Неразрешенный национальный вопрос явился одним из структурных кризисов, приведших в 1917 г. к коллапсу Ancien régime. Самодержавное государство оказалось не в состоянии свести экономически и социально гетерогенные территории империи в гомогенный имперский союз. Положим, что царское правительство и сделало ставку на имперский национализм как элемент стабилизации власти (с 1863 г., более активно – с 1881 г.),^[1] однако не заменило им полностью традиционный имперский патриотизм, который сохранялся в стратегическом арсенале внутренней политики режима фактически до февральской революции 1917 г.^[2] Вплоть до своего падения царизм не смог легитимировать себя ни через “российскую”, ни, тем более, через “русскую” нацию. Царизм боялся тех последствий демократизации и массовой политической активности, которые стали следствием базовых процессов модернизации, таких как освобождение крестьян, коммерциализация сельского хозяйства, индустриализация, урбанизация, расширение системы образования и рост коммуникативных структур. Эти процессы сопровождались повышением социальной и национальной динамики, характерным и для русского населения, и для нерусских народов Российской империи. В результате национального пробуждения нерусских этносов возник большой конфликтный потенциал.^[3] Нерусские этносы “открыли” свои нации, создали, зачастую в противовес самодержавию и русским, свои традиции и национальные образы, которые нашли выражение в коллективных символах и ритуалах.^[4] Национализм, таким образом, является и продуктом и, одновременно, инструментом социальной мобилизации, политической активизации, более интенсивной коммуникации и повышенной интеграции.^[5]
Настоящая статья имеет целью исследовать с одной стороны, утверждаемую во многих классических макроисторических исследованиях взаимообусловленность либерализма и национализма,^[6] а с другой, представить доказательства того, насколько русский национализм был (если он вообще был) широко распространенным, формирующим идентичности феноменом, — и все это за рамками достаточно хорошо изученных столичных городов или горячих точек этнических конфликтов на периферии Российской империи. Таким образом, статья представляет собой вариант региональной истории, исходящего из того, что “... попытки разностороннего восприятия локальных обществ ведут к лучшему их пониманию. А чем лучше мы поймем локальные образования, тем точнее мы сможем описать всю российскую совокупность в целом, всю империю.”^[7]
В центре моего исследовательского интереса находится г. Саратов. По данным переписи населения 1897 г., в которых, однако, указано не этническое происхождение или принадлежность населения, а родной язык, из 2,4 млн. жителей Саратовской губернии 74,7 % были русскими и 6,4 % украинцами. К ним добавлялись компактно расселенные неславянские этносы: немцы, мордвины и чуваши (по 7 %), а также татары (ок. 5 %). В самом губернском городе проживали 89,71 % “русских” (среди них 0,84 украинцев и 0,11 % белорусов), 1,26 % поляков, 6,1 % немцев, 1,25 % татар, 0,94 % евреев и 0,74 % представителей прочих этносов.^[8] По прагматическим соображениям мой анализ концентрируется на четырех выборах в Государственную думу, состоявшихся между 1906 и 1912 гг., т.е. на фазе крайней политизации и интенсивной коммуникации как на уровне клубной, так и на уроне массовой общественности.^[9] При этом исследуется в основном город Саратов, потому что, во первых, он был признанным центром либерализма в губернии; во-вторых, в городе в течение всего рассматриваемого периода была высокая степень концентрации прессы, в то время как в уездных городах (например, в Балашове) ежедневные газеты выходили с перерывами;^[10] в-третьих, можно предполагать в Саратове бóльшую восприимчивость к националистическим паролям, чем в сельской местности, ввиду плотности коммуникации, социальной стратификации и образовательного уровня; и, наконец, в-четвертых, предвыборные кампании, а с ними и конфронтации представителей различных политических убеждений, были здесь особенно интенсивными.
Итак, я буду продвигаться по четырем обозначенным мною координатам: Саратов, саратовские либералы, коммуникативный базис (пресса) и национализм. В заключительной, пятой части статьи, будут подведены итоги и представлена одна из возможных исторических альтернатив национализма на периферии Российской империи.

Саратов

Саратов принадлежал к самым крупным городам империи: в 1897 г. он насчитывал 137.147, а в 1912 г. уже 229.221 жителей. В сословном отношении (1912 г.) 3,35 % саратовского населения приходилось на дворян, 0,81 % на духовенство, 1,33 % на разночинцев, 2,9 % на почетных граждан, 1,52 % на купцов, 28,8 % на мещан, 11,45 % на ремесленников, 40,27 % на крестьян, колонистов и казаков, 9,04 % на солдат и бывших военных, и 0,53 % на иностранцев и инородцев.^[11] Транспортная артерия Волги, а также проходящая через Саратов Рязанско-Уральская железная дорога делали город важным пунктом транзитной торговли (прежде всего зерновой и масличной).
Не в последнюю очередь благодаря тому факту, что многие ссыльные избирали Саратов местом поселения, город имел репутацию “демократического,” или “оппозиционного,” центра. Не позднее 1890-х гг. Саратов превратился в теплицу либеральной и социалистической мысли.^[12] В одном из отчетов МВД 1902 г. было замечено, что Саратов имел наиболее многочисленный радикальный элемент среди всех земств страны.^[13] Земский либерализм распространялся здесь с начала 1890-х гг. К его известным представителям принадлежал бывший уездный предводитель дворянства Балашовского уезда, председатель Губернской земской управы и член “Союза освобождения”^[14] Н. Н. Львов, а также С. А. Унковский, С. М. Котляревский и А. Д. Юматов, имевшие опору в Балашовском уезде. Кроме того, можно назвать многих жителей самого губернского города, прежде всего представителей свободных профессий адвокатов А. М. Масленникова, А. А. Токарского и В. Н. Поляка. Они не только принимали участие в банкетной кампании конца 1904 — начала 1905 гг.-, но и вошли в состав членов “Союза союзов”.^[15]

