Александр Иванович Герцен родился в доме своего отца в Москве шестого апреля 1812 года за несколько месяцев до занятия города Наполеоном. Умер Герцен в Париже 21 января 1870 года, когда вторая империя доживала свои последние дни. Его отец, Иван Алексеевич Яковлев, происходил из древней и богатой аристократической московской семьи. Во время своих зарубежных поездок он встретился с Луизой Гааг, дочерью мелкого чиновника из Вюртенберга. С ней он вернулся в Москву. Луиза стала любовницей Ивана Алексеевича. По причинам неравного социального статуса брак между ними не состоялся. Сын Луизы Александр не мог наследовать имя отца и был назван Герценом, словно чтобы подчеркнуть обстоятельства своего рождения. Однако во всех других отношениях с Александром обращались так, как будто он был законным сыном и наследником: он получил обычное для привилегированного сословия образование, и, после череды частных преподавателей, из которых больше всего ему запомнились эмигрант француз с якобинскими воззрениями и русский студент околорадикальных взглядов, юный Герцен поступил в Московский университет в 1829 году. В университете Герцен посещал лекции по философии, литературе, естественным наукам, или то, что под ними подразумевалось в Москве в то время. Как и другие молодые люди в Европе, которая переживала восход радикальной мысли, Герцен увлекся учением французских социалистов и немецких философов-идеалистов. Он с горячностью и остроумием защищал их взгляды в московских литературных салонах. Современники Герцена любили (или ненавидели) его за веселость и шарм, страстный и бескомпромиссный характер и глубокую культуру, за его чувственность и быстрый, колющий, прямолинейный и, как заметил один из его друзей, “хищный” интеллект. Способность диалектически мыслить и необыкновенное сочетание великодушного морального идеализма с колючим, нетерпимым, часто разрушительным и ироническим юмором не оставляли окружавших Герцена людей равнодушными. Герцен обнаружил собственную политическую неблагонадежность сравнительно рано в ходе учебы в университете, возможно, при обсуждении и защите левых воззрений на общество. Его служба в правительстве после университета была прервана двумя ссылками, каждая из которых явилась наказанием за приверженность к “опасным” идеям. И в ссылке, и во время пребывания в Москве и Cанкт-Петербурге он писал и время от времени публиковал эссе, короткие рассказы и романы, которые были пронизаны духом резкого протеста против политических и социальных реалий того времени. Этот дух протеста был в разной степени общим для юных интеллектуалов-бунтарей в период правления Николая I. В частности, он был присущ членам выдающейся группы молодых радикалов, среди прочих — друзьям Герцена Тургеневу, Бакунину, Станкевичу, Грановскому, Белинскому, Огареву, которые заложили традиции русской интеллигенции. Ранние работы Герцена очень типично передают основные темы, волновавшие интеллектуалов того времени, они посвящены историческим и философским сюжетам – “новой” французской социологической школе историков (Герцен перевел “Историю Меровингов” Августина Тьери), национализму славянофилов, разделению субъекта и метода в различных искусствах и науках. В этих работах присутствуют гегелевские мотивы истинного призвания человека в XIX веке и отношения природы к истории, а также фрагменты автобиографии, элегантный и увлекательный разбор различий между духом Петербурга и Москвы. К числу ранних работ относится и длинная диссертация о противостоящих друг другу опасностях дилетантизма и педантизма. Эта последняя работа, пожалуй, написана лучше других эссе и более других проницательна. Герцен в увлекательной и многозначительной манере противопоставляет быстро увлекающихся, но поверхностных любителей, которые смотрят на факты через телескоп и не различают деревьев среди леса, микроскопической педантичности профессиональных ученых, счастливых жертв наихудших немецких академических моделей. Он одинаково суров к обеим крайностям, но, в целом, более беспощаден к любителям, которые живут в страхе потерять собственную уникальную индивидуальность после перехода к научным занятиям, чем к профессионалам, которые боязливо замыкаются в сиюминутных вопросах специализированных дисциплин.
