства. И государство делало из них солдат, но солдат квалифицированных, обучая их разным военным специальностям – артиллерии, саперному делу, музыке и т.д. Евреи, поступавшие в такую школу, тоже становились на всю жизнь казенными людьми. Семья теряла на них всякие права. Если стать на эту точку зрения тогдашней психологии, то возмутительное с общечеловеческой точки зрения явление – обязательный перевод всех маленьких кантонистов евреев в православие – теряет характер специфического религиозного “преследования” евреев. Казенный человек должен исповедовать казенную религию, независимо от его происхождения. Таков был смысл этого насилия над совестью маленьких евреев. Но с другой стороны евреи-кантонисты приобретали специальные познания. Благодаря национальным способностям к музыке значительная часть их попадала в военные офицеры, т.е. на службу, значительно более легкую, чем строевая. Другие приобретали военные специальности, открывавшие им некоторую возможность продвижения по службе, где между ними и русскими никакой разницы не делалось. И много еврейских кантонистов, окончив срок обязательной службы, как люди хорошо грамотные получали возможность выбиться из низов. Даже среди сановников последних царствований были потомки бывших еврейских кантонистов Николаевских времен.
С вступлением на престол Александра I, еврейство вместе со всей Россией легче вздохнуло. В первую очередь была отменена рекрутская повинность. Евреи стали приниматься на военную службу наравне с коренным населением. Был официально выдвинут лозунг слияния евреев с русским народом, причем было признано, что существующие ограничения препятствуют процессу слияния. Последовали некоторые облегчения. Еврейским купцам и лицам с образовательным цензом открыт был выход из “черты оседлости”. Через десять лет издан был закон, разрешающий и некоторым другим, более многочисленным категориям евреев (ремесленникам, механикам, винокурам), проживать повсеместно. Евреи получили возможность участвовать в земских собраниях и получать земские должности, заниматься адвокатской практикой. Прекратилась политика насильственной религиозной ассимиляции. Эти частичные реформы, при всем их несомненном значении, не могли, конечно, разрешить еврейского вопроса. Но среди членов “Комиссии по устройству быта евреев” нашлось лишь двое – Неклюдов и Карпов, которые (это было в 1880 г.) осмелились потребовать “во имя нравственности и справедливости” предоставления евреям равноправия.
Уже в последние годы царствования Александра II начался отход от либеральной политики в еврейском вопросе. При его преемнике, в связи с общим усилением реакции, антисемитский курс сказался особенно явственно. Льготы, данные Царем-Освободителем еврейскому купечеству и образовательному классу, дали некоторым группам евреев возможность подняться по социальной лестнице. Это вызвало отпор со стороны некоторых групп русского общества. В 1881 г. в черте оседлости произошел ряд еврейских погромов. Началось с Елисаветграда. Потом погромы перебросились в другие пункты Херсонской губ., оттуда – в Киев, в Волынь, в Подлию, в Одессу. После двухмесячного перерыва погромы возобновились (Переяславль, Нежин и др.). После нового перерыва произошел в декабре погром в Варшаве. Отдельные погромы имели место в 1882, 1883 и в 1884 гг. Погромы эти происходили если не по инициативе властей, то при явном их попустительстве. Так как погромы официально трактовались как “выражение народного гнева”, правительство сделало из погромной волны тот вывод, что надо еще более ограничить евреев в правах. Это и было сделано знаменитыми “Временными правилами” 1882 г., оставшимися в действии до самой революции. Помимо того, был принят ряд мер к ограничению развития экономической деятельности евреев и была введена трехпроцентная норма принятия детей евреев в учебные заведения.
В сущности, антисемитизм становится руководящим принципом государственной политики лишь с началом царствования Императора Александра III. Если в начале и в середине XIX века бесправное положение евреев было тесно связано с сословно-крепостным строем России, если в эпоху великих реформ Александра II начавшееся раскрепощение евреев было столь же естественным последствием падения этого строя, то в такой же неразрывной связи стоит официальный антисемитизм двух последующих царствований с общим поворотом русской политики от имперской национальной терпимости к воинствующему русскому национализму.
Любопытно, что учрежденная по распоряжению императора Александра III “высшая комиссия для пересмотра действующих законов о евреях”, председателем которой состоял бывший министр юстиции гр. Пален, подошла к еврейскому вопросу несравненно разумнее, чем правительство. Большинство членов комиссии и председатель ее в обширной “записке” (1888 г.) писали, что “с государственной точки зрения еврей должен быть полноправен”. Однако работы комиссии не оказали влияния на облегчение участи евреев.