Саратовские либералы

“Партия народной свободы”, более известная как “Конституционно-демократическая партия” или, сокращенно, “КД”, имела три источника, которые лежали в основе ее формального основания в октябре 1905 г.: земский конституционализм, “Союз освобождения” и “Союз союзов”.
Программно кадеты принадлежали к классическим представителям либерализма в России. Комплекс их идей включал такие постулаты как а) право на личное самоопределение, основанное на здравом смысле, правах человека и гражданина, т.е. на свободе индивидуума по отношению к государству; b) контроль за политической властью при помощи конституции; c) принцип разделения властей; а также d) обеспечение саморегулирования экономики на основе закономерностей рынка.
Осуществление главных политических, социальных и экономических требований партийной программы кадетов оказалось геркулесовой задачей, выполнение которой было заведомо малоуспешным. Среди провозглашенных ими требований были: гарантия основных и гражданских прав, а также создание конституционного и правового государства; решение аграрного вопроса и введение восьмичасового рабочего дня^[16] для рабочих; равноправие нерусских этносов, что означало их эмансипацию.^[17] Наименее успешными оказались попытки кадетов изменить положение дел в социальной сфере. Этой партии была свойственна претензия на “надклассовость”, т.е. кадеты не желали ассоциироваться с каким-то конкретным социальным слоем и представлять только его интересы, а потому называли себя “всенародной партией.” Выступая в защиту интересов рабочих и крестьян, они должны были также учитывать интересы работодателей и землевладельцев. Не преследуя политики частных интересов, кадетская партия действовала как “честный маклер”, который вынужден учитывать “государственные” интересы.
Преследуя цели практической политикой, кадеты вынуждены были, по меньшей мере в двух пунктах, отойти от базовых идеологических целей либерализма. Во-первых, они отказались от принципа саморегулирования экономики на основе закономерностей рынка, настаивая на ведущей роли государства как важного инвестора и двигателя экономического развития. Без интенсивного вмешательства государства, считали кадеты, Россия не сможет преодолеть индустриальную отсталость (догоняющая индустриализация); кроме того, государству отводилась роль гаранта рабочих интересов в переговорах о тарифах и рабочем времени (например, при помощи законодательных предписаний). Несмотря на свое критическое отношение к автократии, кадеты видели в государстве важный фактор модернизации.^[18] Во-вторых, они не были рьяными защитниками индивидуальной собственности: для реформирования аграрного сектора^[19] кадеты не останавливались перед конфискациями без соответствующих компенсаций. Это означало нарушение либерального кредо нерушимости договора.
В результате, стремясь быть партией “всего народа”, а не только части цензового общества, кадеты оказались между всеми стульями.^[20] Этим они сеяли раздражение и недовольство не только среди фабрикантов и землевладельцев. Поддержка кадетов среди рабочих, а тем более среди крестьян, которые были намного важнее в контексте выборов в Государственную думу, т.к имели гораздо больше избирательных голосов и выборщиков, была незначительной. Крестьянство не верило в политическую компетентность кадетов при решении рабочего вопроса. Более радикальный план аграрного закона, так называемый “Проект 104 депутатов”, представленный трудовиками в I Думе, скорее соответствовал интересам крестьян, чем противоречивые предложения КД по решению этой комплексной проблемы. Недостаточно реалистичная позиция кадетов в аграрном вопросе привела к политическому провалу. Она стоила партии парламентского большинства и лишила ее массовой крестьянской поддержки. Кадеты остались исключительно городским феноменом.
Осенью 1907 г. апория кадетов стала очевидной. Они осуждали политику бойкота и обструкции социалистических партий и объявили себя сторонниками активного участия в парламентарной законодательной деятельности. И хотя это решение партии кадетов означало по сути капитуляцию перед Ancien régime, другого выхода для нее не было. Спустя всего два месяца после Выборгского манифеста кадеты решились на смену стратегического направления, на которое не повлиял и Столыпинский coup d'état 3 июня 1907 г. и который определял их политическую тактику вплоть до падения самодержавия. Новым лейтмотивом деятельности партии стало упрочение объявленных по Октябрьскому манифесту прав и свобод. Тем самым была проведена граница между кадетами и левыми. Требовалось избегать конфронтаций с режимом. Трансформация политической системы в направлении парламентарной демократии стала конечной целью кадетов. “В пределах политической законопослушности” — так звучала заповедь дня.^[21] Однако, даже этот, сохраняющий дистанцию в отношении самодержавия курс, не помешал Сенату в середине февраля 1908 г. окончательно отказаться от легализации КД. Партия существовала на условиях полулегальности: не разрешена, но и не запрещена. С полной уверенностью можно утверждать, что решительная оппозиция без каких-либо уступок означала бы для кадетов запрет партии и ее конец.^[22] Затянутые в этот корсет, кадеты играли роль лояльной парламентской оппозиции.^[23]
В Саратове партийный комитет КД сформировался 1 ноября 1905 г.^[24] В начале января 1906 г. саратовские кадеты насчитывали 400 членов (всего по губернии 700), а уже в сентябре — 432.^[25]
Кадеты были “партией буржуазной интеллигенции”.^[26] Судя по 116 известным мне именам саратовских кадетов, можно сделать следующее заключение об их профессиональной деятельности: многие из них принадлежали к свободным профессиям, прежде всего к адвокатам и юристам (10,34 %), инженерам (4,31 %), врачам (7,76 %) и ветеринарам (2,59 %), некоторые были чиновниками (6,9 %). Кроме журналистов (5,17 %) к перечисленным профессиям добавлялись еще государственные, муниципальные и частные служащие — торговые (6,03 %), конторские (0,86 %), железнодорожные (3,45 %), страховые (1,72 %), городские и земские (совместно 10,34 %). Если к ним добавить еще таких квалифицированных служащих, как агрономы (0,86 %), бухгалтера (3,45 %) и учителя (1,72 %), то процент служащих среди членов саратовской партии Народной свободы составит 27,43 %. Замечателен, кроме того и довольно большой процент фабрикантов среди кадетов Саратова (7,76 %), а также купцов и торговцев (12,93 %),^[27] что плохо гармонирует с традиционной характеристикой кадетов как партии профессоров и интеллигенции (прежде всего представителей свободных профессий).
По своей социальной структуре и участию в многочисленных ассоциациях, а также в органах городского и земского самоуправления, саратовские кадеты могут быть охарактеризованы как местная элита (“знатные люди“), имеющая глубокие корни в местном обществе. Как все это тесно переплеталось с внутригородской коммуникативной сетью, основанной на “face-to-face“-отношениях и многократном членстве в объединениях, можно проиллюстрировать на примере юриста А. А. Токарского. После окончания учебы и работы у известного петербургского адвоката В. Д. Спасовича он переселился в 1877 г. в Саратов, где скоро приобрел широкую репутацию замечательного адвоката благодаря своей профессиональной компетентности. Токарский избирался в Саратовский совет присяжных поверенных и был членом различных объединений: “Общества любителей изящных искусств”, “Общества естествоиспытателей”, “Санитарного общества”, “Саратовского общества вспомоществования нуждающимся литераторам”, “Саратовского коммерческого собрания” и “Общества вспомоществования недостаточным молодым людям, стремящимся к высшему образованию”. Он многократно баллотировался в Городскую думу, в которую и был избран в 1905 г. от Саратовского коммерческого собрания. В 1906 г. город направил его в качестве депутата в I Государственную думу.^[28]
