“Ежемесячник о Польше на русском языке. Публицистика, политика, вопросы экономики и культуры, обзор литературной и научной жизни страны”, – такое самоопределение читатель находит на обложке журнала, презентация которого состоялась в Варшаве в сентябре 1999 года. То обстоятельство, что журнал издается на русском языке, делает его заметным явлением интеллектуального пространства как Польши, так и России. Ниже предлагается обзор нескольких номеров “Новой Польши” (далее НП) за 2000 год.
Несмотря на то, что журнал еще молод, у него уже есть свое “лицо”. Последнее определяют ведущие темы, или лейтмотивы, концептуально связующие все разнообразие рубрик и разножанровых публикаций журнала - хроникальных обзоров политических, культурных и литературных событий в сегодняшней Польше, аналитических статей, рецензий, мемуаров, бесед и интервью.
Первый лейтмотив, который можно было бы обозначить как “Польша в современном мире”, постоянно тесно переплетается со вторым – “Польша и Россия: трудное соседство” (два последних слова представляют собой заголовок статьи полониста Александра Липатова в № 5). Это обусловлено как адресованностью журнала русскоязычному читателю, так и спецификой упомянутого соседства. Желание видеть Польшу свободной процветающей страной, желание понять и определить, что есть для Польши свобода и процветание, неотделимы от напряженного осмысления связи Польши с Россией. Эпиграфом ко многим публикациям журнала вполне могли бы стать слова известного драматурга и сатирика Славомира Мрожека: “Опыт восприятия восточного соседа у меня, как у каждого поляка, приобретен с генами исторического влияния России” (№ 2, с. 29). На страницах НП представлен исключительно широкий спектр этого восприятия (как в рациональном, так и в эмоциональном плане): от стремления к позитивному политическому, экономическому и межличностному диалогу (беседа с главным редактором НП Е. Помяновским “Умом понять Россию” в № 5; “Звонок из Москвы” М. Росаляка и “Слово о русских” В. Завадского в № 6; “Мгновенье Москвы” Л. Фаландыша в №№ 7-8) до непосредственного горячего неприятия имперских амбиций России и отдельных россиян (открытое письмо Д. Ольбрыхского Н. Михалкову в № 9).
Лейтмотив “Польша и Россия” развивается в нескольких контекстах, среди которых самым значимым выглядит, пожалуй, исторический. В его просторных хронологических рамках умещаются, например, повествовательный цикл А. Кучинского о ссыльных поляках - выдающихся исследователях Сибири XIX в. (“Он Сибири не боялся” – о естествоиспытателе А. Чекановском, № 5; “Эдвард Пекарский и дело его жизни” – об исследователе якутского языка и культуры, № 6; “История одной дружбы” – о сотрудничестве В. Арсеньева и С. Понятовского, № 10), материалы, посвященные шестидесятой годовщине расстрела интернированных поляков в Катыни и Медном (обширные подборки в №№ 3 и 9), воспоминания о событиях 1980-х годов (интервью с А. Янышевым, совершившим в 1981 г. побег из воинской части, дислоцированной в Польше, в № 4). Читателям Ab Imperio мог бы показаться особенно интересным целый ряд аналитических рецензий. К ним можно отнести, во-первых, опубликованный в № 2 (с. 30-33) развернутый отзыв д-ра Гжегожа Пшебинды на монографию А. Янова “Россия против России. Очерки истории русского национализма. 1825-1921” (Новосибирск, 1999). Вслед за историком русской общественной мысли Анджеем де Лазари Г. Пшебинда подвергает сомнению методологическую основу исследования А. Янова. Подобно Г. Плеханову, считает Пшебинда, Янов энергично ищет первостепенный фактор, определяющий ход исторических событий, и находит его в великорусском национализме, опирающемся “на романтическое убеждение о “самобытности России” и на нелепые устремления как власти, так и общества “отрезаться от Европы” <...