В своем знаменитом “Левиафане”, опубликованном в 1651 г., Томас Гоббс выразил пессимистический взгляд на природу общества:

“Люди равны от природы. … Из-за равенства проистекает взаимное недоверие. … Из-за взаимного недоверия – война. … Отсюда видно, что, пока люди живут без общей власти, держащей всех их в страхе, они находятся в том состоянии, которое называется войной, и именно в состоянии войны всех против всех. Ибо война есть не только сражение, или военное действие, а промежуток времени, в течение которого явно сказывается воля к борьбе путем сражения. … Подобно тому как понятие сырой погоды заключается не в одном или двух дождях, а в ожидании этого в течение многих дней подряд, точно так же и понятие войны состоит не в происходящих боях, а в явной устремленности к ним в течение всего того времени, пока нет уверенности в противном. Все остальное время есть мир.” ^[1]

Гоббсовская вера в фундаментальность войны “всех против всех” не раз оспаривалась социальными мыслителями (начиная с наиболее раннего и известного критика – Джона Локка). Однако до сих пор сохраняет актуальность сама системность его анализа, предполагающая существование структурной взаимосвязи между личными склонностями индивидов и общим состоянием общества. Гоббс также продемонстрировал способ размышления о социальных процессах, не проводящий жесткого разделения между “домашним” и “международным” контекстами – что позволяет изучать гражданскую смуту и войну с иностранцами как аналогичные и часто взаимосвязанные явления. Все это делает удивительно актуальным трактат “Левиафан” почти полутысячелетней давности, особенно учитывая склонность современных историков и обществоведов жестко разграничивать непрерывное пространство социальной самоорганизации и дезинтеграции на изолированные области: внутренней и внешней политики, конфликта и сплочения. Речь, конечно, не идет о призыве вернуться к абстрактным обобщениям Гоббса. Скорее, необходимо контекстуализировать и историзировать широкие категории, такие как “люди”, “власть” и подобные им, структурировавшие философскую мысль Гоббса. Более того, эти категории должны обрести такое же многогранное и синкретичное значение, как и понятие “война”, столь глубоко осмысленное Гоббсом (который писал свой трактат на протяжении десятилетней Гражданской войны в Англии и под ее непосредственным влиянием).
В 2019 году Ab Imperio приглашает авторов и читателей задуматься об амбивалентности феномена социального конфликта, который может предшествовать “гражданскому состоянию” (Гоббс) или являться следствием его коллапса, восприниматься как внутренний или международный конфликт (в зависимости от масштаба анализа). Любая привычная категория проблематизируется, как только “общество” перестает восприниматься однородным, очерченным четкими границами, и предстает в более реалистичном свете – как многослойное переплетение социальных сетей и разнообразных сообществ солидарности. Если одни из них размером с деревню, а другие – трансконтинентальные по своему масштабу, если одни основаны на общности экономических интересов, а другие – на единой культуре, то можно ли однозначно провести границу между гражданской и мировой войной, между социальной дезинтеграцией и воплощением универсальных тенденций глобального общества?
Мир и стабильность (как противоположность войне) вызывают не меньше вопросов. Действительно ли общества и исторические эпохи, описываемые как “мирные” или даже “застойные”, находят способ разрешения наиболее серьезных конфликтов, или они просто вытесняют их за пределы официально признаваемого сообщества (в колонии или внутренние “серые зоны” маргинальности)? Поможет ли изменение масштаба анализа – от локального к глобальному, а от глобального к микроисторическому – обнаружить линии раскола и разрывы в социальной ткани государств и обществ, скрытые за господствующими нарративами социального единства? Каким образом историческая оптика, чувствительная к фиксированию множественных проявлений разнообразия, меняет наше представление о динамике внутренних конфликтов в обществах, достигших состояния гоббсовского мира? Как историки могут осмысливать такие периоды (будь то “реакция” после революции 1905 г., сталинский “тоталитаризм” или брежневский “застой”) с точки зрения скрытого внутри них потенциала конфликта, проявляющегося не столько в политических программах, сколько в разнообразии форм активной позиции – в диапазоне от национализма на многонациональном пространстве до “холодной” гражданской войны между социальными группами? Другими словами, то, что воспринимается как победа определенного социально-политического порядка, при смене теоретических “линз” может оказаться продолжающимся конфликтом. Эти вопросы и проблемы нашли отражение в годовой теме журнала “Гибридные конфликты и разнородные общества: гражданская война и глобальный мир”.