Относительно герценовских романов и рассказов можно сказать, что они являются типичными радикальными отрицаниями общепринятой морали и социального угнетения, написанными под влиянием Шиллера, французских романтиков, Жорж Санд и другой “литературы протеста” того времени. Лучший роман Герцена “Кто виноват?” рассматривает типичную ситуацию того времени. Богатый и несчастный молодой русский землевладелец (“лишний человек”) без всякого результата сражается с окружающей средой. Этот персонаж будет позже прославлен в романах современников Герцена: Гончарова, Достоевского, Толстого и, особенно, Тургенева. Это прототип многих русских Гамлетов, слишком идеалистичный и честный для того, чтобы принять нищету и ложь современного общества, и слишком слабый и культурный для эффективной работы по уничтожению этой реальности. Вследствие этого положения такой персонаж не способен делать дело и обречен отравлять собственную жизнь и жизни других невротическим поведением, вызванным дефектами общества, покушающегося на дорогие автору нравственные идеалы, которые, в зависимости от авторских социальных и религиозных убеждений, либо непоправимо искажены, либо неспособны к возрождению.
После смерти отца весной 1846 г., будучи хорошо финансово обеспеченным, Герцен задался вопросом о карьере. Он был амбициозным человеком и сам знал об этом. Он хотел оставить по себе память, сотворить себе памятник. Его поразительная неспособность стать примерным чиновником со всей очевидностью показала отсутствие возможности карьеры для духовно устремленных, талантливых, беззаветно влюбленных в свободу, романтически настроенных молодых аристократов, которые желали заявить о себе на общественном поприще. Зимой 1847 г., взяв с собой жену, мать и все семейство, Герцен уехал в Париж. Больше он никогда не видел России. После медленного переезда через Германию и Францию путешественники добрались до французской столицы. В Париже Герцен с головой ушел в круговорот идей и эмоций, в котором проводили свою захватывающую жизнь политические эмигранты, собравшиеся в этом городе из всех европейских стран. Завораживающая сила герценовского ума и личности произвела впечатление даже в этом необычном собрании гениев и талантов. Герцен и Бакунин были первыми жителями варварской и пугающей Российской империи, которых признали как равных политические мыслители легендарного Запада. Равными они были признаны в интеллектуальном плане, в отличие от отношения к другим либеральным путешественникам из России, которых признавали либо за талантливых и со всем согласных интеллектуальных туристов, либо за праздных и любопытных зевак. Было очевидно, что в Европе надвигалась новая революция, и Герцен оказался в волне революционных событий. В 1848-49 годах он путешествовал по Швейцарии, Савойе и Италии, и его описания развивающихся в Риме и Париже событий во время annus mirabilis являются шедеврами точного анализа и литературного таланта. Он не пытается скрыть собственных симпатий и ненависти к королям и священникам, солдатам и полицейским, банкирам, буржуазным политикам, авторам призывов к здравому смыслу и порядку. Он идеализирует “голубые блузы” парижских рабочих и отдает дань признательности благородству и искренности плебейских масс в Риме. Герцен за республиканцев, революционеров, Римский триумвират, Гарибальди, лидеров римского народа, который он называет Чичеровачио, за Саффи и Мадзини. Он страстно и иронично повествует о деятельности своего друга Бакунина, величайшего из русских политических агитаторов, участие которого было неоценимым в первый день революции и катастрофическим во второй. Он восхищается и симпатизирует Прудону, Mишле, Джеймсу Фазы. Его самыми близкими друзьями являются немецкий поэт, друг Вагнера, Георг Хервег и его жена. Волею обстоятельств отношения между Герценом, его женой, его кузиной Натальей и Хервегом все более и более напоминают сюжет романа “Кто виноват”, в котором обворожительный незнакомец влюбляется в женщину, состоящую в счастливом браке с человеком, доверяющим этому незнакомцу, в результате чего рушится как жизнь незнакомца, так и его друзей. Герцен усмотрел возможность такой аналогии и с негодованием отверг ее. Его “лишний человек” Бельтов был все-таки способен на моральные муки и героическое самопожертвование, в то время как Хервег теперь казался ему ненавистным лицемером и мерзавцем, женатым на отвратительной женщине. Герцен описал детали всей этой истории без умолчаний и с мучительной скрупулезностью, которой, по странному стечению обстоятельств, никто не ожидал от такого горделивого и чувствительного человека. Наталья, преданная своим любовником, вернулась к мужу, с тем чтобы умереть у него на руках спустя год. Удар следовал за ударом. Мать и один из сыновей Герцена утонули близ берегов Генуи во время шторма. Революция в Европе умирала от одной страны к другой, дискредитируя себя. В состоянии личного и политического отчаяния Герцен покинул Францию и поселился в свободной, но, по его восприятию, бледной и холодной атмосфере Англии. Он жил в Лондоне и его окрестностях с небольшими перерывами до середины 1860-х годов. В Лондоне он организовал “вольное” издательство, которое в 1850-х гг. стало печатать на русском языке “Полярную Звезду” (первый номер вышел в 1855 г.) и “Колокол” (1857). Эти периодические издания положили начало систематической революционной агитации и объединению русских эмигрантов против царского режима.