Происшедший в 1903 году кровавый еврейский погром в Кишиневе глубоко взволновал все русское общество. Либеральные газеты резко протестовали против резни, происшедшей при попустительстве власти. Правительство ответило цензурными репрессиями… По рукам ходили копии статьи гр. Л. Н. Толстого. “После первых сведений в газетах, – писал он, – я понял весь ужас того, что произошло и испытал одновременно острое чувство жалости к невинным жертвам жестокости населения, изумление перед зверствами всех этих так называемых христиан, отвращение к этим так называемым культурным людям, которые подстрекали толпу и сочувствовали ее действиям. В особенности я почувствовал ужас перед главным виновником – нашим правительством с его духовенством, которое будит в народе зверские чувства и фанатизм с его бандой чиновников – разбойников. Кишиневское преступление – это только прямое следствие той пропаганды лжи и насилия, которую русское правительство ведет с такой энергией”.
В 1905 году, непосредственно после провозглашения царского манифеста о даровании России гражданских свобод и конституции – новая волна еврейских погромов. В один и тот же день – 18-го октября – жесточайшие погромы происходят в 100 с лишком городах и местечках черты оседлости и в нескольких пунктах вне ее. На этот раз погромы уже явно были организованы из центра в качестве одного из методов борьбы с революцией.
Антисемитизм, как одна из идей, руководивших политикой Николая II, к концу его царствования усиливается. Союз Русского Народа, поддерживаемый широкими субсидиями правительства, ведет безудержную антисемитическую пропаганду, инсинуируется нашумевший на весь мир процесс о ритуальном убийстве христианского мальчика евреем Бейлисом, а во время войны усиленно пускаются слухи о поголовном еврейском шпионаже. Военное начальство выселяет всех евреев из прифронтовой полосы, и несчастные разоренные еврейские семьи отправляются по железной дороге, на возах, а многие – пешком, волоча за собой стариков и детей, в поисках приюта в других городах черты оседлости…
Считаем не лишним перечислить те ограничения в правах, которые тяготели над евреями вплоть до революции 1917 года. Прежде всего, для жительства евреев была отведена так называемая черта оседлости, в которую входила Польша, несколько западных, юго-западных и южных губерний и областей, включая Крым, Кавказ и Закавказье. Правом жительства вне пределов этой черты пользовались лишь евреи, выбравшие свидетельства купцов 1-ой гильдии (в которую зачислялись купцы с крупными торговыми оборотами), а также получившие диплом об окончании высших учебных заведений или звания дантистов и провизоров. Всякий еврей, не принадлежавший к означенным категориям, мог выезжать за черту оседлости лишь на короткие сроки, получая каждый раз на это специальное разрешение от высшей администрации того города, в который он направлялся. Евреи, поселившиеся без разрешения вне черты оседлости хотя бы на один день, арестовывались и высылались.
Но и в пределах черты оседлости евреи не имели права жительства в сельских местностях, вне городских поселений. Евреи были ограничены в выборе профессий: они не могли занимать офицерских должностей в армии, а в унтер-офицеры их не производили на основании секретных инструкций, не имели права служить на государственной службе, а так как профессора высших учебных заведений и учителя средних школ считались состоящими на государственной службе, то доступ к научным профессиям и педагогической деятельности им был тоже почти закрыт. Евреи не имели права заниматься в сельском хозяйстве, не могли приобретать землю вне городской черты, не могли ее обрабатывать в качестве арендаторов или быть управляющими имений. Ограничены были и возможности евреев в обучении своих детей: в средних и высших школах была установлена норма в 3 % по отношению к общему числу учащихся, превышать которую при приеме евреев запрещалось законом.