Структура элит имела и другую сторону: локальный партийный комитет действовал скорее как избирательное объединение. Его члены не были активны на постоянной основе и как целое вряд ли могли претендовать на статус действительной партийной организации.^[29] Организационная недостаточность относилась к специфическим чертам кадетов. Местные партийные комитеты обладали большой автономией, прежде всего, в вопросах партийной тактики.^[30] Перманентные контакты между центром и периферией отсутствовали, и даже между губернским партийным комитетом и местными отделениями проходил спорадический обмен информацией. Мораль плательщиков партийных взносов оставляла желать лучшего — платили неаккуратно.^[31] Между тем, закат партийной организации ни в коем случае не был исключительно элитарной структурной проблемой, а явился в большей степени следствием нападок государства. Ввиду административных репрессий, которые выражались также в форме “профессиональных запретов”, т.е. увольнений людей из-за их партийной принадлежности,^[32] не удивляет тот факт, что количество членов кадетской партии уменьшалось, а ее базис подвергся коррозии из-за растущей апатии, индифферентности и отсутствия интереса у электората.^[33] Многие опасались негативных последствий, которые могло заключать в себе членство в партии, и предпочитали оставаться анонимными сочувствующими. Такие люди иногда даже жертвовали деньги в партийную кассу, но не вступали в партию официально, не выполняли никакой партийной работы и потому назывались “никодимами”.^[34] С 1908 г. о кадетах в Саратове практически уже не было слышно. Если иметь в виду. что в последнее пятилетие перед началом Первой мировой войны костяк губернского партийного комитета кадетов составляли только два десятка человек, то многое из истории саратовской КД этого периода не покажется нам удивительным. От недостатка людей страдала партийная деятельность. Немногим оставшимся активистам с трудом удавалось совмещать профессиональную деятельность и личную жизнь с партийной работой, работой думскими гласными, участием во фракциях и комиссиях и т.п. В следствие такой многократной занятости присутствие кадетов, к примеру в Городской думе, было чрезвычайно малочисленным. В этом муниципальном органе управления они должны были, находясь и без того в меньшинстве, постоянно считаться с неизбежными поражениями в голосованиях. Если же разница в голосах была незначительной, то на сцене появлялось третье “действующее лицо” — общественное мнение, критиковавшее кадетов за отсутствие должной мобилизации сил.^[35] Однако, несмотря на неутешительные прогнозы о постепенном вымирании партии, ведущий член ЦК кадетов П.Н. Милюков представил весной 1914 г. более чем позитивную картину: хотя и критикуя административный нажим, Милюков констатировал организационное возрождение партии в провинции и растущую симпатию к ней у населения на выборах в IV Государственную думу.^[36]
Саратовские кадеты ощутили последствия своей политической тактики легальной парламентской оппозиции сразу же и в полной мере при выборах в Государственные думы. Триумф КД на выборах в I Государственную думу, когда их общественные собрания очень хорошо посещались,^[37] обернулся на выборах во II Думу жестоким поражением. Вместо 45 они выставили только 14 выборщиков (всего 154). В губернском городе кадеты потерпели абсолютное фиаско: из 80 местных выборщиков только 6 представляли кадетов. Однозначными победителями стали социалистические партии.^[38] Также и внутри партии новый курс, направленный на приспособление, привел к негативным последствиям: некоторые известные кадеты отреагировали на него выходом из партии (например, Ф. А. Березов, присоединившийся затем к трудовикам).^[39] Ситуация оказалась проблематичной для КД еще и в том смысле, что они не смогли компенсировать потери в своем левом крыле ростом правого крыла. Консолидации не состоялось. Совместные акции с прогрессистами не выходили за рамки избирательной кооперации и связанных с ней переговоров. При этом всегда находились многочисленные голоса, предостерегавшие от тесной связи с прогрессистами, которая, по их мнению, могла привести кадетов к потере собственного лица.^[40] Одновременно саратовская организация потеряла одного из своих лучших членов, адвоката и депутата III Государственной Думы А. М. Масленникова, который, критикуя политическую тактику думской фракции кадетов, перешел в ряды прогрессистов.^[41]
Введенное после столыпинского государственного переворота избирательное право принесло кадетам почти исключительно убытки.^[42] Тем не менее, их шансы на победу увеличились в городах, которые оставались или снова выдвинулись как оплот либерализма.^[43] Саратовский партийный комитет высказался в связи со столыпинским государственным переворотом против бойкота объявленных новых выборов, но одновременно поддержал идею публикации призыва.^[44] До начала Первой мировой войны саратовские кадеты оставались противниками как положений 3 июня, так и существования режима усиленной охраны.^[45] Их целью как в 1907, так и в 1912 г. было объединение всех конституционных сил в борьбе с “реакцией”.^[46]
Административные махинации и вмешательства во время избирательных кампаний привели также и в Саратове к тому, что равенство шансов не соблюдалось: прокламации конфисковывались, расклеивание плакатов всячески затруднялось, избирательные мероприятия со ссылкой на чрезвычайное положение или вообще не допускались, или по необоснованным причинам преждевременно разгонялись, избирательные списки конфисковывались.^[47] Саратовский губернатор А.П. Столыпин распорядился, чтобы в день проводилось не более одного предвыборного собрания. Его последователь на губернаторской должности, граф Татищев, разрешил в конце мая 1906 г. проведение двух предвыборных собраний в сутки. Дальнейшим ограничениям подверглись условия пропаганды кадетов после третьеиюньского переворота.^[48] Обзоры избирательной кампании в прессе нередко вызывали вмешательство полиции и цензуры.^[49] Акции ведущих партийных членов контролировались тайной полицией,^[50] они подвергались судебным обвинениям (например, в связи с подписанием Выборгского манифеста), что в, свою очередь, могло привести к значительным денежным или тюремным штрафам.^[51] Кроме того, они лишались не только своих мандатов в Государственной Думе и пассивного избирательного права, но и частично права участия в качестве ораторов на избирательных мероприятиях. В Саратове кадеты вынуждены были отказаться от замечательных риторов, чрезвычайно популярных адвокатов А. А. Токарского и В.Н. Поляка.^[52] Партийная пресса подвергалась как различным судебным обвинениям, так и частичному закрытию по распоряжению властей, которые не утруждали себя лишними церемониями.^[53]
Кадеты проявили тактическую ловкость, оперативно перестроив партийную работу, используя для этого различные общественные организации в качестве замещения своих партийных ячеек: от “Народных университетов”, политических клубов (таких как “Общество распространения демократических идей”),^[54] до Городской думы^[55] и “Общества обывателей и избирателей”.^[56] Таким образом они пытались не только расширить свою собственную базу, но и одновременно обойти административные препоны. Основанное в мае 1908 г. по образу и подобию петербургского, “Общество обывателей и избирателей” насчитывало 120 членов и развило большую активность^[57] в публичном обсуждении различных вопросов, связанных, прежде всего, с коммунальной политикой.^[58] Идеологическое кредо общества, выражавшее не только идею права на гражданское самоопределение, но и на политическую эмансипацию, звучало так: “силой просвещения мы, обыватели, превратимся в граждан”.^[59]
Групповой портрет шестнадцати лиц из руководящего звена общества объясняет взаимозависимость различных внутригородских коммуникативных сетей и позволяет сделать вывод о том, что общество существовало в леволиберальной среде. Анализ профессиональной структуры свидетельствует о том, что его члены имели высшее образование: среди них было 4 инженера, 3 ветеринара, пара врачей, два юриста и квалифицированные городские служащие (например, думский секретарь, ставший позднее директором банка). Сюда добавлялись два купца и один учитель. По крайней мере девять человек номинировались как “новодумцы” во время городских выборов. Заключительным штрихом в нашем групповом портрете может стать партийно-политическая шкала: рядом с октябристом, прогрессистом и трудовиком находились шесть представителей кадетов. Это наводит на мысль о том, что “Общество обывателей и избирателей” выступало в качестве регулярно действующей “агентуры” “новодумцев” (кадетов), пропагандирующей их идеи. Заметное место ассоциации в рядах общественности обеспечивалось превосходными контактами члена правления Н. Н. Сиротинина с местной прессой. Сиротинин и сам являлся сотрудником леволиберального “Саратовского листка”.^[60]