Дом Герцена, правильнее сказать, дома, ибо он постоянно переезжал, стали местом паломничества радикально настроенных эмигрантов из разных стран, в частности, поляков, с которыми он сохранял теплые отношения на протяжении всей жизни, что было исключением для русской среды, и итальянцев, которым было отдано его сердце еще в ранние годы. Его отношения с французами были более прохладными. Их торжественность, риторика народных трибунов и окружение предоставляли первоклассный материал для герценовского высокоразвитого чувства комического. Он считал мистическое поклонение венгров Кошуту скорее странным, чем достойным восхищения. Немцев, в частности Карла Маркса и его друзей, он считал невыносимыми. Что же до англичан, то он почти не виделся с ними. Герцен посетил постаревшего и потерявшего былую остроту ума Оуэна, состоял в переписке с Карлейлем, ценил Милля. В целом в Англии на него не обращали внимания, и он отвечал смесью уважения и антипатии стране, предоставившей ему убежище. Герцен остался в наиболее тесных дружеских отношениях со своими русскими друзьями и современниками, прежде всего с поэтом Огаревым, с которым они организовывали издательство в Лондоне, и с Бакуниным, которому удалось бежать из сибирской ссылки и который в 1860-х годах вызывал у Герцена смешанное чувство раздражения и удовлетворения. Он был рад потоку русских посетителей, который состоял из писателей и журналистов, либеральных аристократов, любящих политический риск, и старых оппонентов – славянофилов, страстных молодых радикалов, смотревших на него как на старую и бесполезную реликвию ушедшей эпохи, оппозиционных православных священников, профессоров университета, разных старых знакомых. Растущий престиж Герцена привлекал всех этих посетителей к тому, что становилось официальным центром оппозиции российскому правительству. Европа чествовала Герцена, а “Колокол”, который специализировался на выявлении специфических преступлений и на опубликовании имен виновных, оказывал беспрецедентное влияние на правительственные круги Санкт-Петербурга, более всего – в конце 1850-х – начале 1860х гг. Во время Польского восстания 1863 года орган Герцена поддержал поляков в ситуации почти единодушного патриотического возмущения русского общественного мнения. По подавлении восстания влияние “Колокола” стало быстро падать. После бесцельного пребывания в Лондоне, во время которого Герцен состоял в не совсем счастливой связи с талантливой, но неврастеничной женой Огарева, он отправляется в Италию и Швейцарию и умирает в Париже 21 января 1870 г. Над местом его погребения в Ницце возвышается его статуя.
