Понятие “гибридность” воспринимается с подозрением во многих политических и академических кругах. Антиколониальные движения (и идентифицирующиеся с ними постколониальные авторы) видят в идее гибридности попытку смягчить драматизм колониального угнетения и скрыть непреодолимую культурную и политическую дистанцию между местным населением и колонизаторами. Националисты – и те, что борются за независимость, и те, кто уже установил контроль в национальном государстве – считают гибридность главной угрозой целостности национального тела. Исторические империи существовали благодаря фактической гибридизации, но отказывались признавать ее реальность, поскольку весь их социальный строй основывался на иерархии рас, конфессий, сословий и других форм группности.
Однако политические соображения и предрассудки, свойственные идеологическим дискурсам, не должны влиять на научный анализ, иначе происходит искажение эмпирической реальности. Как бы мы ни относились к теоретическим моделям гибридности, мы вынуждены считаться с очевидными проявлениями гибридности: в первой половине ХХ в. в Индии насчитывалось до двух миллионов “евразийцев” (англо-индийцев), ^[1] две трети зарегистрированных русских националистов в Российской империи проживали на “нерусских” землях, ^[2] а физические антропологи характеризовали население империи в категории “смешанных расовых типов”.^[3] Уже эти очевидные обстоятельства не позволяют отмахиваться от гибридности без опасений навлечь на себя обвинения в манипуляции фактами.
Актуальность концепции гибридности не сводится к подтверждению физической и культурной смешанности населения. Теоретическая работа с гибридностью важна для объяснения промежуточных состояний общества. Она позволяет преодолевать ограничения структуралистского анализа в категориях “чистых форм” (или “стадий”), не позволяющего построить динамичную модель социальной трансформации. Неслучайно Макс Вебер характеризовал всякие чистые формы как “идеальные типы”, то есть абстракцию, “полученную посредством мысленного усиления определенных элементов действительности”.^[4] Еще важнее роль “гибридности” при обсуждении ситуации, которую Ричард Уайт метафорически назвал “пространством компромисса” (the middle ground) – состоянием “взаимного и креативного недопонимания”.^[5]

“Пространство компромисса (the middle ground) располагается в промежуточном пространстве: между культурами, народами и между империями и безгосударственным деревенским миром… Люди стараются убедить тех, кто отличается от них, при помощи отсылок к тому, что они считают ценностями и практиками этих иных людей. Они часто недопонимают и искажают ценности и практики людей, с которыми имеют дело, но из этого недопонимания рождаются новые смыслы, а через них и новые практики – общие [отныне] смыслы и практики пространства компромисса.”^[6]

Любая история глобализации или глобальная история, история культурных трансферов и взаимовлияния – будь то исследование, посвященное ХХ веку или XVIII (когда разворачиваются события, описанные Уайтом), – описывает ситуацию поиска компромисса и, тем самым, феномен гибридности. История империй и антиимперского сопротивления неотделимы от истории гибридности не в силу реального смешения населения, а потому, что люди осмысливали реальность, используя одновременно собственные и заимствованные идиомы и дискурсы. Любое взаимодействие с модерностью является по определению гибридным, поскольку предполагает отторжение и принятие старого и нового.
Повсеместность гибридности не делает ее менее двусмысленной, что частично подтверждает опасения, упомянутые в начале этого эссе. Она действительно может помочь ослабить остроту антиколониального протеста – но может оказать столь же подрывное воздействие и на метрополию, навязывая ей культурные нормы и политические взгляды бывших колонизованных через “общие смыслы и практики пространства компромисса” (Уайт). Интерес к гибридности в равной степени способен вытеснить на периферию фиксацию на сопротивлении иностранному господству и вернуть из небытия исторические субъектности, вычеркнутые из памяти гегемонным дискурсом национальной обособленности. Очевидно, проблемой является не аналитический концепт гибридности как таковой, а его политизированная инструментализация.
Данный тематический номер Ab Imperio развивает годовую тему “Переосмысление гибридности и чистых форм в глобальной перспективе”, уделяя внимание двум основным аспектам категории гибридности: ее способности объяснять историческую динамику и специфику контакта в “пространстве компромисса”.