> Не было, однако на русской почве после смерти Плеханова ни одного мыслителя, который так страстно, как Янов, сводил бы весь исторический процесс к единственному общему знаменателю, зачастую пренебрегая очевидными фактами” (с. 31). Это пренебрежение фактами, по мнению Пшебинды, состоит, в частности, в замалчивании Яновым “отрадных” достижений реформаторской деятельности Александра II, существенно приблизивших Россию к европеизации (см. с. 32-33). Тем не менее, Пшебинда солидарен с Яновым в вопросе безусловной вредности “мифа” об исключительности исторических судеб и путей России. “Как много рассуждали великороссы о счастливой молодости своего народа и страны! <...> Янов, наоборот, справедливо замечает, что эта “недоразвитая молодость” России имела роковые последствия в мире идей, который, со своей стороны, повлиял на русскую историю” (с. 31-32). Поддерживает Пшебинда и основной вывод Янова: “Выход для России он видит в российской европеизации, а не в “свирепой враждебности к не существующему уже ‘Западу’”. Такой вывод не может не возбудить симпатии польского историка идей, даже если он не всегда согласуется с конкретными историческими утверждениями Янова” (с. 33). Предоставим читателям самим судить о том, какое начало - научно-аналитическое или политико-публицистическое - преобладает в данном подходе рецензента.
В том же № 2 привлекает внимание еще один отзыв - на трехъязычный энциклопедический словарь “Idee w Rosji. Идеи в России. Ideas in Russia” под ред. Анджея де Лазари (т. 1, Warszawa, 1999). Концепция словаря, как ее понимает рецензент В. Щукин, “означает, что в подобном издании должны быть представлены не столько философские концепции, сколько именно идеи, которые “носились” ранее и поныне “носятся” в российском духовном пространстве. Поэтому наряду с такими статьями, как, например, “Чаадаев”, “Герцен” или “Аверинцев”, появляются “Лишние люди”, “Целомудрие”, “Закон”, “Фашизм русский” или даже “Балалайка”, – именно как некие мифологемы, бытующие в культуре” (с. 34). Назвав данный проект “весьма плодотворным”, В. Щукин вместе с тем отмечает, что именно открытость словаря, изначально задуманного “как книга полифоническая, составленная из статей, авторы которых придерживаются разных ... воззрений и разных методологических подходов”, способствует тому, что “... выходит на свет Божий вся неразработанность проблем, касающихся истории идей в России, тогда-то и вырываются на свободу эмоции, зачастую сопутствующие мышлению о России даже у тех авторов, которые считают себя профессионалами и которым вроде бы положено быть объективно-беспристрастными” (с. 35). К числу “поверхностных, непродуманных, голословных или даже попросту несправедливых суждений” рецензент относит, например, утверждение об отсутствии в России правового сознания в статье А. де Лазари, интерпретацию понятия соборности в статье И. Есаулова. Корректируя неточности, В. Щукин отмечает, однако, что “в словаре преобладают статьи удачные, некоторые даже просто великолепные” (с. 36). Такую оценку получают, в частности, работы краковского историка Ю. Смаги “Антисемитизм”, “Большевизм” “Диктатура пролетариата” и др.: “Тексты предельно конкретные, обоснованные, острые, но в то же время лишенные дешевой репортерской издевки и шаржирования...” (с. 36). Столь же одобрительно В. Щукин отзывается и о статьях варшавского семиотика Е. Фарыно и архиеп. Лодзинского Симеона (Романчука). К бесспорным достоинствам словаря, по словам рецензента, принадлежит его трехъязычность, обеспечивающая доступ к нему широкого круга читателей, и высокое качество переводов.
Та же доброжелательность и вместе взвешенная критичность отличают отзыв того же автора “Между Афинами и Иерусалимом” (№ 4, с. 27-31) на книгу Г. Пшебинды “От Чаадаева до Бердяева. Спор о Боге, человеке и истории в русской мысли (1832 - 1922)” (Kraków, 1998).