Были и другие, менее существенные ограничения прав евреев. Но достаточно и перечисленных, чтобы понять совершенно невыносимое их положение в старой, дореволюционной России. Само собою разумеется, что неравноправность 4-х-миллионного населения не могла не отражаться на его бытовом положении. Полноправные нации империи привыкли смотреть на евреев несколько сверху вниз, а чины администрации обращались с ними грубо, а иногда и жестоко. Психологически возможность еврейских погромов, в которых принимали участие все-таки значительные толпы простонародья, была возможна именно потому, что евреи считались гражданами второго сорта. И естественно, что евреям приходилось всеми средствами бороться за возможность существования. Борьба шла двумя путями, одинаково вредными для государственной жизни России. Эти два пути были – подкуп и революция. Подкуп полиции практиковался евреями в широких размерах. Подкупами добивались поездок за пределы черты оседлости, подкупами получались фиктивные звания, дававшие евреям различные права, подкупами вообще задабривалось полицейское начальство, которое могло при желании отравить разными придирками жизнь беззащитного еврея. Этой необходимостью добывать себе элементарные права подкупом полиции развращалась как полиция, так и само еврейство. Если евреи зрелого возраста, приспособляясь к условиям русской жизни, были вынуждены искать все возможности и способы для обхода стеснявших их законов, то еврейская молодежь теми же условиями вовлекалась в революцию, которая только и могла добыть евреям элементарные человеческие права. И русские революционные партии заполнялись еврейской молодежью, активной и энергичной.
Само собою разумеется, что революционность еврейской молодежи содействовала еще большему обострению антисемитической политики правительства. И все-таки, несмотря на антисемитическую политику русского правительства, несмотря на погромы, происходившие в черте еврейской оседлости, в России до революции 1917 года расовая ненависть к евреям была слабо распространена. Русский народ менее других народов склонен к воинствующему национализму. На огромных просторах русской Империи он мирно сожительствовал с многочисленными населявшими ее народностями, уживаясь и с евреями. Только в губерниях бывшего Царства Польского и в западном и юго-западном крае, входившем в польское государство еще в XVIII веке, существовал антисемитизм не только как линия правительственной политики, но и как эмоция, присущая народным массам. Эта эмоция сохранилась еще с тех времен, когда евреи состояли арендаторами и управляющими польских помещиков или кабатчиками и профессиональными ростовщиками. Кроме того, искусственно удерживаемые в городах этой местности законом о черте оседлости, евреи завладели там всей местной торговлей, вытесняя из нее польских и русских купцов. Вне пределов этой местности, даже в черте еврейской оседлости, расовой ненависти к евреям почти не существовало. Этим отчасти можно объяснить и то обстоятельство, что гонения против евреев и со стороны правительства обосновывались не расовым признаком, а религиозным. Преследовались не евреи, а “лица иудейского вероисповедания”. Достаточно еврею было креститься, чтобы приобрести все права русского гражданина. Эта особенность русского официального антисемитизма принципиально отличает его от современного германского. В старой России евреи страдали “за веру” и в сохранении еврейской религии было ощущение подвига, несомненно смягчавшее им их бесправное положение. Ведь за веру еще до 1905 года преследовали не одних евреев, но и русских сектантов. Это было жестоко и несправедливо, но все-таки каждый еврей, как и всякий сектант, знал, что в каком-то смысле он страдает “добровольно”. Было насилие над совестью, подобно тому, как это было в средние века, но не было преследований за кровь, как в гитлеровской Германии, когда преследуемый человек лишается не только прав, но и подымающего ощущения подвига в сохранении своей религии и национальности, которым он даже изменить не имеет возможности. И, вероятно, благодаря отсутствию в России расового преследования евреев, они, как нация, были враждебны старому государственному строю, но оставались лояльными по отношению к русскому государству. Как народ, лишенный национальной территории, русские евреи были и продолжают быть противниками всяких сепаратистических течений, развившихся у других населяющих Россию народностей после революции 1917 года, отлично понимая, что в большой и пестрой по национальному составу России, несмотря на пережитые преследования, они более гарантированы от их возобновления на почве расовой ненависти, чем в маленьких самостоятельных национальных государствах. Русские евреи сжились с Россией. Несмотря на гонения и преследования со стороны власти, несмотря на погромы, этой властью поощрявшиеся, они чувствовали себя там дома, благодаря доброжелательному и равноправному к ним отношению со стороны большинства русской интеллигенции и добродушно-терпимому – со стороны русского народа. И многие из них в изгнании остались русскими патриотами.
—————
Изложенные в настоящей главе краткие сведения о национальном вопросе в России показывают его сложность и многообразие.