Первый номер 2019 года, “Контакты и размежевания в имперской ситуации”, посвящен проблеме соответствия реальности многоуровнего разнообразия дискурсивной “карте” социального порядка. От господствующих политических и культурных нарративов зависит, где и как именно проводится граница между “домашним” и “иностранным” пространством, “своим” и “чужим” населением и даже между “обществом” и “природой”. Последнему аспекту посвящен форум “Зеленый итог красной империи” в рубрике “История”, собранный Мелани Арндт и Лораном Кумелем. Приглашенные редакторы и авторы статей форума релятивизируют привычное разграничение “экологии” и “политики”, в том числе влиятельный нарратив об экологическом движении как эрзац-политической мобилизации в условиях авторитарного общества (вроде позднесоветского).
Так, на примере советских целлюлозно-бумажных комбинатов 1960-х гг. (прежде всего, Байкальского ЦБК), Елена Кочеткова проблематизирует представление о природоохранной деятельности как уделе оппозиционной общественности (во главе с известными учеными и писателями), противостоящей хищническому отношению к природе государственных монополий. Она демонстрирует заинтересованность инженеров-проектировщиков и научных сотрудников профильного ленинградского НИИ в разработке современных методов очистки грязных стоков ЦБК, в том числе заимствуя наиболее современные американские технологии. Для них задача защиты природы была частью “оптимистического” мировоззрения индустриальной модерности, неотделимой от задачи интенсификации производства. Разработанные отраслевыми инженерами защитные системы не были реализованы в нужном объеме – вследствие их ошибок, дефицита ресурсов и давления руководителей промышленности. Однако это не отменяет того факта, что вполне “системные” инженеры находились объективно по одну сторону баррикад с природозащитниками.
Схожая коллизия рассматривается в статье Анны Олененко, посвященной затоплению днепровских плавней в результате строительства Каховской ГЭС и водохранилища в 1950-х гг. Заливные луга в пойме Днепра, связанные с историей Запорожской сечи, являлись важным местом памяти в украинском национальном нарративе, а также существенным хозяйственным подспорьем для местных жителей, поддержавшим их в период Голодомора и войны. Затопление плавней имело тяжелейшие экологические и психологические последствия, и сегодня вписывается в исторический нарратив подавления украинскости в период сталинизма. Правда, главной целью Каховской ГЭС изначально являлась не выработка электричества, а изменение водного режима низовьев Днепра, ирригация засушливых степных районов для повышения их сельскохозяйственной производительности. Судя по материалам статьи, инициатива этого строительства исходила от украинских руководителей разного уровня, а организованное экспертное обсуждение проекта водохранилища продемонстрировало большую осторожность и озабоченность экологическими последствиями затопления плавней среди московских специалистов, чем со стороны украинских разработчиков проекта. Впрочем, все участники сталинской социально-экономической системы не отделяли “природу” от “хозяйства”. Поэтому отстаивание интересов населения Украины вполне могло сочетаться с готовностью уничтожить днепровские плавни ради роста производства зерна (тем более, после голода 1947 г.).
Напротив, к 1960-м гг. в СССР уже формируется отчетливый природоохранный дискурс. На примере истории армянского движения против промышленного загрязнения окружающей среды в последние советские десятилетия Катя Дозе доказывает, что экологическая повестка являлась самостоятельным фактором общественной мобилизации. То, что это не был суррогат поставленного вне закона национализма, подтверждает динамика конца 1980-х. Появление и легализация армянского национального движения не привело к сворачиванию экологических протестов. Более того, и последний состав коммунистического руководства АССР, и новое национальное правительство считали необходимым обращение к экологической повестке как важному ресурсу подтверждения собственной легитимности. Безусловно, “природа” воспринималась в качестве важной идиомы “нации”, но ужасающая экологическая ситуация в республике способствовала восприятию экологии как самостоятельной проблемы, представляющей реальность, не сводимую к политической борьбе.