Тема взаимоотношений Польши и России на страницах НП так же широко реализуется в литературном и публицистическом контекстах. Здесь содержание текстов чаще всего определяется стремлением польских авторов понять пресловутую загадку “русской души” и соотношение польского и русского национальных характеров и преодолеть давний взгляд на русских и Россию как на нечто опасно-враждебное. Представители русской культурной элиты размышляют о роли образа Польши и польской культуры в сознании советской интеллигенции в годы вынужденного молчания. Названные концепты объединяют своего рода “классику о классике” (речь М. Домбровской в ПЕН-клубе “Польша и поляки в произведениях Льва Толстого” (1951) - № 6; эссе Е. Стемповского “Поляки в романах Достоевского” (1931) - №№ 7-8) с недавним прошлым и злобой дня (воспоминания друзей о В. Ворошильском в № 9 и В. Высоцком в № 10; интервью с Г. Владимовым в № 5 и В.Аксеновым в № 6; фрагменты из книги К. Курчаб-Редлих о сегодняшней России “Пандрешка” в № 5).
Еще один важный лейтмотив журнала можно было бы назвать эсхатологическим. Потребность на пороге нового тысячелетия извлечь уроки из прошлого получает выход на страницах постоянной рубрики “Беседы к концу столетия”. Показательны заглавия бесед со “знаковыми” представителями польской культуры: “Деформация человека на Востоке и на Западе” (Б.Скарга, № 6), “О Страшном суде” (Г. Герлинг-Грудзинский, № 6), “О варварстве” (Л. Колаковский, № 10). Наиболее серьезная попытка ответить на вопросы “как до такого дошли?” и “кто виноват?” была предпринята в проекте “Суд над XX веком”, осуществленном в Кракове в апреле 2000 г. В №№ 7-8 НП была помещена стенограмма судебного заседания, в котором роли обвинения, защиты, свидетелей и присяжных взяли на себя известные польские интеллектуалы, деятели культуры и науки, католической церкви:
А. Цолль, К. Песевич, Б. Скарга, А. Вайда, М. Эдельман и другие. В результате “следствия” было предъявлено обвинение из восьми пунктов, среди которых – обвинения в чрезмерном доверии разуму, в порабощении личности массе, в падении ценности человеческой жизни, в безответственном использовании научных открытий, в разрушении культуры и т.д. Коллегия присяжных признала вину “подсудимого” лишь по трем пунктам, ввиду чего оный был приговорен “к запечатлению в памяти следующих поколений как предупреждение, предостережение и свидетельство того, что человек может причинить человеку” (с. 29). Комментируя мягкий приговор и состоявшееся событие в целом, К. Песевич назвал его “триумфом надежды” (с. 29). Однако по прочтении стенограммы остается впечатление, что, несмотря на исчерпывающий анализ и беспощадную “диагностику” сложившейся в XX веке ситуации, остался без ответа главный вопрос: почему и как стало возможным, что человек все это причинил человеку? Причину “причинения”, несомненно, должно искать в самом человеке; и хотя во многих выступлениях на “суде” звучали и тема ответственности личности, и неутешительные характеристики состояния последней (писатель А. Либера, свидетель защиты: “Человек распростерт в упадке”), не прозвучал экзистенциальный вывод. Думается, участникам стоило бы в связи с этим прислушаться к “диагнозу”
Г. Герлинга-Грудзинского, давшего утвердительный ответ на вопрос: “Современный человек не испытывает страха Божия?”: “Люди перестали думать о Божьем суде, о каких-то оценках. Это означает, что пошатнулся весь прежний порядок” (№ 6, с. 61).
Вне возможностей жанра рецензии остается многое, о чем также стоило бы упомянуть. Однако и сказанное, как кажется, убеждает в том, что журнал “Новая Польша” уже занял достойное место в ряду изданий, способных удовлетворить разнообразные запросы серьезного читателя. Пожелаем авторскому коллективу НП дальнейших успехов в нелегком деле очищения общественного сознания от старых мифов и предотвращения расцвета новых.