По прибытии в Лондон Герцен приступил к написанию своей знаменитой автобиографии, или мемуаров биографического жанра – “Былое и Думы”. Это произведение составляет фундамент его писательской славы. “Былое и Думы” — это шедевр литературного и политического мастерства, сопоставимый по таланту с великими русскими романами XIX века. Повествование не имеет формальной структуры и представляет собой череду эпизодов, соединенных временной связью. По ходу действия Герцен описывает общественную жизнь и личные переживания, набрасывает портретные зарисовки людей и обстоятельств, анализирует существующие и будущие социальные и политические условия жизни в Европе и России, а также включает в текст собственные наблюдения, фрагменты дневника, эпиграммы, исторические и психологические наброски, записки путешественника, рефлексию влиявших на него политических и исторических идей, красочные и проницательные описания собственных переживаний или событий собственной жизни, встречи, беседы, признания, развлечения и памятные зарисовки особенностей и случаев из жизни различных эмигрантских групп в Лондоне и по всему миру, в том числе отношения между этими группами и их отношения с англичанами. Такой большой и разнохарактерный спектр сюжетов объединяется в единое целое повествования талантом нарративиста и бытописателя, который в своем жанре никем превзойден не был. “Былое и Думы”— это автобиография истинного гения, которая остается на недосягаемой высоте, несмотря на обилие подобных произведении в XIX веке. Это произведение Герцена было переведено на несколько европейских языков, но только на родине автора оно признано как классическое, сравнимое по масштабу и качеству с “Войной и Миром”. Кроме работы над мемуарами, Герцен на протяжении 20 лет непрерывно занимался публицистикой, выступал в качестве голоса России за рубежом, призывавшего к революции. В этом качестве он написал огромное количество статей, писем, эссе, прокламаций, лучшие из которых можно назвать оригинальными шедеврами журнализма и искусства. Он был одним из внимательных наблюдателей событий, разворачивавшихся на европейской сцене в XIX веке. В этом качестве только Маркс и Токвиль сравнимы с ним. Его “Письма из Франции и Италии” (первая версия этой работы была озаглавлена “Письма с авеню Марины”), которые он посылал своим друзьям в Москву для публикации в “Современнике”, содержат лучший анализ общей политической и социальной ситуации на Западе в канун и в начале революции. Он продолжал писать обозрения общественной и частной жизни во Франции, Англии и России на всем протяжении своей писательской карьеры, хотя и в несистематическом жанре статей и импровизаций. Увлекательные по форме и ценные по существу, эти фрагменты разбросаны по двадцати двум томам его работ, изданных после его смерти. До настоящего времени эти работы представляют собой уникальное описание жизни Европы в середине XIX века.
Более значительное место, чем вышеописанные исторические зарисовки, занимает его работа “С того берега”. Она является попыткой оценки последствий и выведения “морали” из окончательной неудачи европейских революций 1848 года. В качестве литературного произведения данная работа на языке оригинала представляет сочетание проницательности, иронии, воображения, моральных суждений, феерии, почти поэтического красноречия и принизывающей интеллектуальной силы, вкупе с внутренней элегантностью стиля и чувства, которые составляют отличительное качество герценовского писательского почерка. Работа была задумана как надгробная речь над либеральными и демократическими доктринами и фразеологией, которые испытали на себе тяжелый удар неудачи революции. Данное герценовскoe сочинение содержит этические и философские идеи, которые представляют интерес не как отдельные размышления, но как морально- философская доктрина захватывающей оригинальности, состоящая в родственной связи со взглядами, нашедшими свое полное выражение только в наши дни.