Основы коммуникации: саратовская пресса

История успеха национализма немыслима без общественности, дискурса и средств коммуникации (mediale Vermittlung). Содержание коммуникаций на уровне состязательной общественности ускользает от нас, если мы не располагаем самоописательными источниками, такими как, например, дневники, воспоминания и т.д. В этом случае остается прибегнуть к помощи прессы, формирующей общественное мнение. Ввиду жесткой превентивной цензуры за пределами обоих столичных городов пресса в России была в немалой степени ограничена вплоть до выхода “Октябрьского манифеста” 1905 г. И позднее полной свободы печати не существовало. Тем не менее в провинции имелось больше возможностей для развития либеральной и, в некоторой степени, социалистической прессы.
Экспансия прессы может рассматриваться как индикатор роста и расширения общественной коммуникации: если в 1840 г. в России печаталось 111 периодических изданий, то в 1912 выходило 1.293 ежедневные газеты и 1.656 еженедельных изданий (в т.ч. журналов). На рынке прессы, безусловно, доминировали обе столицы, но уже не так отчетливо, как до 1870 г., когда Москва и Петербург поставляли свыше 50 % всех периодических изданий.

Таблица 1. Динамика роста саратовской прессы

<img src=http://abimperio.net/pics/lutz2000.jpg>

Таблица показывает, сколько периодических изданий было заявлено и сколько реально выпущено (по пятилетиям).^[61] Саратовский рынок прессы оставался до 1905 г. незначительным и легко обозримым. Лишь единицы объявляли о регистрации какого-либо периодического издания в Главном управлении по делам печати. Обязательные критерии, включая связанные с ними финансовые затраты, были пугающими; тем не менее, можно проследить дифференциацию рынка периодики параллельно растущей гетерогенности читателей.^[62]
В 1865 в Саратове выходили три газеты и один журнал. В 1880 гг. к ним добавилась еще одна газета.^[63] В 1900 г. в городе имелось четыре ежедневных газетных издания и семь журналов. Радикальный поворот произошел в ходе российской революции 1905 г. В 1910 г. в Саратове выпускались восемь газет и десять журналов, два года спустя уже 18 газет и 11 журналов.^[64] Эти цифры показывают, что, во-первых, Саратов вписывается в наблюдаемую по империи тенденцию роста прессы, а во-вторых, судя по количеству, журналы не уступили еще места газетам, т.к. в последнем предвоенном десятилетии в городе выходили 40 ежедневных газет и 42 еженедельника и журнала. Так или иначе, газеты пользовались успехом в результате изменения привычек читателей и формирующейся потребности получать оперативную информацию. Одновременно газеты способствовали нивелированию культурных различий между центром и периферией, поскольку пресса предъявляла к читателю одни и те же требования вне зависимости от места его проживания.
Хотя в 1897 г. в Саратове умели читать только 65.-830 жителей, т.е. 48 %,^[65] можно уверенно говорить о том, что в начале ХХ века в провинции издавалось, и соответственно, читалось с каждым годом все больше и больше ежедневных газет. Это можно считать следствием улучшенной образовательной системы, технических инноваций и изменившихся политических условий. Здесь конституируется политически мобильная и активная общественность. Не удивляет в этой связи тот факт, что с начала ХХ в. и особенно после октября 1905 г. ежедневная пресса играла немалую роль в формировании различных политических фракций и отражении их деятельности.^[66]
В Саратове обе ведущие ежедневные газеты, “Саратовский листок” и “Саратовский дневник”, были тесно связаны с либеральным лагерем.^[67] Это демонстрирует, например, лозунг главного редактора “Саратовского листка”, который собирался “пробуждать общественное самосознание” и воспитывать в читателях критически настроенных представителей общественности.^[68] После того, как в июне 1901 г. среди издателей газеты появляется Н. Н. Львов, “Саратовский дневник” стал ориентироваться на представления критической и прогрессивной интеллигенции и “освободительное движение”, отстаивая главное требование последней (Конституцию) в написанных эзоповым языком статьях.^[69] В начале 1907 г. “Саратовский дневник” был запрещен.^[70] Но и его последователь, “Саратовский вестник”, принадлежал к либеральному лагерю.
Как тесно были связаны крупнейшие и влиятельнейшие саратовские газеты с леволиберальным лагерем, стоящим близко к КД, иллюстрируют не только многие сообщения в них о деятельности местной партийной организации кадетов, но и полемика с редакцией консервативной газеты “Голос правды”. Тот факт, что три ведущих сотрудника “Саратовского листка” и один сотрудник “Саратовского дневника” были номинированы от кадетов как выборщики Государственной думы в 1906 и 1907 гг., является еще одним подтверждением либеральной ориентации этих периодических изданий.^[71]
Собственному партийному печатному органу КД, “Народной Свободе”, было суждено просуществовать недолго: он появился в начале ноября 1906 г. и был закрыт в середине февраля 1907 г. Стоимость (всего 2 копейки) и тираж в 2.000 экземпляров способствовали его широкому распространению. Выходившая трижды в неделю газета пользовалась популярностью у кадетов в ходе выборной кампании во II Государственную Думу. Неудивительно поэтому, что ее редакторы принадлежали к местной партийной элите. Кроме того, наличие среди издателей П. С. Токарской, супруги A. A. Токарского, стало примером вхождения женщины в мир прессы, принадлежащий доселе исключительно мужчинам. В целом же это еще одно доказательство тесного переплетения общества и прессы. Другими, близкими к КД органами печати были “Царицынский вестник”, а также немецкоязычные “Saratower Deutsche Zeitung” и “Deutsche Volkszeitung”.^[72]