В рубрике “Методология и теория” публикуется форум “Политическое воображение в конце империи”, собранный приглашенными редакторами Каруной Мантеной и Рамой Сундари Мантеной. Выросший из семинара Ab Imperio, посвященного воображению постимперского устройства, этот форум обсуждает забытые альтернативы национальным государствам. Исторические исследования нередко используются в журнале в качестве методологических текстов, если они предлагают новый подход или постановку проблемы для поля новой имперской истории, в особенности применительно к региону Северной Евразии. Статьи покойной Кавиты Датлы, Рамы Мантены и Эйдом Гетачу реконструируют политическое воображение, маргинализованное последующими гегемонными историческими нарративами деколонизации Индии и Африки (несмотря на то, что это политическое воображение являлось преобладающим на ранних этапах деколонизации). Речь идет о федералистском идеале обустройства бывших колоний, предшествовавшем возобладавшему в итоге сценарию национального государства. В редакционном введении в форум Александр Семенов проясняет амбивалентную гибридность федералистских проектов, соединявших, казалось бы, несовместимые принципы империи и нации (предлагая оригинальную форму сложносоставной государственности). Исторически федерализм предшествует другим проектам постимперского устройства и является полноценной альтернативой им, отрицая тем самым телеологические схемы развития от империи к нации. Семенов также указывает на проблемность восприятия федерализма через призму американского сценария как парадигмального, которое игнорирует тот факт, что большинство населения мира сегодня живет в федерациях, возникших в результате переформатирования бывшего имперского пространства. Таким образом, современные федеральные и квазифедеральные образования являются прямым результатом имперского разнообразия, зачастую сталкиваясь с теми же проблемами этнотерриториального национализма, неравномерности развития и фактически многоуровневого гражданства. Материалы форума поднимают проблему эволюции имперского пространства в длительной перспективе и предлагают интересный взгляд на развитие постимперских проектов.
Статьи в рубрике “История” можно разделить на два тематических блока. Первый посвящен феномену гибридизации административной культуры в позднеимперской России на примере двух окраинных регионов. Стивен Ригг показывает, как неотрадиционалистский стиль управления кавказского наместника Илариона Воронцова-Дашкова способствовал стабилизации обстановки в этом неспокойном регионе после потрясений 1905 года. Ульфат Абдурасулов представляет обратную ситуацию: модернистская политика полковника Владимира Колосовского, непосредственно отвечавшего за взаимоотношения с российским квазипротекторатом – Хивинским ханством, – спровоцировала масштабное восстание туркменских племен 1916 года, потрясшее всю Среднюю Азию. Ни перформативный имперский архаизм Воронцова-Дашкова, изображавший игнорирование национального вопроса в “век национализма”, ни махинации Колосовского, который, будучи военным чиновником, вел себя как публичный политик, не были вполне типичными для российских чиновников того времени. И тот, и другой пытались найти ответ на главные проблемы своих регионов и упрочить управляемость ими, импровизируя с различными сценариями власти. Версия гибридной власти Воронцова заимствовала навыки патерналистского правления дореформенного периода, в то время как Колосовский “гибридизировал” свою должность (в том числе через коррупцию) за счет практик состязательной политики в демократических режимах. Вновь опровергая телеологические схемы, эти исторические сюжеты показывают, что старые имперские практики беспристрастного (и потому непредставительного) правления оказались по-прежнему эффективными в ХХ веке, в то время как формально модерные формы управления через политическую мобилизацию различных групп населения привели к катастрофе в сложном “пространстве компромисса” Хивы.
Второй блок статей в рубрике затрагивает различные аспекты гибридности “исламского правового поля” в Средней Азии. Это понятие было предложено Паоло Сартори (чья недавняя книга “Видение правосудия: шариат и культурные перемены в российской Средней Азии” обсуждается в рубрике “Историография” этого номера Павлом Шаблеем, Бахтияром Бабаджановым, Сергеем Абашиным и Александром Моррисоном). Понятие “исламского правового поля” позволяет исследователям рассматривать различные источники исламского права как элементы единого – гибридного – целого. В рамках “исламского правового поля” общие представления о справедливости проявляются через разные правовые институты. Две статьи в рубрике “История” разрабатывают этот подход. Кайрат Балабиев и Жулдыз Турекулова реконструируют деятельность одного из элементов исламского правового поля – казахского суда аксакалов. Благодаря своей доступности и мобильности суды аксакалов были очень популярны и широко использовались до революции, но практически игнорируются историками. Устный характер рассмотрения дел и вынесения решений оставил слишком незначительный “документальный след”, и авторы статьи предполагают, что дальнейшие исследования этих судов потребуют привлечения новых источников, включая такой неконвенционный, как фольклор. Другая статья в этом блоке, Бахтияра Бабаджанова и Паоло Сартори, ставит под вопрос привычное четкое разделение между реформаторами-джадидами и традиционалистами-кадимистами в исламском сообществе России начала ХХ века. Проанализировав материалы журнала “al-Iṣlāḥ” (Ташкент, 1915–1917), авторы пришли к выводу, что мусульманских реформаторов корректнее описывать как гибридное сообщество, а не как консолидированную “партию”. Исламские интеллектуалы, печатавшиеся в журнале, могли придерживаться разных взглядов по разным религиозным и политическим вопросам (в диапазоне от “консервативных” до “радикальных”) и часто меняли свои взгляды, что затрудняет их беспроблемную идентификацию с “прогрессивным” или “консервативным” лагерем. Более того, в дальнейшем предполагаемые “традиционалисты” возглавили Духовное управление мусульман Средней Азии и Казахстана (САДУМ), созданное советским режимом в 1943 г. Они не только нашли общий язык с советским государством, проводившим светские социальные преобразования в Средней Азии, но и напрямую заимствовали в своих решениях по религиозным вопросам идеи и риторику дореволюционного журнала “al-Iṣlāḥ”.