Работа Герцена о потрясениях 1848 года отличается от двух других знаменитых сочинений на ту же тему. В ней нет отстраненной и ироничной манеры знаменитых мемуаров Токвиля, в равной степени автор избегает рассмотрения современных событий революции в рамках одной специфической теории, как это делает Карл Маркс в своих двух эссе о 1848 годе. Герцен не старается оправдать участников и партии, как не старается он продемонстрировать определенную философию истории. Но он сходится с Марксом и Токвилем в стремлении описать контекст событий, проанализировать взгляды, амбиции и желания многочисленных партий, отдельных лиц и классов, показав социальные и исторические причины подобного поведения. В его описании находится место анализу способов и причин предательства дела революции ее главными сторонниками, он отмечает пустоту и противоречивость социальных и политических программ, выводя их из свойственных тому времени страхов; путаницу и лавирование либералов, которые, будучи одновременно идеалистически настроенными и прагматически мыслящими, подрывали основы старого строя и не могли от него полностью освободиться, поджигали фитиль и пытались остановить взрыв. Работа, таким образом, представляет собой прямой удар по доктрине, которая в то время была кредо почти каждого левого оратора в Европе, за знаменательным исключением Прудона и нескольких анархистов, к которым, впрочем, никто не прислушивался. Герцен занят вопросом о священной человеческой обязанности принесения в жертву себя или других на алтарь великого нравственного или политического дела, вопросом об абсолютном принципе или “коллективном существительном”, который вызывает эмоциональный подъем, как, например, Нация, Демократия, Равенство, Человечество или Прогресс. Герцен рассматривает их как современные реинкарнации древних религий, которые требовали человеческих жертв, верований, происходящих из иррациональных убеждений (укорененных в теологии и метафизике) в существовании огромных и угрожающих сил. С распадом примитивного религиозного чувства объекты слепого религиозного преклонения теряют недосягаемость и становятся категориями политической риторики. Догматы таких современных религий оправдывают эффект, производимый выживанием определенных риторических формул или символов, которые способны вести к убийству, пыткам и унижению беззащитных живых существ. То, что обычно рассматривается как преступление или помутнение рассудка, считается допустимым и даже приветствуется. Этим современным религиям Герцен противопоставляет собственное позитивное кредо, которое утверждает, что человек свободен внутри узкого, но определяемого пространства, что он не является игрушкой естественных стихий и простым элементом в унифицированной массе исторического сырья, предназначенного для использования каким-либо божеством в деле великого исторического созидания. Таким образом, гегелевское “лобное место истории” ведет человека к самопожертвованию с тем, чтобы триумф разума выглядел более величественным. Данное понимание отношений между человеческой свободой и историей лежит в основе немецкого исторического романтизма, как правореакционной интерпретации, так и в левореволюционной его версии. Оно также отражено в последующем развитии немецкой мысли и искусства, пронизанных мотивом смерти и трансфигурации, в случае необходимости, целых народов и цивилизаций в периоды войн, революций и других смут, которые отличаются жестокостью, но вместе с тем являются необходимыми, а следовательно, священными катаклизмами. Герцен отрицает такое видение истории, считая его ничем иным, как садистской мифологией, типичной для немцев, которая не основана на эмпирических доказательствах и не может иметь морального оправдания. Согласно его взглядам, нравственность не является фиксированным, объективным и вечным кодом неизменных предписаний, которые должны быть просто распознаны и выполнены людьми, независимо от того, предписаны ли они персонифицированным божеством или исходят из “природы” или “логики истории”. Герцен полагал, что человек изобретает собственный моральный код, что, движимый эгоизмом, без которого не может быть жизни и творчества, он принимает на себя ответственность за сделанный выбор. Таким образом, ответственность за нежелание хотя бы попытаться осуществить то, что человек по разным причинам считает добром, справедливостью, наслаждением, прекрасным или истинным, не может быть переложена на природу или обстоятельства истории. Подобная мысль о принципиальной невозможности сформулировать общие и вечные нравственные ценности, лишенная байронической самодраматизации и ницшеанской гиперболы, была большой редкостью в XIX веке, равно как не является такой взгляд общепринятым и в наше время. С точки зрения современной философской мысли, такое видение свободы человека представляет переходное звено между позитивистами, способными на моральное воображение, и эссенциалистами, которые могут сказать нечто гениальное и понятное. Данная философская позиция ударяет как по левому, так и по правому флангу, вставая в оппозицию к романтически мыслящим историкам, Гегелю, в определенной степени – Канту, Толстому, а равно – к религии искусства, “научной” и “эволюционной” этике и всем церквям. Ее отличают эмпиризм и натурализм, признание абсолютности ценностей для тех, кто их разделяет, и их изменяемости, отсутствие страха перед детерминизмом и социализмом. Кроме всего прочего, данная позиция является независимой. Герцен нападал с особенным возмущением на тех, кто взывал к универсальным принципам для оправдания варварской жестокости и уничтожения тысяч ныне живущих людей с тем, чтобы миллионы жили счастливо в нераспознаваемом будущем; нападал на тех, кто универсальными принципами оправдывал невиданные страдания и несправедливости во имя всеобъемлющего, но отдаленного счастья. Такой взгляд Герцен считал опасным заблуждением, возможно, сознательным обманом, так как конечные цели могут не быть достигнуты, а агония, страдания и преступления настоящего времени остаются слишком реальными. Знание человека о будущем ограничено, он не обладает способностью точного предвидения, а следовательно, оправдание жестоких действий пустыми обещаниями о будущем может быть либо помрачением рассудка, либо обманом. Никто не может сказать, достанется ли миллионам твердо обещанная счастливая судьба, но с уверенностью можно предсказать, что тысячи безмолвно погибнут в настоящем. Отдаленные цели для Герцена не являются целями в принципе, но, скорее — чудовищными заблуждениями. Цели должны быть осязаемы, как “ежедневная плата работника или удовлетворение от сделанной работы.”