История народов знает всевозможные формы возникновения новых национальностей и исчезновения старых, поглощения одних наций другими, слияния двух или нескольких наций в одну и т.д. Все эти сложные процессы происходили на территории огромной Российской Империи, имевшей в своем составе более 100 различных народностей. Среди них были народы, имевшие свою самостоятельную историю, свою религию, свою письменность и литературу, были и народы, жившие в полудиком состоянии. Понятно, что степень национального самосознания у них была разная. Более примитивные народы сравнительно легко воспринимали русскую культуру, приобщались к православной религии и ассимилировались. Сама великорусская народность возникла на почве ассимиляции финских племен колонистами из Киевской, Черниговской и Новгородской Руси. До последнего времени, однако, еще сохранились в восточной и северной России финские народности, ставшие русскими по религии и быту, но еще сохранившие свой язык и кое-какие остатки древних обычаев – мордва, черемисы, чуваши и др. Русификация этих народов шла естественным путем и с развитием народного просвещения должна была скоро завершиться. Национальная судьба таких народов не заботила ни их самих, ни русское правительство. Обрусение их происходило постепенно, без всякого насилия. В этот естественный процесс ассимиляции вмешалась лишь коммунистическая власть со своими национальными теориями. Она создала этим исчезавшим народам письменность и грамматику, дала им территорию и видимость национальной автономии (“Марийская республика” Чувашей)^[19] и возможно, что будущей России придется считаться с искусственно возбужденным у них национальным сознанием.
Что касается других, более культурных народов, то здоровая имперская политика требовала от русского правительства разного подхода к их национальным стремлениям и домогательствам в зависимости от их прошлой истории, степени культуры, религии, географического положения территорий, ими населенных и пр. Сделав величайшую политическую ошибку своим участием в разделе Польши, оно все-таки понимало, что польский народ требует самостоятельных форм государственного существования, и даровало присоединенной Польше автономию. Такую же самостоятельность внутреннего законодательства и управления получила Финляндия. Другую политику вело правительство в Закавказье. Мелкие страны – Грузия и Армения, находившиеся всегда под страхом турецких нашествий, нуждались в покровительстве России. Географическое положение обеспечивало их лояльность. И русское правительство дало им возможность свободного национально-культурного развития. Оно могло бы дать им и автономное устройство, но, с точки зрения имперского эгоизма, это была излишняя роскошь.
Большая Украина с родственным по языку населением и слабо развитой национальной культурой представляла большой соблазн для политики национальной ассимиляции. И эта политика проводилась русским правительством не без успеха. Но одновременно в смежной с русской Украиной Галиции, отчасти при содействии австрийского правительства, украинское национальное сознание крепло и развивалось, оказывая влияние и на национальное сознание российских украинцев. Все же, нужно полагать, что, если бы России удалось избежать страшных потрясений начала ХХ века, украинский национальный вопрос не принял бы острых форм украинского сепаратизма.
К несчастью для России, по мере роста культурности всех населявших Россию народов и усложнения русской государственной жизни политика русского правительства в национальном вопросе, наоборот, упрощалась. Из политики имперского объединения, связанной с индивидуальной оценкой национальных стремлений отдельных народов, она превращается к концу XIX века в политику элементарной русификации даже по отношению к народам высокой культуры. Совершенно случайно на почве этой политики, острие которой было направлено Александром III и против немцев прибалтийского края, окрепло национальное сознание эстонцев и латышей. Но после восстаний 1905 года русские власти снова принимают под свое покровительство немецких помещиков, создавая себе врагов из эстонской и латышской демократий и направляя их национальное сознание против центральной русской власти.
Что касается политики в еврейском вопросе, то она в самой своей основе была противоречива. Если другие народы испытывали ограничения в особых национальных правах, но оставались все же полноправными российскими гражданами, евреи в своих специфических национальных правах были мало стеснены, но держались в положении граждан второго сорта. В дореформенной крепостной России евреи жили своим замкнутым архаическим национальным религиозным бытом. Попытка Николая I приобщить их через русскую школу к русской, как и общеевропейской культуре, встретила пассивное сопротивление в старозаветных еврейских семьях. Но дух свободы, повеявший над Россией в эпоху великих реформ, оказал свое действие и на евреев. Еврейская молодежь, нарушая семейные традиции, сама потянулась к русской школе и к русской культуре. Этот процесс русификации евреев шел естественным путем. Евреи сами по доброй воле делались русскими. Но этому начавшемуся процессу еврейской русификации стало ставить искусственные препоны русское правительство путем новых ограничений прав евреев и, в частности, установлением 3 % нормы для приема их в средние и высшие учебные заведения. И благодаря этому в еврействе усилились национальные течения. Возникла новая еврейская национальная литература, обособились еврейские национально-политические партии, усилилась волна еврейской эмиграции, а сионизм стал одним из руководящих течений еврейской политической мысли. Несмотря на это, все же значительная часть русского еврейства и до сих пор остается русской по языку и культуре.
