Дисциплина, известная прежде на Западе как “русистика” (Russian Studies), достигла мирового признания или, по крайней мере, востребованности во второй половине ХХ века, в глобальном контексте Холодной войны. Задним числом становится очевидным, что соображения политического прагматизма не могут объяснить многообразие идей и тем, которые привлекали к русистике интерес представителей других дисциплин. У этого интереса имелось более фундаментальное эпистемологическое основание, а именно глубинная связь русистики со структурализмом как эпистемой. Пик популярности структурализма в филологии и истории (включая третье поколение школы “Анналов”) совпал с расцветом русистики как источника важных методологических инсайтов.
Марксизм был лишь одним из течений в “российском” структурализме (“российском” в кавычках, потому что беспроблемное употребление “Russian” в английском и др. языках совершенно иначе воспринимается изнутри советского и постсоветского пространства). Другой, менее известный, но не менее важный глобальный “русский след” был оставлен географическим и филологическим структурализмом евразийцев 1920-х годов, напрямую повлиявшим на такие французские авторитеты, как Александр Кожин и особенно Клод Леви-Стросс.^[1] Всемирная слава Михаила Бахтина связала между собой марксистскую и формалистскую традиции российского структурализма. Последним влиятельным воплощением “российского” / советского структурализма стала семиотика Московско-Тартуской школы, и она же остается последним примером новаторского подхода, пришедшего из “России” в международную науку. Начавшийся в 1970-е годы всеобщий разнонаправленный уход от структурализма – к постмодернизму, постструктурализму, холизму и т.д. – обозначил начало конца интеллектуального влияния “российской” гуманитарной и социальной науки на мировую. Распад Советского Союза в 1991 г. на практике воплотил конец структурализма как особого способа воображения и организации реальности.
По сути, это был идеал двумерной матрицы, способной рационально организовать все наблюдаемое разнообразие в автономные, но взаимосочетаемые ячейки, с четкими внешними границами и внутренне гомогенные. Рациональность такой категоризации оправдывала принуждение, необходимое для навязывания избранного принципа классификации, и одновременно опиралась на принуждение для поддержания собственного авторитета. Так, этнокультурное разнообразие было рационализировано в форме советских национальных республик и меньших территориальных единиц, вместе составлявших единое многонациональное государство. Эта организация разнообразия была принципиально безальтернативной: советский федерализм допускал лишь один принцип национальной обособленности; только избранные национальности признавались “титульными” и, соответственно, заслуживали собственной республики; и только те люди, что вписывались в определенный культурный и политический канон, воспринимались как члены советских наций (остальные стигматизировались как буржуазные националисты). Проявлявшаяся в таком подходе избирательность являлась формой символического принуждения, требовавшего для своего воплощения принуждения политического. Таким образом, структуралистская эпистема служила источником систематического принуждения в СССР в не меньшей степени, чем природа политического режима, основанного на данной эпистеме. Любая критика многонационального СССР и социализма (как проекта реорганизации общества и экономики на определенных рациональных принципах) совпадала, по сути, с критикой жесткой нормативности структурализма. В эпоху интеллектуального торжества структурализма его последовательная критика представляла собой нелегкую задачу.^[2]
Падение релевантности бывшей русистики в глобальном масштабе стало следствием концептуальной стагнации дисциплины, которая не смогла приспособиться к жизни после структурализма. Произошедшее расщепление некогда общего российского / советского исследовательского поля на многочисленные постсоветские национальные историографии, воспроизводившие стандарты европейкой национальной истории предыдущего века, не решило главную проблему – господство структуралистской методологии (часто описываемой критиками как позитивизм или эссенциализм). Начиная с 1990-х годов бывшая русистика, теперь разделенная на многочисленные локальные региональные исследования (area studies), продолжающие воспроизводить основные черты прежней общей дисциплины, стабильно отставала на поколение от западных интеллектуальных трендов. Мишеля Фуко открыли для себя только в начале 1990-х, постколониальную критику – на рубеже тысячелетия. Сегодня бывшая русистика наконец созрела для обсуждения транснационализма – концепции, которую историческое сообщество широко обсуждало в 1990-е годы (на что указывают и несколько авторов настоящего номера).