Современники XX века вряд ли нуждаются в напоминании о тирании великих альтруистических доктрин, об освободителях, что сокрушают, об “арифметическом пантеизме всеобщего избирательного права” и “предрассудках в республиках”, так же как о жестоком пренебрежении меньшинством. Герцен же изложил свои мысли столетие назад, во время подъема демократической риторики, когда индивидуализм холодного разума, клерикализм и династический деспотизм считались врагами, которым противопоставлялись масштабные утопические видения социалистов, католиков, гегельянцев, позитивистов и других строителей великих метафизических и религиозных систем XIX века. Герцен интеллектуально и эмоционально восстал против этого господствующего направления мысли, так как, по его мнению, оно угрожало индивидуальной свободе. Как одного из философов в традиции западной мысли, Герцена отличает дух скептицизма. Несмотря на увлечение русским крестьянством, популизм Герцена так же как и популизм Толстого, происходил более от Руссо, нежели от родной земли. Взгляды Герцена восходят к традиции Эразма и Монтеня, Бейла и Фонтенеллэ, Вольтера и Констана, Гумбольдта и английских философских радикалов, всех, кто протестовал против деспотизма, где бы последний ни обнаруживал себя, не только деспотизма священников, королей или диктаторов, но равно и обесчеловечивающего эффекта подавления, создаваемого универсальными космологиями, которые минимизируют роль индивида, урезают его свободу, подавляют его желание к самовыражению и вынуждают к преклонению перед великими, неизменяемыми, всевластными и вечными законами и институтами универсума, перед лицом которых попытка совместной человеческой деятельности – не более чем дуновение ветра. Все подобные системы казались Герцену лживыми. В эссе “С того берега” он направляет острие атаки против подлости и завистливости буржуазии, которая сокрушает все оригинальное, независимое или искреннее, против клерикальной и милитаристской реакции, а также против ненависти к свободе и варварской жестокости масс. Герцен интуитивно чувствует пришествие катастрофы, так же глубоко, как Маркс или Бухгардт. Но, в то время как Маркс и гегельянские пророки испытывали желчную радость при одной мысли о могущественных и разрушительных силах, направленных против плохого старого мира, Герцен оставался свободен от желания стать простым зрителем спектакля власти и мести, от презрения или ненависти к слабости как таковой, от романтического пессимизма, который лег в основу грядущих нигилизма и фашизма. Если коммунизм – восстание масс – будет допущен в Европу, то все, что цивилизованные люди считают ценным, будет сокрушено этим “ужасным, кровавым, несправедливым и быстрым” пришествием во имя крови и слез угнетенных. В отличие от апокалиптических пророков своего времени, Герцен считал, что такого катаклизма можно избежать и что он вовсе не величественен. Когда он предостерегал своих друзей от “Фригийского колпака” или от красного флага масс, указывая на то, что последние так же смертоносны, как окровавленный меч правящих классов, предостережение было вызвано не романтическим отчаянием, но позитивной задачей, так как, по мнению Герцена, знание, разум, воля и смелость могут отвести опасность и изменить человеческую историю. Возможно, это было запоздавшим шагом, Европа уже погружалась в катастрофу. Но должна ли Россия влиться в общую волну кризиса?