В конце 1903 г. периодическая печать Саратова пополнилась квази-социалистической газетой “Приволжский край”. Среди 40 авторов, которые более или менее регулярно писали для этой газеты, были четыре кадета, в том числе упоминавшийся выше В.Н. Поляк. Легализованная после Октябрьского манифеста 1905 г. социалистическая пресса играла в Саратове побочную роль. Как социал-демократические, так и социал-революционные органы “Воля”, “Голос деревни”, “Народный листок”, “Волна”, “Рабочий”, “Рабочая жизнь” и “Заря” выходили только в очень недолгий период времени в 1906/7 гг., после чего все они были запрещены цензурой. Схожая судьба постигла и умеренно-социалистическую газету “Трудовик”. В Саратове не наблюдалось в 1912 г. нового подъема социалистической прессы, как это произошло в обоих столичных городах.
Праволиберальный, или умеренно консервативный лагерь должен был обходиться без собственного печатного органа вплоть до осени 1905 г. Стоящий близко к октябристам “Голос правды” стал выпускаться с августа 1906 г. под новым названием “Волга”, не в последнюю очередь благодаря щедрым пожертвованиям ведущих представителей местных промышленников и торговцев. Несмотря на большой для провинции тираж (свыше 6.000 экземпляров), газета не была самофинансирующейся и зависела от периодических субсидий, поступавших через Дворянское собрание, Губернское земство и управление Рязанско-Уральской железной дороги от крупных землевладельцев-дворян, обеспокоенных аграрными беспорядками в Саратовской губернии. Деньги поступали также из “крокодилового фонда” МВД. Только в 1913 г. Губернское земство прекратило выдачу субсидии октябристской “Волге”, составлявших ежегодно 8.000 р.^[73]
По мнению близкого к кадетам городского гласного Д. Е. Карноухова, “Голос правды” принадлежал, несмотря на его значительный тираж, к изданиям, которые никто не читает. Его большой тираж объяснялся, кроме всего прочего, административным управлением прессой. Так, к примеру, даже после революции 1905 г. имелись случаи, когда земские начальники предписывали деревенским библиотекам и волостным правлениям, какие периодические издания они имеют право абонировать, а какие нет. Подписка на “Голос правды” и “Волгу”, ввиду их политической ориентации, оформлялась в первую очередь. Официально решение в пользу перечисленных газет обосновывалось их незначительной ценой (что не удивляет, если иметь в виду щедрые субсидии).^[74] Если высказывание Карноухова и не подтверждается прямо статистическими данными, факт неуспеха “Голоса правды” на саратовском рынке прессы может служить косвенным доказательством истинности его утверждения.
“Братский листок”,^[75] “Православный россиянин” и “Россиянин” были изданиями, глубоко укорененными в православии. Они выпускались по распоряжению ультрареакционера, Епископа Саратовского Гермогена и строго преследовали цель сохранения “единой и неделимой” самодержавной России. Пропагандировавшиеся на их страницах политические послания едва ли отличались от антисемитской праворадикальной программы “Союза русского народа”.
Известно, что тираж периодических изданий являлся строгим редакционным секретом. Не в последнюю очередь поэтому в расхожих справочниках информация об этом попросту отсутствует. Даже в архиве Главного управления по делам печати МВД можно встретить лишь спорадические указания. “Саратовский листок” выходил в предвоенное пятилетие тиражом между 4.700 и 7.000 экземпляров.^[76] Кажется, что эта газета, при том что я не располагаю данными по “Саратовскому вестнику”, была самой крупной среди известных саратовских периодических изданий. Ни “Саратовский дневник” (1895 г. – 1.250 подписчиков),^[77] ни “Приволжский край” (1907 г. – минимум 1.500 экземпляров),^[78] ни кадетская “Народная свобода” (по меньшей мере 2.000 экземпляров),^[79] ни “Саратовская газета” (2.700 экземпляров), ни прогрессистский “Голос Саратова” (минимум 1.000 экземпляров)^[80] не могли приблизиться к “Саратовскому листку”. Равноценным изданием была щедро субсидировавшаяся “Волга” с ее тиражом 6.000-7.000 экземпляров. В XIX в. газеты продавались в большинстве своем через абонементы. Это правило, однако, не относилось к “Волге”: 1.933 экземпляра получали подписчики и 4.213 продавалось на улицах.^[81] Повысившаяся потребность в информации в ситуации войны и кризиса, растущее число киосков и продавцов газет, а также изменившиеся культурные и правовые условия способствовали мощному увеличению уличных продаж, начавшемуся еще накануне 1905 г.
Только дешевая массовая периодика могла конкурировать с названными выше лидерами: “Саратовская почта” имела в 1913 тираж 17.000 экземпляров, а “Саратовская жизнь” 10.000 в 1914 г. Маргинально представлена на саратовском рынке печати была “плебейская” часть общественности со своим большевистским “Рабочим”, имевшим минимальный тираж 800 экземпляров. Но даже если реальный тираж этой газеты и был несколько большим, то читатели не смогли долго радоваться ее выходу, поскольку цензура запретила “Рабочего” после выхода буквально нескольких номеров.^[82]
Общий тираж саратовских газет перед началом Первой мировой войны доходил до 50.000 экземпляров, хотя немалая часть его находила сбыт за пределами города, в особенности в близлежащих уездах губернии, частично также и в других поволжских центрах, и совсем незначительное количество поступало в столицы. Приблизительный подсчет дает соотношение: одна газета на четырех жителей. При этом нужно учитывать тот факт, что один экземпляр прочитывался, как правило, несколькими людьми.