И все же, постоянный соблазн гипотезы Гершенкрона о возможных “преимуществах отставания” поддерживает надежду на то, что наша децентрализованная дисциплина сможет восстановить утраченные позиции. В конце концов, методы и теории, которые сегодня воспринимаются как передовые в гуманитарных науках, сами не справляются с задачей выработки рабочей постструктуралистской модели общества – или, хотя бы, языка для концептуализации такой модели. Скажем, деконструкция – необходимый и полезный инструмент анализа. Но он по определению не приспособлен для решения конструктивной задачи. Ранняя постколониальная теория выявила репрессивные механизмы, поддерживающие социальный порядок в сложных (имперских) обществах, но в качестве идеала выдвинула совершенно структуралистские, “простые” и гомогенные формы национальной группности. Представители школы субалтерных исследований подвергли критике репрессивный потенциал этого постколониального идеала, с присущим ему культом аутентичности “коренных жителей”. Они показали, что местные национализмы демонстрируют не менее репрессивный характер двойной (физической и дискурсивной) гегемонии, чем колониальные империи, с которыми боролись антиколониальные национальные движения. Однако проект субалтерных исследований официально закончился десять лет назад, во многом по причине концептуального тупика, в котором оказались его участники. Они дискредитировали антиколониальный национализм, провинциализировали Европу и заставили “услышать” субалтернов, но так и не ответили на вопрос: какая альтернативная форма группности (и вообще язык описания социального разнообразия) может заменить нацию и национализм.
В целом, опора на идиому нации и применение нациецентричного социального анализа всегда служат признаком структуралистского подхода как неизбежно избирательного и нормативного, а потому потенциально репрессивного, типа мышления. Он загоняет наблюдаемое многоуровневое человеческое разнообразие в однозначные рамки этнокультурной категоризации, навязывающей представление о внутренне однородных нациях и признанных внутри них “национальных меньшинствах”. Соответственно, когда встает вопрос о ключевой проблеме современных социальных и гуманитарных наук – концептуализации человеческого разнообразия как фундаментального условия общественного устройства – старая нациецентричная и структуралистиская эпистема дает себя знать даже в самых динамичных направлениях современной европейской или глобальной историографии. Так, популярная сегодня концепция “национальной индифферентности” наглядно демонстрирует ограничения аналитического языка, не позволяющего создать позитивное описание реальности вне нормативного понятия нации.^[3] Подобным же образом и понятие “транснационализма”, распространившееся в 1990-е гг. из американистики на другие области исторических исследований, обнаруживает нациецентричную структуралистскую логику понимания разнообразия как механического распределения простых однородных сущностей (наций).^[4] Даже когда историки стремятся к созданию более тонкой и сложной модели, их подводит аналитический язык, воспроизводящий нормативную роль нации как точки отсчета для оценки любых социальных и политических процессов.
На этом фоне состояние бывшей русистики (возможно, теперь наша дисциплина должна называться “трансроссийские исследования”?) уже не выглядит столько исключительным. Нашим главным ресурсом всегда являлся чрезвычайно богатый объект исследования – море человеческого разнообразия, не ограниченное никакими “объективными” (структурными) рамками. В течение нескольких веков большая часть Северной Евразии существовала как общее политическое пространство под властью вполне репрессивных имперских режимов, но в этих империях не хватало океана, который бы четко отделял колонии от метрополии. Этнокультурные (национальные) различия были вполне реальны, и “украинцы” никогда не являлись “русскими” (поскольку обе категории можно использовать только как обратные проекции из настоящего), но не существовало четкой пространственной границы между этими группами (и было ли их только две?). Да и являлись ли они внутренне гомогенными в культурном и политическом смысле? Как и повсюду, в прошлом региона политические, классовые и религиозные отличия приводили к масштабной социальной мобилизации, но ни одна из перечисленных категорий группности не совпадала однозначно с другой.
Если “российская” история и учит нас чему-то, то это касается, прежде всего, неадекватности структуралистских теорий разнообразия – даже с учетом того, что они возникли в ХХ веке как попытка упорядочить социальное разнообразие в регионе. Более того, наш регион привлекает исследователей, особенно остро реагирующих на проблему несоответствия их мироощущения и понимания себя любой навязываемой жесткой и двумерной идентичности. Редакция Ab Imperio могла убедиться в этом в 2004 г., когда мы собрали и опубликовали ответы двадцати историков на сакраментальный вопрос: “Почему Вы выбрали историю этого региона?”^[5] Когда потребность в самопознании совпадает с искренним интересом к Другому, у нас есть все основания ожидать творческого прорыва в понимании разнообразия, особенно если отдельные попытки такого рода координируются в рамках общего научного проекта.^[6]
Лучшей иллюстрацией сказанного является тематический форум “Транснационализм как живой опыт” в рубрике “Методология и теория” этого номера, завершающего годовую программу Ab Imperio “Переосмысливая гибридность и чистоту в глобальной перспективе”. Программа 2018 года задавала постструктуралистское понимание гибридности как состояния интегрированного (часто иерархически) и многослойного разнообразия. Форум организован вокруг “автобиографического манифеста” лауреата Премии Ab Imperio за лучшую статью 2017 года Чой Чаттерджи. Название ее текста – “Случайный транснационалист” – напоминает, что, в определенном контексте, слова – это только слова, значение которых варьируется в зависимости от исследовательского вопроса. В случае Чаттерджи вопрос не о том, как свести вместе разные национальные перспективы. Наоборот, отталкиваясь от разнообразия (культурного, социального, гендерного, классового и проч.) как реально проживаемого личного опыта, Чаттерджи спрашивает, как он транслируется в исследовательскую программу и в модель преподавания и как затем все это влияет на наш аналитический язык и дисциплинарные конвенции. Редакция глубоко признательна Чой Чаттерджи за решение предложить это провокационное программное заявление Ab Imperio. В ответ мы решили пригласить исследователей региона Северной Евразии из разных дисциплин – историков, социологов, антропологов и литературоведов – поделиться своей трактовкой вопросов, поднятых в манифесте, своим пониманием постструктуралистского, гуманистического, пост- и не-национального исторического письма и своим видением источников подобных методологических инноваций. Сложившийся обмен мнениями не только напоминает о роли рефлексирующей субъектности исследователя в его научном нарративе. Участники обсуждения также размышляют об ограничениях, заложенных в аналитическом языке, который мы используем для выражения личного и коллективного опыта неравенства, доминирования и исключения, а также общности, глобальности и ситуационного характера наших идентификаций и принадлежностей.