Герцен выразил свои надежды и опасения по поводу России самым ясным образом в открытом письме, адресованном прославленному французскому историку Ж. Мишле. Будучи другом великого польского поэта Мицкевича и его товарищей по эмиграции из страны-“мученицы Европы” и величайшей жертвы российской агрессии, Мишле написал эмоциональное эссе, отрицая возможность кооптации русских, с их нечеловеческим варварским обликом, в среду европейских наций. Герцен выступил с темпераментным ответом, высказывая искреннюю симпатию к полякам и раскрывая некоторые из оптимистических и даже утопических идей, на которые он возложил свои надежды после разочарования в перспективах западного мира. Спасение Герцен увидел в общинной организации русского крестьянства, посвятив несколько страниц красноречивому описанию бескорыстного и спонтанного русского характера, который не был тронут коррозией сомнения и морального опустения стареющего западного мира. Он сумел убедить себя в том, что достойные уважения качества русского характера будут достаточным основанием для решения “величайшей проблемы века” – примирения индивидуальной свободы с требованиями необходимого роста централизованной власти, сохранения частной жизни без эффекта “атомизации” общества — той проблемы, которую “до настоящего времени не смог решить западный мир”. Спасительный ответ, который должен был дать русский крестьянин всему миру, заключался в коллективном производстве, соединенном с защитой прав и свобод индивидуума, тех прав и свобод, к которым не имели симпатий ни Маркс, ни Кабе, ни Луи Бланш. Верно было то, что крестьянская община оказалась недостаточной для спасения самой России от кошмара византийства, или монгольского ига, или розг немецкой бюрократии и царского кнута. Но, вооружившись западными научными технологиями, несломленный русский мужик еще продемонстрирует миру урок социальной организации. Русский популизм, сентиментальный или реалистический, в основном обязан своим появлением герценовскому необоснованному оптимизму, которым тот утешал себя.
Герцен направлял острие своей критики на правых и левых, и они отвечали ему отлучениями. Правые отвергали его как критика основ церкви и государства, левые, в частности, новое молодое поколение русских революционеров, видели в нем слишком богатого, цивилизованного, элегантного, любующегося собой скептика-дворянина, который устроил уютную жизнь на Западе, делавшую невозможным сопереживание столь непохожей суровой реальности России. В нем также усматривали угрозу, так как герценовская предрасположенность к разочарованию и даже цинизму могла ослабить движущие силы революции и способствовать ироническому и даже театральному отношению к действительности, в то время как серьезно настроенным людям необходимо было принять решение, на чьей они стороне, не обращая особого внимания на проблемы личной совести и сомнения. Герцен отвечал, что организованное хулиганство и нигилизм не решают проблемы. В одном из своих последних эссе он вывел ряд “новых людей.” “Новое поколение” обвиняло “старое” в лицемерии: вы лицемеры, мы циники, вы говорите как моралисты, мы должны говорить как бунтари, вы были вежливы с сильными и грубы со слабыми, мы должны быть грубы ко всем. Вы кланялись без чувства уважения, мы будем пробираться и толкаться без извинений.