4. Национализм и либерализм

В начале ХХ в. кадеты, по сравнению с другими российскими политическими партиями, располагали, пожалуй, самой привлекательной национальной программой. Последняя признавала за отдельными этническими меньшинствами локально-культурную автономию. Для Польши предусматривалась более широкая политическая автономия, однако в пределах российских границ.^[83] Тем не менее, формулировки §§ 24 и 25 партийной программы по вопросу автономии, которые в 1905 году выглядели прогрессивно и отвечали задачам политической действительности, были уже шесть лет спустя атавизмом — ввиду быстрого развития национальных движений малых этносов.^[84] То, что партия КД недооценивала проблемы национализма после 1905/6 гг. и не придавала ей особого значения,^[85] имело несколько оснований. Во-первых, как мне кажется, кадеты не предполагали, что национальный вопрос может так быстро приобрести решающее значение. Они попросту недооценивали ту взрывную силу, которая в нем томилась. Во-вторых, постепенная консолидация Ancien régime и введение нового избирательного закона после третьеиюньского переворота отодвигали возможность реализации их социальной программы.
Однако, национальная проблема проникла в скором времени во внутрипартийную полемику, что называется, с черного хода. После спада революции в 1907 г. политическая жизнь стала постепенно определяться другими вопросами, среди которых была и внешняя политика. Правительство оснастило ее все возрастающим русским националистическим компонентом, преследуя цель отвлечь внимание общественности от внутриполитической ситуации в империи. Этот идеологический акцент поставил КД перед необходимостью обратиться к доселе полностью ими игнорировавшемуся сектору политической жизни.^[86] Необходимость приспосабливаться к изменившейся политической ситуации привела к тому, что прежняя интеллигентская позиция “невмешательства” и “антимилитаризма” постепенно менялась. Смена позиций КД в национальном вопросе оказалась возможной, не в последнюю очередь, потому, что представители правого крыла кадетов, как, например, П.Б. Струве, мечтали о русском национальном величии. В особенности это подтвердила статья Струве “Великая Россия: Из размышлений о проблеме русского могущества”, вышедшая в 1908 г. в “Русской мысли”, где он пропагандировал империалистическую программу, призывал к приобретению морских проливов, а также к экономическому проникновению России на Ближний Восток.^[87] Такой “национал-либерализм”, эксплицитно утверждавший гегемонию титульной нации и ни в коей мере не ставивший под сомнение идею “единой и неделимой России”, воспринимался внутри партии неоднозначно. П. Н. Милюков не признавал эту позицию по прагматическим соображениям, т.к. она могла привести к отчуждению от партии либеральных группировок нерусских этносов.^[88] Милюков, а вместе с ним и Ф. И. Родичев, И. И. Петрункевич и др. опасались, кроме того, негативных внешнеполитических последствий, ожидавших Россию с ее недостаточной военной оснащенностью и агрессивной, авантюристской и шовинистической внешней политикой.^[89]
В итоге к началу избирательной кампании в IV Государственную Думу национализм превратился в одну из центральных тем, предложенных ЦК кадетов. На совместной конференции думской фракции с членами партии из провинции в конце 1911 г. были названы четыре пункта, составившие основу избирательной платформы:

1) минимальные гарантии гражданских прав,
2) расширение местного самоуправления при одновременной демократизации избирательного права,
3) борьба против воинствующего национализма (Струве),
4) социальные проблемы, включая аграрный вопрос. Примечательно отрицательное значение, придаваемое в этих пунктах национализму — кадеты не использовали последний в качестве интеграционной идеологии с целью привлечения голосов, а как раз наоборот, выступили против шовинистического тона правительства и вторивших ему в унисон думских фракций.^[90]