В рубрике “Архив” статья Евгения Акельева рассказывает историю “сыщика из воров” середины XVIII в. Ивана Каина (Ваньки Каина), за которой следует публикация архивных документов по теме. Акельев представляет Каина как “гибрид” в структурной ситуации “пространства компромисса”. Российская раннеимперская юридическая система не знала современной практики полицейского расследования: чиновники начинали заниматься преступлениями только в случае получения доноса на предполагаемого злоумышленника от жертвы, которая должна была финансировать ход следствия. В случае если преступник был неизвестен или донос не поступал, власти игнорировали преступление. Карманник Иван Каин сам явился в Московский сыскной приказ и предложил донести на знакомых ему воров. Инициатива Каина вполне вписывалась в существующую юридическую практику, и он получил официальный статус “доносителя”, однако реальная роль, принятая на себя Каином, была радикально новаторской. На протяжении 1740-х гг. он действовал как умелый полицейский сыщик, выявляя и задерживая сотни преступников. Власти придали ему в помощь солдат (численность которых одно время превышала 20 человек), он проводил обыски и аресты по собственной инициативе. Неграмотный крестьянин Каин дважды выступал в имперском сенате и смог заручиться охранной грамотой на случай доноса на него со стороны других преступников. Тем не менее, он никогда не обладал формальным статусом государственного агента, не получал жалованья и оставался частным лицом. Поэтому, испытывая необходимость компенсировать все возрастающие расходы, он параллельно оказывал частные детективные и коллекторские услуги, что привело его в итоге к откровенно криминальному бизнесу – рэкету и шантажу. Гибридность статуса Каина – частного лица, взявшего на себя функции правительственного агента, – отражала переходный характер российского имперского государства. Чины московского сыскного приказа понимали эффективность нового формата полицейского расследования, но не могли использовать его в своей деятельности за отсутствием правовой базы, институциональных и финансовых ресурсов. Поэтому они с готовностью поддерживали деятельность Каина, несмотря на ее неортодоксальный (мягко говоря) характер. Таким образом, вместо того, чтобы внедрять правительственного агента в общество для ведения оперативно-розыскной деятельности, государственные чиновники кооптировали “представителя общества” для исполнения полицейских функций.
Иная ситуация “пространства компромисса”, в иную эпоху, описывается в статье Светланы Малышевой, публикуемой в рубрике “Новейшие мифологии”. Она прочитывает семиотику советских кладбищ Москвы, Казани и (эпизодически) Ленинграда 1920-х – 1980-х гг. как разворачивающуюся историю осмысления советской жизни через советскую смерть. Структурная организация кладбищ, стилистика надгробных памятников и погребальные ритуалы формируют принципиально гибридный текст, в котором на протяжении советского периода смешивались культуры, идеологические режимы и художественные стили. Малышева доказывает, что советская народная культура смерти преуспела там, где официальная идеологическая машина полностью провалилась: она смогла выработать гибридную, но согласованную версию советской субъектности, примиряющую этническую, конфессиональную и гражданскую идентичность человека. Советский же режим так и не смог предложить гражданам позитивного сценария, в котором все эти аспекты включались бы в единый нарратив советскости без необходимости цензурировать тот или иной аспект.
В общем, рассказанные в этом номере Ab Imperio истории подчеркивают реальность гибридности, отнюдь не сводящейся к продуктам воображения со столь же легкомысленными названиями, вроде “бриколажа” или “мешанины”. Если людей хоронили как гибриды, их жизни, скорее всего, также отражали опыт гибридности.