В целом, победили тоталитарные оппоненты Герцена справа и слева. Капризом истории (одним из тех, которые сам Герцен так любил описывать) можно считать тот факт, что на основе одной или двух восторженных цитат из Ленина он был канонизирован в своей родной стране в качестве священного основателя новой жизни, будучи при жизни врагом власти, самым решительным (и проницательным) оппонентом множественных коммунизмов своего времени, противником всех догм, провозгласителем безнравственности лозунга во здравие народа (сравнимого со здравицей монархам), утверждавшим, что идеал, над которым запрещено смеяться, не есть идеал вовсе. Ирония заключается и в том, что Герцен личностно и политически выступал против Маркса и “марксоидов” (как он их называл) и был сам развенчан последними. “Нигилисты” 1860-х годов и социалистические писатели позднейшего времени были более последовательны и честны в своем отношении к Герцену, когда атаковали его за либеральные намерения. Их подозрения оказались обоснованными, ибо Герцен любил стиль и дух свободных человеческих существ. Он ценил такие качества как темперамент, оригинальность, эстетическое чувство, даже когда они обнаруживаются в олигархиях и аристократиях. Ему не были симпатичны массы угнетенных как таковые, его беспокоило только возмущение и желание справедливости. Особо близкими Герцену были человеческие качества, которые редко обнаруживают массы: развитое воображение, спонтанность, человечность, цивилизованные реакции, естественная щедрость, смелость, широкие горизонты, инстинктивное понимание индивидуальной свободы, ненависть ко всем формам рабства, произвола, унижения и деградации. Он превозносил вышеперечисленные характеристики, где бы они ни проявлялись, даже в среде угнетателей. Он отрицал политические формулы и генерализации, какими бы освященными они ни были в контексте мученичества борцов за дело, которое он считал собственным. Он повторял вновь и вновь, что слова и идеи не могут быть заменителями опыта, что жизнь богата исключениями, которые опровергают самые совершенные правила и системы. Но в случае с Герценом, данный подход не привел к самоустранению такого же типа, как консерватизм Юма и Багета. Его взгляды соединялись с нетерпеливым и эмоциональным бунтарским темпераментом, который и сделал Герцена редким типом мыслителя — не фанатичного революционера, готового к насильственным переменам, но не во имя абстрактных принципов, а ради искоренения реально существующих несчастий, несправедливости, конкретных негативных условии, о невыносимости которых человек всегда знал и которым нравственно обязан сопротивляться. Отталкиваясь от этого четко заданного эмпирицизма, обусловленного влиянием мысли Гегеля, Герцен отвергал метафизические догмы гегелевской системы и формулировал тезисы, оригинальность которых полностью осознана только в настоящее время. Герцен постулировал принципиальную неразрешимость великих основных проблем, которые извечно волнуют разум человека. Он заявил, что все истинные вопросы неизбежно конкретны и могут быть поняты только в конкретных контекстах; что общие проблемы, такие как: “В чем заключается цель (или смысл) жизни?”, или “Что заставляет природные события совершаться так, как это происходит?”, или “ Какова схема истории?”— не могут быть разрешены, не потому, что они слишком сложны, а человеческий интеллект слишком беден и ограничен, а потому, что вопросы неправильно поставлены, что цели, схемы, смыслы, причины различаются в зависимости от ситуации, а также видения и нужд самого вопрошающего, и что все эти проблемы могут быть правильно сформулированы, если условия их бытования правильно поняты. Герценовское понимание данного факта позволило ему стать предвестником основных линий философского развития в XX веке. Оно свидетельствует о его принадлежности к числу философских гениев.
В отличие от вдохновленных герценовской мыслью революционеров, Герцен никогда не забывал о реальности человеческого существования и конкретных проблем, которые могут остаться незамеченными в среде статистических генерализаций. В его размышлениях о том, чем живет человек, мало абстракций и обобщений и много живого, трехмерного, всестороннего восприятия реального характера аутентичных человеческих существ с их практическими нуждами, стремящихся к достижимым человеческим целям, пребывающих в ситуациях, которые легко представить. В своем анализе Герцен использует русский язык с виртуозностью, которую ни один перевод не в состоянии передать. Неслучайно Достоевский признал в нем поэта.^[1] Эссеист, агитатор, публицист, революционер, романист, автор по крайней мере одного произведения, претендующего на звание гениального, Герцен занимает уникальное и неоспоримое место не только в истории русской литературы, но и в истории самой России (как предсказал его друг, критик Белинский, когда обоим было не более тридцати). Но работы Герцена заслуживают быть прочитанными за пределами России, и исключительно ради его этических и политических идей. Многие из его предсказаний были опровергнуты последующими событиями, а его собственные проекты решения насущных вопросов могут быть охарактеризованы как утопические, так как никогда не были воплощены в жизнь. Но мысли Герцена остаются оригинальными и захватывающими сегодня, как и столетие назад, когда они были впервые произнесены, а их актуальность для современности, кажется, еще более очевидна, чем для его собственного времени.