Само собою разумеется, что близорукая политика русской власти в национальном вопросе не была единственным фактором его обострения и развития сепаратистических настроений среди населявших Россию народов.
Наряду с процессом русификации, связанной с силой и утонченностью русской культуры, происходил и обратный процесс национального обособления. Аналогичные процессы происходили и происходят внутри всех великих империй. С одной стороны, высшие слои маленьких наций, усваивая общерусскую культуру, сживались с ней и частью делались русскими в полном смысле этого слова, отрываясь от своего народа, частью, сохраняя свой национальный язык и привязанность к национальному быту, все же становились российскими гражданами по преимуществу.^[20] Среди русской буржуазии и интеллигенции было много людей, национальное происхождение которых угадывалось лишь по их не по-русски звучавшим фамилиям. И, конечно, видному русскому поэту Балтрушайтису не могла прийти в голову сумасшедшая мысль, что он будет когда-нибудь литовским послом при всероссийском советском правительстве, так же, как и русскому адвокату Владимирову — что, приставив к своей фамилии литовское окончание, он под именем Вольдемароса сделается премьер-министром независимой Литвы. Так же были далеки от мечты стать министрами и президентами независимых республик думские депутаты Закавказья или Прибалтийских губерний, входившие в состав российских либеральных и революционных партий. Все они участвовали в борьбе не столько за свои национальные идеалы, сколько за осуществление в имперском масштабе идеалов общечеловеческих. Для них для всех интересы их маленьких родин вливались в интересы большого всероссийского отечества. Конечно, и среди высшей интеллигенции были лица, еще до революции проповедовавшие идеи отдельной национальной государственности для народов, к которым принадлежали (напр. украинец проф. Грушевский), но влияние их было ничтожно до тех пор, пока с развитием образования толща народная не выделила из своей среды многочисленные кадры полуинтеллигенции, продолжавшей жить со своим народом в тесном общении и говорившей с ним на родном языке. Эта полуинтеллигенция не понимала сложности государственного устройства империи, и связь ее интересов с интересами их маленьких родин была им непонятна. Дороги и понятны им были лишь интересы их национальной колокольни. Вот эта-то полуинтеллигенция и стала главной носительницей националистических настроений. Из ее среды преимущественно шла революционно-националистическая пропаганда, оказавшая влияние и на народные массы, ранее бывшие в значительной степени национально аморфными.
Численный рост этой полуинтеллигенции всяких народностей, ставший весьма заметным в начале ХХ века, сам по себе являлся угрозой для целости Российской Империи и чрезвычайно осложнял положение национального вопроса в России.
Такое усложнение национальной проблемы, шедшее параллельно с упрощением национальной политики, было одним из факторов развития противоимперских настроений у некоторых населявших Россию народностей. Как выше было показано – далеко не у всех. Все нерусские нации пред революцией 1917 года были несомненно объединены чувством ненависти к государственной власти. Об этом свидетельствуют выборы депутатов во все Государственные Думы. Если русские крестьяне и рабочие были враждебно настроены к правительственной власти, то она находила все-таки опору в части высших классов русского общества, главным образом в классе земледельцев. Что касается нерусских национальностей, то они целиком, без различия классов и сословий (исключение составляют балтийские немцы), посылали в парламент депутатов оппозиции. И все-таки объектом ненависти большинства этих народностей была пока не Россия, а русская государственная власть. Ясно выраженное стремление к отделению от России искони существовало лишь в Польше и создалось в Финляндии под влиянием близорукой политики русского правительства конца XIX века.
Отделение других территорий от России и образование на них самостоятельных государств не имело глубоких корней в умонастроении соответствующих народов. Эти умонастроения создались в процессе революции, под влиянием развала российской центральной власти и необходимости защищать свой национальный быт от воинствующего коммунизма.
На почве ненависти к коммунизму в населяющих Россию народах продолжают расти центробежные силы и большевикам, пришедшим к власти с лозунгом “самоопределение народов вплоть до отделения от России”, приходится вступать в борьбу с усилившимися местными национализмами.