Статья Алана Ро также прослеживает формирование природоохранного сознания в СССР с 1960-х гг., но уделяет главное внимание уже постсоветскому периоду, когда на севере Российской Федерации (в Республике Коми) был создан природный парк “Югыд ва”. Несмотря на, казалось бы, совершенно иную эпоху и социально-экономический контекст, ситуация вокруг “Югыд ва” во многом напоминает коллизию вокруг днепровских плавней в УССР позднесталинского периода, описанную в статье Олененко. Энтузиазм местных экологов нашел большую поддержку в Москве, чем у руководства Коми и местного промышленного лобби, обеспокоенных тем, что обширная территория парка препятствует выгодной добыче богатых природных ископаемых края. Предполагаемая идентификация экологического и национального “нативизма” вновь оказывается проблематизированной: граница между защитниками природы и сторонниками ее агрессивной эксплуатации не совпадает с оппозицией “центр – периферия”, национальные и локальные интересы допускают прямо противоположные подходы к экологической политике. “Природа” оказывается и основой единства местного общества, и источником внутреннего раскола, требующего вмешательства верховного арбитра.
Еще один аспект возникновения “контактов и размежеваний” в результате формирования определенного нарратива рассматривается в двух других статьях исторической рубрики. Обе они посвящены ситуации вокруг очевидной – государственной – границы Российской империи. Александр Турбин исследует режим беспошлинной торговли (порто-франко) на российском Дальнем Востоке во второй половине XIX века. Реальность политической границы, да еще на недавно колонизированном Дальнем Востоке с ничтожным российским населением, существовала скорее в дискурсивной сфере. Этим объясняется парадокс, отмечаемый Турбиным: обсуждение судьбы порто-франко в России вели с точки зрения проблемы политической организации общества, практически игнорируя экономическую рациональность этой меры. Рационализация и национализация политики приводила к тому, что экономика тоже становилась неотъемлемой частью дискурсов о подданстве и интеграции регионов. Для модерных русских националистов порто-франко ассоциировалось с имперским фронтиром, открытым для свободного перемещения товаров и людей; они же мечтали о нации-государстве с гомогенным населением, отгороженным от чужаков четкими границами. Даже местные жители использовали этот язык национальной гомогенности и обособленности, пытаясь выступать в защиту отвечавшего их интересам режима свободной торговли. Тем самым лишний раз подчеркивалась автономность дискурсивной сферы, которая создавала непреодолимую границу (и ситуацию, чреватую конфликтами) там, где на практике существовала сложная система взаимодействия и кооперации.
Статья Алисы Шабловской посвящена зеркальной ситуации: существующая государственная граница между Российской империей и Ираном рассматривалась в начале ХХ века в России как фронтир, а сам Иран – как подобие полуколонии-протектората, вроде Хивинского ханства. Сложившиеся за столетия экономические связи действительно связывали российское Закавказье и северные провинции Ирана в единое целое, и через сравнительно недавно установленные границы перемещались кочевники, торговцы и революционеры. Стабильность Закавказья и Туркестана во многом зависела от ситуации на сопредельной территории, которая окончательно вышла из-под номинального контроля иранского правительства в период конституционной революции 1905–1911 гг. Ключевым источником информации для Санкт-Петербурга являлась разветвленная сеть консулов в разных городах Ирана, которые формировали определенную версию событий в стране и транслировали достаточно откровенный колониальный дискурс. Кроме того, российские дипломаты в Иране поддерживали обширнейшую клиентскую сеть предполагаемых российских агентов влияния, начиная от членов правящей династии и заканчивая местными купцами. Политический клиентелизм тесно переплетался с коррупционной заинтересованностью. В результате российские дипломаты превратились из внешних наблюдателей в элемент политического режима Ирана. Поэтому они восприняли свержение шаха Мухаммеда-Али в 1909 г. как личное поражение и в 1911 г. сумели добиться масштабной российской (скоординированной с британской) военной интервенции, подавившей революцию. В истории российской интервенции невозможно четко разделить элементы гражданской войны, полицейской операции и внешней агрессии. Российские войска присутствовали в номинально суверенной стране и до начала конфликта, а интервенция координировалась администраторами внутренних территорий России (прежде всего, наместником Кавказа И. И. Воронцовым-Дашковым).