Эта тема развивается в исторической рубрике, в форуме “Городская среда, дружба народов и позднесоветский опыт транснациональности”, который подготовили приглашенные редакторы Мориц Флорин и Манфред Целлер. Уходя от структуралистской парадигмы разложения целого на самодостаточные детали и признавая реальность сохранения разнообразия внутри сложного целого, авторы форума предлагают видение позднесоветского общества как, по сути, гибридного феномена. На примере столицы советской Киргизии, Фрунзе (сегодня Бишкек), Мориц Флорин проблематизирует любое нормативное понимание советскости, игнорирующее ее внутреннюю противоречивую динамику. Его подход выглядит более последовательно постструктуралистским, чем типичное постколониальное разоблачение “империи” как однозначного механизма доминирования. Не замалчивая репрессивную природу советского режима, Флорин показывает, что советскость могла пониматься и восприниматься в личном опыте по-разному и потому приводить к разным социальным последствиям. Статья Штефана Гута описывает сходную коллизию из несколько иной перспективы. Автор рассматривает промышленное освоение полуострова Мангышлак в Казахстане в 1960–1980-е гг. как проявление разных версий советскости. Зачастую противореча друг другу, они вызывали социальные конфликты в одной сфере, пытаясь предотвратить их в другой. Наконец, Галина Зеленина предлагает интерпретацию позднесоветского еврейского национального движения (обычно отождествляемого с “отказниками”) как глубоко советского социокультурного феномена. Вновь, кажущиеся несочетаемыми социальные структуры (с несовместимой культурой, ценностями и практиками) осмысливаются как сосуществующие составляющие единого целого. Эта общность – советская “империя” – выступает в качестве многогранного контекста, а не специализированной машины угнетения, последовательно реализующей единую волю.
В реконструируемом таким образом общем пространстве не находится места для пренебрежительной интерпретации гибридности как мимикрии à la Хоми Баба.^[7] Даже если герои статьи Флорина, столь по-разному воспринимающие советскость, мимикрировали под некие нормативные сценарии метрополии, результатом становилось “творческое взаимное недопонимание” (по Ричарду Уайту) и воспроизводство разнообразия, генерирующее новые самостоятельные субъектности. Статья Зелениной проясняет работу механизма гибридизации, в результате которой происходит появление новой сложной социальной идентичности, а не механическое объединение исходных субъектностей в разных пропорциях. Как показывает автор, обнаруживаемая “советскость” еврейских активистов ничуть не умаляла их нонкомформизма, подобно тому как их стремление к общению в еврейской отказнической среде (и, в конце концов, к эмиграции из СССР) не превращало большинство из них в диссидентов. Творчески адаптируя модель Алексея Юрчака, Зеленина локализует сообщество еврейских активистов в пространстве “вненаходимости”. Эта формула также идеально описывает феномен гибридности как новой самостоятельной реальности, не сводимой к неким изначальным элементам обреченного на незавершенность синтеза.
Статья Зелениной перекликается со статьей Эдуарда Вайсбанда в рубрике “Новейшие мифологии”, посвященной прозе русско-израильского писателя Александра Гольдштейна как примеру сознательного саботажа и компрометации гибридности. Гольдштейн принадлежал к той части сообщества, анализируемого Зелениной, которая отказалась от гибридности ситуации “вненаходимости” в пользу четкой и одномерной этноконфессиональной группности. Оказавшись в Израиле, Гольдштейн использовал гибридную идиому левантизма (средиземноморской транскультурности) как средство утверждения превосходства в израильском обществе недавно прибывших советских евреев. По сути, он воспроизвел позднесоветское мировоззрение, одновременно имперское (в смысле утверждения жесткой иерархии социального статуса) и националистическое (в силу приписывания этнонационального принципа этой иерархии). Если в Советском Союзе на верху социальной пирамиды должны были находиться этнические русские, а евреям полагалось занимать место внизу, в адаптированной Гольдштейном для Израиля версии элитой оказывались советские евреи. Для этого Гольдштейну потребовалось релятивизировать границы эгалитарного израильского национального государства, включив его в переосмысленное общее Левантийское пространство, где “имперские” советские евреи получали превосходство над “провинциальными” аборигенами.