Пример Саратова свидетельствует, что до начала первой мировой войны национальные пароли (этнические и государственные) не имели какого бы то ни было функционального значения для либеральной культуры. Саратовские кадеты использовали во время выборов в I Государственную Думу как многочисленные голоса этнических меньшинств, так и бойкот выборов, объявленный социалистическими партиями. За них голосовали не только поволжские татары^[91], но и саратовские немецкие колонисты, особенно в Камышинском уезде. Четырнадцать голосов от крестьянских выборщиков, полученные кадетами, следует отнести полностью на счет их привлекательной социальной программы, т.к. поволжские немцы, среди которых национальные притязания играли абсолютно второстепенную роль, желали приобрести местное самоуправление. Это требование, кстати, заметно отличало немцев-колонистов от поляков, выступавших за автономию.^[92]
Проживавшие в Самаре и Саратове немцы относились к правительству лояльно и не давали местной администрации повода для волнений. Тем не менее, властные органы считали, что среди немцев должен бродить призрак “пангерманизма”. Иллюстрацией тому служит процесс регистрации “Немецкого общества”, основанного видными саратовскими немцами. После того, как две попытки регистрации были отклонены по формальным причинам, во время третьей наружу вышли действительные основания отказа в легализации, а именно страх местных властей перед потенциалом национализма в его “пангерманистской” форме, способны, как они думали, дестабилизировать систему. Опасения администрации спровоцировала первая статья поданного немцами прошения, в которой говорилось о “сохранении, развитии и укреплении национального самосознания”. Поэтому утвержденная 4 июля 1908 г. последняя, четвертая редакция устава Немецкого общества, не постулировала ни политических, ни религиозных целей, а только культурные и экономические. В конечном итоге, успех всего предприятия нужно отнести на счет упорства и гибкости заявителей, которые не жалели ни времени, ни материальных средств для получения регистрации, и нашли возможным скорректировать изначально сформулированные цели создаваемого общества.^[93]
Предварительный анализ саратовской прессы показал, что либеральная периодика не склонна была выступать в одеяниях шовинистических идеологем. Использование этнического национализма в попытках преодоления кризиса идентичности в обществе оставалось уделом октябристских и консервативных изданий. Так, газета “Волга” выходила не только под программным лозунгом “Единство России”, но и содержала многочисленные антисемитские агрессивные пароли. Ее редактор Н. П. Тихменев разрабатывал устав “Общества изучения жидовского вопроса”. Уже одно только использования прилагательного “жидовский” позволяет сделать заключение об антисемитской направленности планировавшегося общества.^[94]
Антисемитизм был неотделимой составной частью национализма, пропагандировавшегося русскими консервативными кругами. При этом они использовали атавистический миф еврейско-масонского мирового заговора и т.п. идеи.^[95] Их целью была инструментализация антисемитизма, который имел распространение среди русского населения не в последнюю очередь благодаря религиозной пропаганде и использования в качестве интеграционной стратегии.
В связи с упомянутой выше религиозной пропагандой следует указать и на обратную взаимосвязь: характерной чертой русского национализма было отсутствие собственной символики и форм деятельности, что четко прослеживается на примерах празднования столетия войны 1812 г., двухсотлетия Полтавского сражения в 1909 г. и трехсотлетия дома Романовых в 1913 г.^[96] Он был вынужден обращаться к церковным ходам и празднествам.^[97]
К носителям и распространителям националистической пропаганды в Саратове принадлежал “Союз русского народа”, и завзятый реакционер епископ Гермоген, финансировавший праворадикальный “Братский листок”.^[98] Важнейшим досуговым форумом националистов в Саратове являлся открытый в феврале 1910 г. Русский национальный клуб, устав которого предусматривал членство только для “русских подданных” христианского вероисповедания. Направление главного удара было четко обозначено: ни иностранцы, ни евреи, ни мусульмане не были терпимы в стенах клуба.^[99] Таким образом, очевидна объединяющая нить этих группировок — антисемитизм, антиинтеллектуализм, выражавшиеся в погромах и нападениях на гимназистов, студентов и образованных людей.^[100] Еще дальше шел в своей деятельности Комитет саратовских монархистов, который угрожал весной 1905 г. адвокату Токарскому суровой расправой, в случае если он будет и дальше продолжать свои выступления против правительства, как это имело место на банкетах зимы 1904/05 гг. Ввиду таких угроз не удивительно, что квартира Токарского была разгромлена и разграблена во время погромов 19-20 октября 1905 г.^[101] Политически мотивированные нападения и покушения со стороны активистов-ультраконсерваторов не были редкостью в описываемое время: можно привести в качестве примера убийства кадетов М. Я. Герценштейна и Г. Б. Иоллоса. Саратовский “Союз русского народа” угрожал среди прочих немецким предпринимателям Шмидту, Борелю и либеральному адвокату И. К. Коссману.^[102] В целях прекращения еврейских погромов ведущие саратовские кадеты не только встречались с губернатором во время выборов в I Государственную думу, но и организовывали с этой целью мероприятия совместно с другими партиями, объединениями и ассоциациями, выступали с прямыми обращениями к населению.^[103]
Лидеры правых сил стремились всячески дискредитировать кадетов как “предателей отечества”. Когда, к примеру, саратовский орган октябристов, “Голос правды” приписал В. Н. Поляку высказывание: “Да здравствует свободная, великая и единая Польша”, то это было представлено националистами как осквернение святыни, поскольку в данном случае кадетам приписывалась не просто поддержка польской независимости, но и посягательство на “великую” и “неделимую” Российскую империю (имплицитно подразумевалось, что кадеты ратуют за отдачу Польше западнорусских земель, когда-то ей принадлежавших). Многое говорит о том, что Поляк никогда и не употреблял приписываемых ему слов. Во-первых, это противоречило бы программе КД. Во-вторых, ни в одной другой газете мы не находим этой формулировки. Но для тех, кто использовал этот эпизод в пропагандистских целях как оружие в предвыборной борьбе между кандидатами в I Государственную думу, было неважно, что на самом деле сказал Поляк, и высказывался ли он вообще по этому поводу: политический противник, которому вменялось в вину отсутствие патриотизма, должен был быть ошельмован при помощи обращения к русскому избирателю, к его чувству национального. Не случайно, в этом обращении разжигалась антипольская враждебность.^[104] Но можно предположить и обратное. Излагая неопытным еще избирателям свои программы, партийные кандидаты старались подробнее растолковать каждый их пункт, и даже если в центре внимания стояли насущные социальные и политические вопросы, вместе с ними освещались проблемы этнических меньшинств. Позднее, на выборах в II и III Государственные Думы, проблема национального отошла на задний план и стояла в программах, как правило, после аграрного вопроса и пункта о местном самоуправлении.^[105] Национальный вопрос играл второстепенное значение, но он незримо присутствовал в полемике, если речь шла об осуществлении принципа народной свободы, т.к. имелись в виду культурная автономия и равные гражданские права для этнических меньшинств.^[106]
В целом же, националистические лозунги имели в Саратове минимальный успех: мобилизация масс на такой основе не удавалась. Соприкоснувшиеся с социалистической агитацией рабочие не проявляли особого национального энтузиазма. Национальное “чувство солидарности” не принадлежало также и к ценностным ориентациям крестьянства — не в последнюю очередь из-за малой развитости коммуникативных структур и низкой образованности. Частичный успех национализм имел в городах, в особенности у представителей русских городских элит. т.е. у влиятельной, но в то же время малочисленной прослойки населения.^[107] Так же как и русская имперская культура, русский национализм оставался в прямом смысле слова не-популярным оружием и, следовательно был не в состоянии консолидировать An-cien régime, обеспечить его выживание. Общественный консенсус и объединение поляризованного общества не могли быть достигнуты ни в первом, ни во втором сценарии.^[108]
В Саратове отсутствовал и тот “эмоциональной национализм”, который проявился в столичной “газетной войне” весны 1914 г., подготавливавшей общественное мнение к решающей битве между германцами и славянами. Совсем наоборот, несмотря на то, что в Саратове существовали многочисленные этнические меньшинства, национализм не обнаружил здесь достаточно значительного потенциала, который бы смог привести сложившуюся систему к дестабилизации (в отличие от социального и, в особенности, земельного вопроса, имевших приоритетное значение).
Однако, буквально через две-три недели после начала первой мировой войны все эти проблемы отошли на задний план. В стране установился “гражданский мир” – феномен, характерный не только для России, но и для других государств, вовлеченных в войну. Новая ситуация кардинально отличалась от ситуации периода русско-японской войны, когда большинство участников освободительного движения отбросило патриотические лозунги, выдвинутые П. Б. Струве, К. К. Арсеньевым или саратовцем Б. А. Араповым,^[109] и потребовало свержения самодержавия, оставаясь верными своим непопулярным на тот момент убеждениям.^[110] Теперь кадеты были разделены не на оборонцев и пораженцев, но выступили в едином русле собственной концепции “государственности,” поддерживая вступление России в войну и перенос решения всех внутриполитических конфликтов на послевоенный период. В этом ключе высказались также два ведущих саратовских кадета A. A. Никонов и В. И. Алмазов: “Мы с 19 июля 1914 г. ведем борьбу не с братьями, а с ошалелыми немцами.”^[111] Саратовский адвокат октябрист И. Я. Славин отмечал в своем ежедневнике 14 августа 1914 г.: “В Саратове я нашел полное единение всех партий и газет. В пылу и чаду общего возбуждения не было ни правых, ни левых. Все были заодно ...”^[112] Имевшая широкое значение в 1905/06 гг. готовность общества к защите собственных интересов исчезла: охвативший тогда все общество консенсус, нашедший свое выражение в направленной против самодержавия революции, попросту отсутствовал в 1914 г.^[113]
Эта концепция “государственности” (vs. концепция государственного патриотизма или гражданского национализма)^[114] в условиях войны заслуживает, как мне кажется, отдельного рассмотрения, которое, к сожалению, невозможно в рамках данной статьи.