Таким образом, имперская ситуация многоуровнего разнообразия в значительной степени оказывается структурированной “эффектом наблюдателя” (в смысле “копенгагенской интерпретации” Нильса Бора и Вернера Гейзенберга). Именно от господствующего восприятия (картины мира, нарратива) зависит, будут ли интерпретированы существующие различия как основа конфликта или кооперации (будет ли помыслена непреодолимая граница на Дальнем Востоке или ее перестанут замечать на Южном Кавказе). Выбор той или иной интерпретации вовсе не произволен, и реальность загрязнения Байкала стоками ЦБК не меняется от того, борются ли с этой проблемой во имя торжества социализма или русского национализма. Однако сделанный выбор становится новым фактором реальности и начинает влиять на дальнейший ход событий. Эту динамическую природу социальной реальности необходимо учитывать историкам, которые и сами участвуют в ее формировании как активные наблюдатели. Как писал Гейзенберг,

“реальность различается в зависимости от того, наблюдаем мы ее или нет. …Мы должны помнить, что то, что мы наблюдаем, – это не сама природа, а природа, которая выступает в том виде, в каком она выявляется благодаря нашему способу постановки вопросов. При этом вспоминаются слова Бора…: в игре жизни мы одновременно и зрители и участники.” ^[2]

Вот почему столь значительное место в этом номере журнала уделено обсуждению позиции профессионального историка по отношению к изучаемой динамической реальности. Причем речь идет не только о реалиях прошлого. В рубрике “Архив” представлены некоторые неопубликованные материалы из личного архива Ричарда Пайпса – классика американской русистики и одного из немногих западных историков, применявших свое понимание истории для изменения современности. В качестве эксперта по истории СССР Пайпс работал с ЦРУ, входил в Совет национальной безопасности США. Вводная статья автора архивной публикации, Джонатана Дейли, посвящена философии истории Пайпса и его пониманию ремесла историка. Как показывает Дейли и как свидетельствуют публикуемые им материалы, мировоззрение Пайпса-историка было связано с его политической позицией и влияло на нее. Пайпс был сознательным участником в боровской “игре жизни”, и трудно сказать, что оказалось первичным в его случае: определенная интерпретация российского прошлого (как принципиально немодерного) или отторжение современного СССР, в борьбе с которым он по мере сил принимал участие.
Проблема историка как включенного наблюдателя является одной из главных связующих нитей между материалами этого номера. Она четко проговаривается уже в открывающей его рубрике “Методология и теория”, в интервью Александра Семенова с историком Габсбургской империи Питером Джадсоном. Интервью вскрывает интересную историографическую ситуацию последней четверти века, когда историки Габсбургской империи чувствовали острую потребность отделить габсбургский случай от казавшегося им парадигмальным опыта Российской империи, а историки Российской империи активно заимствовали модель многонациональной империи Габсбургов. Недавно вышедшая ревизионистская книга Джадсона, ставшая предметом интервью, предлагает свое видение описания имперской ситуации в Австро-Венгрии. При этом Джадсон, как и полагается “включенному наблюдателю”, реконструирует обстоятельства прошлого Габсбургской империи в том виде, “в каком она выявляется благодаря нашему способу постановки вопросов”, глядя из определенного контекста современной европейской ситуации. Осознание того, что у любого события и осмысления события всегда есть более широкий контекст (и не один), и контексты формируют возможные интерпретации этого события, и лежит в основе подхода новой имперской истории.