Другую попытку обуздать гибридную реальность посредством токсичного соединения национализма и империализма рассматривает Хизер Колман в статье, опубликованной в рубрике “История”. Колман рассказывает историю празднования 900-летия крещения Руси в Киеве в 1888 г., которым режим Александра III решил воспользоваться для утверждения русского национализма. Подобно амбивалентной советскости, обсуждаемой в форуме под редакцией Флорина и Целлера, Колман не обнаруживает в конце XIX века никакой единой, согласованной концепции русскости как гегемонного дискурса. Вместо консолидации режима и его программы, киевские торжества вскрыли взаимную несовместимость различных пониманий “русскости”: как этнокультурного национализма и государственных интересов, славянофильства и православия. В итоге, вместо достижения единодушия, юбилейная кампания мобилизовала гибридность как самостоятельную сложную социальную сферу и стимулировала украинскую коллективную солидарность (как часть этой динамичной и гетерогенной сферы).
Что происходит, когда гибридность как социальная практика и как язык анализа проигрывает в борьбе со структуралистской чистотой? Ответить на этот вопрос помогает развернутая рецензия Юрия Радченко на книгу Руты Ванагайте и Эфраима Зуроффа “Свои. Путешествия с врагом” (рубрика “Историография”). Книга уже вызвала противоречивую реакцию в Литве, России и других постсоветских обществах. Как показали исследования последних двух десятилетий, после нацистской оккупации Восточной Европы и создания условий для Холокоста, главную роль в уничтожении евреев региона сыграли местные жители и марионеточная администрация – “соседи”.^[8] Литва не стала исключением; большая часть ее многочисленного еврейского населения была уничтожена литовскими националистами, толпами погромщиков и местной полицией. Случай Литвы кажется вдвойне шокирующим, поскольку ее история до Первой мировой войны не знала случаев масштабного антиеврейского насилия.^[9] Агрессивно национализирующие режимы разрушили за два межвоенных десятилетия остатки гибридного имперского социального пространства (когда советский классовый национализм после оккупации страны в 1940 г. еще больше радикализировал литовский национализм).^[10] В книге, которую анализирует Радченко, литовская журналистка Рута Ванагайте и израильский историк Эфраим Зурофф ставят вопрос об ответственности литовцев за Холокост. Радченко приводит список ошибок и неверных интерпретаций авторов, компрометирующих обсуждение этой важной и политически щепетильной темы. Как можно заключить после прочтения его рецензии, в основе большинства недочетов книги лежит принципиальная неспособность авторов преодолеть националистическую идиому, рассматривающую евреев и литовцев как изолированные однородные группы, сообщества общих моральных качеств и коллективной ответственности. В этой логике, как отмечает Радченко, невозможно воспринимать евреев как литовцев, но невозможно и представить существование разных взглядов на евреев и Холокост среди “этнических литовцев”. Последняя категория вовсе не самоочевидна, учитывая разнообразие исповедуемых религий и уровня владением языком среди аукштайтов и жемайтов. Только последовательно расоизирующий взгляд – в данном случае, современных авторов, – способен беспроблемно отделять обобщенных “этнических литовцев” от литовскоязычных евреев.
Принимая гибридность всерьез – не как подражание или пародию на “настоящие” чистые формы – приходится признать, что прежняя русистика сегодня может существовать только как история многомерного общества, отличающегося переплетением разных форм различий. Редакторы Ab Imperio предпочитают размышлять в категориях новой имперской истории, в то время как многим нашим коллегам привычнее и комфортнее понятие транснациональной истории. Это терминологическое расхождение не принципиально постольку, поскольку мы полагаемся на посредничество наших исследовательских кейсов и рефлексии по поводу личного жизненного опыта, который часто отличается от опыта коллег в профессии и одновременно полон аналогичными испытаниями и проблемами. С последовательно постструктуралистской точки зрения, гибридность, понятая как новый принцип описания целого, сохраняющего непреодолимое многомерное разнообразие, оказывается подлинно глобальным феноменом. Как показывают материалы настоящего номера, именно с этой точки зрения исследование условной Северной Евразии оказывается особенно интересным и плодотворным, подсказывающим ценные идеи и коллегам из других дисциплин.