5. Итоги и альтернативы

“Сила национализма была силой общественности”.^[115] Этот тезис нельзя отнести к Саратову в последнее десятилетие перед началом Первой мировой войны по нескольким причинам.
1. Несмотря на усилия саратовского земства, предпринимаемые с 1890-х гг. для развития системы народного образования, результаты этих мероприятий были невысоки: еще в начале XX столетия Саратов находился по количеству школ в расчете на одного жителя (1:4.023) на 30 месте в списке 34 губерний с функционировавшей системой земств. Безграмотность была здесь распространенным явлением: в 1898 г. только 54,6 % саратовских новобранцев умели читать.^[116] Однако следует одновременно отметить не только значительную экспансию органов печати и увеличение их тиражей, но и рост числа библиотек, а также устройство земских читален в деревнях. Так что в Саратове ни в коем случае не наблюдалось отсутствие читающей публики и политизированной общественности.
2. Доминирующим вопросом в Саратове был социальный. Ни один другой вопрос не имел такого значения в городском дискурсе как этот. Насколько можно судить, ни одна из политических партий не пыталась всерьез использовать при решении аграрного вопроса национальные обиды и стереотипы (например, против немецкого меньшинства). Скажем, никто не выдвигал лозунг конфискации собственности немцев в пользу голодающих русских крестьян.
3. Русско-японская война и революция 1905 г. значительно расшатали патриотический “царский миф,” вследствие чего коллективная идентичность потеряла свою формирующую силу, при том что образовавшаяся “пустота” не была заполнена функциональным эквивалентом.
4. Последнее обстоятельство привело к развитию у населения региональных идентичностей. Местное общество конституировало самое себя, особенно после введения земских и городских органов самоуправления в 1864 и 1870 гг., выступая как носитель общественных изменений. Эти региональные идентичности основывались, к примеру, на противопоставлении централизованному государству и его административной интервенции в местные дела.
Бенедикт Андерсон (Benedict Anderson) ввел понятие “воображаемых сообществ” (imagined communities) и указал на предопределенный характер тех общих оснований, которые трансцендируют сельское сообщество. Переплетение таких воображаемых общих черт защищено мифом основания. Для того, чтобы коллективная идентичность могла передаваться из поколения в поколение, необходимы реконструкция прошлого или репродуцирование истории.^[117] “Культурная память”,^[118] которая хранит знание об истоках того или иного общества, отсутствовала в Саратове вплоть до 1880-х гг. Для этого Саратов попросту еще не обладал тогда соответствующими общественными условиями, а именно: критической общественностью, выражающей себя в развитой прессе, разного рода ассоциациях и профессиональных институтах, отвечающих за “привитие” идентичности. Некоторое влияние на этот процесс оказала основанная в декабре 1886 г. “Саратовская ученая архивная комиссия”.^[119] Она, в кооперации с историками, краеведами, журналистами и Городской Думой, осуществляла легитимное “научное руководство” местной культурой и историей. Так создавалась единая обязательная для всех традиция, а вместе с ней и единая культурная система. Между 1890 и 1914 годами предпринимались различные акции, направленные на укрепление региональной идентичности: празднование трехсотлетнего юбилея Саратова в 1891 г., открытие университета в 1909 г. и консерватории в 1912 г., наконец, сооружение памятника Александру II в 1911 гг. Эти праздники служили, во-первых, сплочению городского общества, во-вторых – легитимизации местных институтов и их статуса и, наконец, в-третьих – внедрению в массы определенных ценностных представлений.^[120] Передача и усвоение локальной идентичности под условным названием “саратовец” были результатом длительного культурного процесса, проходившего на двух уровнях: кристаллизация вновь сформировавшейся городской элиты, противопоставлявшей себя массе горожан, с одной стороны; соотнесение себя (города) с государством и одновременно отграничение от последнего – с другой. Несмотря на внутреннюю дифференциацию городского населения, оно выработало общую местную идентичность (“саратовец”), которая охватывала даже деревенских рабочих-мигрантов, обычно действовавших согласно традиционному крестьянскому образу мышления. Такие мигранты, когда они прибывали в отдаленные города, строили свою идентичность на основе “географической принадлежности”, как это хорошо иллюстрирует пример “землячеств”.
Несмотря на коммуникативную эволюцию, развитие новых организационных форм сферы межрегиональных коммуникаций, в России так и не состоялся прорыв к универсальному гражданскому обществу вплоть до эпохальной вехи — Октября 1917 года. Локальные партикулярные общества не превратились во всероссийское “национальное” сообщество. Поэтому здесь не было достаточно плодородной почвы для классических гражданских (буржуазных) интеграционных идеологий XIX в., таких как либерализм и национализм. Там, где последние пускали корни, они не были обязательно конгруэнтными: для большинства русских национальные цели никогда не перекрывали целей либеральных.^[121] Иначе говоря, между либерализмом и русским национализмом не было никакой взаимообусловленности (Wahlverwandtschaft).^[122]